<<
>>

ДВЕ КУЛЬТУРЫ

Проблема «Запад и Восток» теснейшим образом связана с типологией цивилизаций и культур. В первом приближении можно выделить два главных типа цивилизаций: традиционную (или добуржуазную) и либеральную (А. С. Ахие- зер). Традиционная цивилизация ориентируется на прошлое («древлее благочестие»), она статична, мало чувствительна ко времени, инерционна, подозрительна к новациям. Для нее характерно черно-белое видение мира: мы-они, доброзло, хорошо-плохо, инь-янь.

В основе традиционного общества — локализм, родовые, общинные или корпоративные ценности.

Первичный, локальный коллектив организован вокруг тотема — некоего символа, «ангела-хранителя», воплощающегося в первом лице. Характерной чертой традиционной культуры является также синкретизм, т. е. слитное, нерасчлененное восприятие окружающего, неумение различать природу и культуру, личность и группу, миф и действительность и т. д.

Полюсный, дуальный характер традиционного общества вызывает «конструктивную напряженность» — скрытый антагонизм между крайностями: низы-верхи, правда- кривда, реакция-революция. Способ разрешения противоречий в традиционном обществе — инверсия, простая смена полюсов, выражаемая, в частности, формулой «кто был ничем, тот станет всем». Эволюция такого общества — движение по кругу, цикл Вико. Главная особенность традиционного общества — сопротивление модернизации, парадоксальным образом сочетающееся с восприимчивостью к утопическим проектам переустройства, вытекающей из того же анахронизма.

В ходе исторической эволюции традиционный социум, однако, постепенно претерпевает изменения. Он усложняется, над локальными сообществами вырастает государство, возникают процессы, которые не укладываются в статику традиционных структур. На месте локальных коллективов вырастает «большое общество». Если культура традиционного социума оказывается достаточно гибкой, чтобы приспособиться к этим изменениям, то происходит переход к либеральной цивилизации. Он идет через развитие утилитаризма, кристаллизацию личности, организационную революцию, т. е. возникновение таких структур (демократических учреждений, рыночных институтов), которые становятся необходимыми социальными амортизаторами нарастающего усложнения общественной жизни. Параллельно идет формирование «срединной культуры» (выражение Н. А. Бердяева), основанной на диалоге, компромиссе, распространении научных представлений, критической рефлексии.

Фактически различие между Западом и Востоком является результатом принадлежности разным цивилизационным типам. Россия — типичное традиционное общество, не приспособившееся к «большому обществу», не справившееся с трудностями нормальной эволюции, задержавшееся в развитии. Для нее характерно извечное сопротивление модернизации, устремленность к архаичным формам застоя, отказ от сложных парадигм, антитетическое (манихейское) видение мира, в частности жесткое противопоставление правды и кривды, наших и ненаших, инверсионный характер разрешения назревших проблем.

За русским вечевым идеалом, управлением и ведением общественных дел «как-то совершенно неопределенно сообща» (К. Д. Кавелин), скрывается все та же «полюсность» традиционного общества: «соборность»-авторитаризм, чернь (грязь)-вождь (князь). Взаимоотношения этих «полюсов» тоже типично инверсионны, основаны на простой перемене мест, определяющей цикличность русской истории.

Вместо развитой стратификации либерального общества в обществе традиционного типа налицо вечный раскол — конфронтация между властью и народом, народом и интеллигенцией, внутри интеллигенции, староверами и реформаторами, православными и иноверцами, демократами и партократами, разными ветвями власти и т.

д. без конца...

В народном менталитете мир распадается на «мы» (для партии это «мы» — не род, племя, патриархальная семья, но «пролетариат», «трудовое крестьянство», «народ» и т. д.) и «они» (соответственно, для партии «они» уже не какое-нибудь соседнее «племя оборотней», но «буржуазия», «самодержавие», «мировой империализм» и т. д.). Здесь партия воспроизводила абсолютное противостояние «правды» и «кривды», культивирующееся в фольклоре и понятное самому простому и необразованному крестьянству.

Русская революция, вопреки собственным лозунгам и притязаниям, несла в себе все черты архаичности: двухполюсное видение мира, насильственные способы решения социальных проблем, все виды раскола, в том числе между властью и народом, партией и массой, интеллигенцией и крестьянством, управленческой и культурной элитой. При всем том большевизм сам был продуктом русского общества: русская интеллигенция вместо того, чтобы противостоять этому злу, культивировала его, своими «благими намерениями» прокладывая дорогу в ад. Не удивительно, что «большевики сумели объединить ту часть образованного слоя, которая оказалась способной «к тяжелейшей организационной работе».

Но большевизм все же не смог остановить маховик саморазрушения расколотого общества и сам стал его элементом.

Специфической особенностью русского общества, дополнительно затруднившей его модернизацию, стала этносоциальная пестрота империи, центробежные тенденции, приведшие к ее распаду.

Не набравшая силы и системности традиционная культура не только не в состоянии создать элементы самоизменения, но и является ломкой, подверженной деструкциям, когда происходит утрата завоеванного, откат от уже достигнутого, даже не слишком высокого уровня. Культурное разрушение приводило к появлению слоев, которые можно назвать социально-культурным люмпенством... Люмпенство — продукт расстройства общества, культурной и социальной дезорганизации.

Если либеральная цивилизация внутренне ориентирована на эволюцию, повышение эффективности деятельности, поощрение творчества личности как неисчерпаемого источника общественного богатства, то традиционная вынуждена для сохранения устойчивости вырабатывать механизмы, ограничивающие плюрализм идей, подавляющие инициативу конкретного человека, искусственно сдерживающие все инновации. Человек здесь видится источником постоянной опасности, нарушителем заведенного и контролируемого сверху порядка жизни. Его активность контролируется и подчиняется принципу «не высовывайся!».

Россия, по мнению А. Ахиезера, не принадлежит ни к Западу, ни к Востоку, ни к традиционной, ни к либеральной цивилизации, она давно застряла в промежуточном состоянии, оказавшись неспособной ни двигаться к либерализму, ни вернуться к патриархальности. Отсюда ее внутренняя конфликтность, чреватая вечным взрывом, хаосом саморазрушения, нескончаемым кризисом. М. Волошин очень точно определил эту ситуацию культурой взрыва, а Н. А. Бердяев — нескончаемым расколом.

Начавшийся как церковный, в дальнейшем раскол приобрел многие формы. Раскололось общество: на интеллигенцию и народ. Образованные люди — на тех, кто имеет власть, и тех, кто таковой лишен.

Раскололась интеллигенция — на материалистическую и идеалистическую, раскололось крестьянство — на бедноту и кулаков-мироедов, раскололось самосознание общества: одна его часть глядит на Запад, другая — на Восток. Раскололось революционное движение; раскололась личность — нет мира в душе, нет единого основания нравственности и культуры.

Мы постоянно находимся в ситуации расколотой реальности, но притерпелись к ней; либо не замечаем проявлений раскола, либо отмечаем их как дезорганизацию, иррациональность жизни, отсутствие порядка. Но это всего лишь внешняя сторона раскола, внутренняя же остается в тени. Сущность раскола — в смешении логик, отрицающих друг друга. В расколотой реальности сталкиваются системы ценностей, нравственности, понимания социальной справедливости и. т. д. Мы живем в поляризованном мире. В одну сторону он простирается вплоть до архаичных форм культуры, где господствует мифологическое сознание, идет поиск оборотней, ведьм и колдунов, где циркулируют идеи о натуральном продуктообмене, о безнравственности рыночных отношений, позорности торговли как вида деятельности, где создаются сказки о злой «воле», рассеянной в мире и реализующей себя в корыстолюбивом и алчном «начальстве», в метафизических носителях...

Никакие охранки, никакие государственные секреты, никакая государственная безопасность не могут спасти государство от самого себя, от порочности выбранного тупикового курса, от менталитета народа и неспособности элиты дать правильные ответы на вызовы истории. В России из двух зол всегда выбирались оба, а из двух плохих правителей — третий, еще худший. Российский раскол — неточное определение противостояния жалкой либеральной моськи и огромного слона, нет, мамонта, даже динозавра. Силы настолько неизмеримы, что ни реформа 1861 года, ни преобразования Столыпина или Витте, ни большевистская революция не смогли пошатнуть гигантскую глыбу традиционализма, государственного домостроя. Либерализм оказался нежизнеспособным на русских почвах, никакие новшества не осваивались обществом, не проникали в его дремучие глубины, локализуясь, в лучшем

случае, в аристократических салонах или на кухнях либеральных интеллектуалов.

Вся сложность в том, что уже давно развитие нетрадиционной цивилизации в России происходит в условиях господства традиционных форм культуры и традиционных типов цивилизационной связи между людьми. Так, развитие всегда шло «со скрипом», реформы сменялись контрреформами, «органика» общества противилась движению к «либеральной» цивилизации, очаги нетрадиционное™ были малочисленны, постоянно размывались, будь то творчество отдельной личности или деятельность целого социального слоя.

То, что происходит в российском обществе ныне и многим представляется из-за злободневности уникальным, многократно в России повторялось и, видимо, будет повторяться, удерживая страну в неолите. Общество продолжает предпочитать динозавров, по-прежнему склонно к насилию, вандализму, геноциду и, я не исключаю, суициду. Любые либеральные поползновения, к тому же неумелые, половинчатые, поверхностные, кончаются лишь ростом социальных фрустраций и стрессов. Нет абсолютно никаких оснований ожидать, что общество позволит взойти росткам нового — рынку, инициативе, конкуренции, свободе, плюрализму идей. По крайней мере, до сих пор любые — даже поверхностные — попытки преобразований терпели сокрушительный крах, а их инициаторы объявлялись «врагами народа». В условиях глубокого кризиса реализация любой, самой продуманной стратегии затруднена и главным способом преодоления катастрофы становится наименее рациональная —революция, народная смута, диктатура, «исключительные» меры, шараханье из крайности в крайность. Возникает своеобразный «замкнутый круг», обрекающий такое общество на деградацию, самопожирание, самоубийство.

Чтобы организовать предприятие, достаточно ограниченного числа людей, но для перехода общества к правовому государству, демократическим свободам, рыночному механизму во всем его объеме необходим сдвиг в менталитете миллионов людей. Нужна критическая масса населения, которая хочет реализовать себя через экономическое творчество, считает утверждаемые при этом социальные отноше-'

ния отвечающими критериям социальной справедливости. Парадокс и трагедия в том, что лишь либеральная цивилизация способна допустить плюрализм ценностей, но пока ее установление блокируется «замкнутым кругом». Традиционализм же постоянно минимизирует новшества, а значит, постоянно уничтожает ростки либеральной цивилизации, нетрадиционных типов отношений.

Если Россия по сей день гордится своей принадлежностью к Орде, если и сегодня академики доказывают величие Монгольской, то бишь русской Империи, если, памятуя это величие, ксенофобы и слышать не хотят о сближении культур, то Запад давно толкует о встрече с Востоком, даже ищет там некоторые из своих корней.

Западный мыслитель может подготовиться к этой встрече, опустившись до глубинных корней Запада. На Западе ограниченность рационализма всегда усматривалась библейской традицией. Но это нужно правильно понимать. Библейская мысль есть одна из разновидностей восточной мысли. Возведение Библии в абсолют не закрывает доступ к другим формам восточной мысли. И все же Библия — это Восток в нас самих, людях Запада. Не Библия как Библия, но Библия как явление Востока может помочь нам в преодолении греческого рационализма. Глубинный корень Запада — особое понимание Бытия, особый опыт Бытия... Основа основ, на которую указывает слово «Бытие», будет основой не только религии, но и любых возможных богов. Вот отсюда и начинается понимание возможности мировой религии. Встреча Востока и Запада зависит от понимания Бытия.

Увы, такая «встреча» все еще в будущем: слишком разнятся исторические пути, отличаются национальные мен- талитеты, ценности, цели. Как в далеком прошлом, наши курсы продолжают оставаться «параллельными»...

Вестернизация Азии всегда носила поверхностный характер: Россия, Восток, мир ислама, Индия, Китай ожесточенно сопротивлялись «тлетворным влияниям». А вот сам Запад был открыт влияниям ориенталистских культов и нетрадиционных религий — дзэн, веданта, йога, буддизм, кришнаизм, суфизм, тибетские таинства и т. д. Говорят об экспансии европейской культуры на Восток, а на самом деле сама эта культура гораздо податливее восточным влияниям, так что процесс естественного взаимообо- гащения культур в гораздо большей степени проявлялся на Западе, ослабляя противостояние. Это естественно: европоцентризм западного сознания легко совместим с его открытостью изменениям и влияниям, носящим более глубокий характер, чем вестернизация Востока. Последнее очень важно, ибо процессам взаимообогащения культур противостоят глубоко скрытые и укорененные силы человеческого подсознания.

Что до нас, то вполне можно согласиться с идеей «дурного синтеза», об уродстве которого писали И. Аксаков, Герцен, Эрн, Степун, Бунаков-Фондаминский, в последнее время — А. А. Кара-Мурза.

Бесчеловечное, узкое безобразие немецкого рейтера и мелкая, подлая фигура немецкого бюралиста давно срослись у нас с широкими, монгольскими скулами, с звериной безраскаянной жестокостью восточного раба и византийского евнуха (Герцен).

Революция — «скифская реализация безбожно-рационалистического европейского социализма» (Сте- пуп).

Сталинская индустриализация — «американский «Форд», помноженный на российскую азиатчину» (Бунаков- Фондаминский).

Россия, постоянно вроде бы выбирая между Западом и Востоком, грозит превратиться в «ни то, ни се, а черт знает что» (Кара-Мурза).

«Дурной синтез» вполне объясним: нельзя измениться, не меняясь, противясь изменениям, нельзя впрыгнуть в современность, цепляясь за «древлее благочестие». Одержимые чувством собственного превосходства, мы всегда хотели жить по-западному, усвоить достижения «прогнившего» Запада, сохраняя патриархальную структуру общества и архаическую структуру сознания.

На дне души мы презираем Запад,

Но мы оттуда в поисках богов Выкрадываем Гегелей и Марксов,

Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,

Курить в их честь стираксою и серой И головы рубить родным богам,

А год спустя — заморского болвана Тащить к реке, привязанным к хвосту.

Нельзя наводить мосты, не желая идти по ним, отказываясь меняться, тем более абсурдно заниматься вестернизацией путем противоборства, новых версий «холодной войны». С одной стороны, «так жить нельзя», с другой — в виде образца — все та же закосневшая, дремучая, только-только забеременевшая картавым дедушкой Россия.

Е. В. Барабанов:

Запад — только символ, образ, шифр Другого; по отношению к этому символическому Другому и обретают силу скрытые травмы: травма осквернения матери-Родины реформами Петра I, травма разрушенного Просвещением родового симбиоза между матерью (народом, церковью, православием) и ребенком (образованным обществом, интеллигенцией), травма сиротства, отщепенства, изгойства, бессильного одиночества вне родовой жизни. Отсюда — и классические неврозы: садистское отрицание бытия («подлинного бытия») другого, мазохистркий поиск отображения себя в другом, нарциссичес- кая самодостаточность, нетерпимость и чувство превосходства.

Апокалиптические пророчества о «закате Европы», жесточайшая критика капитализма, вскрытие «коренных противоречий», проклятья мудрецов и поэтов, анафемы пророков не ослабляли, а укрепляли западную культуру, стимулировали ее жизненный порыв, укрощали амбициозность, приучали к многомерной правде жизни. Вместо са- мовославления, присущего восточным тираниям, запад постоянно находился в состоянии самоуязвления, самобичевания, самопроверки. Вместо нарциссизма западные мыслители диагностировали социальные хвори, критиковали эпоху, оппонировали сильным мира сего. Уже в древних эллинских мистериях и германо-скандинавских мифах мы обнаруживаем идеи сложности и катастрофичности бытия, смертности героев, бренности власти, непредсказуемости судьбы. Родившаяся на Западе идея прогресса непрерывно испытывалась круговоротом времени, циклами Вико, катастрофами Кювье, брейкдаунами Тойнби, зака- тами Шпенглера. Оппонируя самой себе, европейская культура выдавливала из себя некомпетентный оптимизм, утопизм, иллюзорность. Уповать на спасение можно лишь там, на небесах, а здесь, в земном граде, уповать можно только на себя, на свои силы, свой труд и собственную стойкость. Индия увлекалась нирваной и эскапизмом, Китай возводил Великую стену, Россия надрывалась «собиранием земель», Запад же культивировал персональную активность и мужество, корректировал путь, крепил обратную связь с жизнью.

Культура Запада самокритична, иронична, здесь сильна смеховая стихия с широчайшим диапазоном самоуязв- ления — от Бранта и Рабле до Свифта и Франса. Культура России, включая ее самобичующихся — Гоголя, Щедрина, Достоевского, Белого, Платонова,— язвительна, горька, самоуничижительна, но далеко не саморазоблачи- тельна. Каяться мы не любим, смеемся мало... Не слышно смеха на улицах, лица вечно похмуры....

Западное мышление— это система, метод, порядок; восточное — непоследовательность, иррациональность, хаотичность. Запад — это память, ответственность, действенность, плодотворность, завершенность, Восток — беспамятство, наплевательство, бесшабашность, надежда на чудо. Запад тяготеет к преднамеренности, цели. Восток— к спонтанности. Запад— к открытости, Восток— к автаркии, «особой стати». Там— индивидуализм, здесь— конформизм. Там— Слово, здесь — словоблудие.

Запад — это приоритет действия, Восток — нирваны. Высшим благом Запада является «воля к могуществу», предприимчивость, успех. Для Гаутамы спасение — в угасании, нирване, паринирване. «Если европеец воображает себе счастье как полноту жизни, как жизнь во всех ее возможностях, то наиболее жизненным стремлением индийца является прекращение жизни, вычеркивание себя из существования, погружение в бесконечную пустоту, отказ от самоощущения».

Запад— это синтез и сосуществование, Восток — разъединение, крайности максимализма, нетерпимость. Даже конкурируя друг с другом, Микеланджело («это самоутверждение духа, творение, синтез, вера») сосуществует с Леонардо («созерцанием, сомнением, размышлением, анализом»). Даже принадлежа одной ментальности, Толстой и Достоевский нетерпимы друг к другу, объединены лишь в ненависти к западному и новому.

Запад — это способность к компромиссам, недоверие к авторитетам, самокритичность, конкуренция относительных истин, постепенность развития. Восток — это истеричность, юродивость, абсолютность, всеобщность, общеобязательность, головокружительные, дух захватывающие скачки в бездну.

Восток Не просто тяготел к пышности внешних форм, но к использованию низких поклонов для сокрытия ненависти. То, что Запад открывал лютеранством, жестокой философией жизни, правдой Ницше, Фрейда, Джойса, Кафки, Восток скрывал ханжеством «торжества духа» и завешивания икон по ночам.

Олеарий рассказывает про московитов XVII века: когда муж ложится со своею женою в постель, он предварительно завешивает в спальне иконы. Что это значит? Божество не должно видеть того, что творится, это оскорбляет его взор. Любовь переживается человеком, как нечто свое, узколичное, как секретное «баловство», очень, кстати, сладкое, но поганое и грязное. У эллина же над ложем его любви стояла золотовенчанная Афродита, радовалась на ласки и соприкасающуюся наготу и как светлую жертву себе принимала блаженные стоны и судороги любви.

В.              М. Межуев:

Что такое разум? Разум — это способность человека жить в мире относительной истины, не претендующей ни на какую окончательность, ни на какую всеобщность, общеобязательность и т. д. Разума нет там, где люди считают, что они обладают абсолютной истиной. Разума нет там, где люди ищут такую абсолютную истину, абсолютное решение проблем.

Мы не понимаем постепенности движения, и поэтому мы всегда будем прогресс превращать в реакцию, любую маленькую реформу — в революцию, любую свободу — в рабство.

Путь русской мысли всегда проходил через крайности максимализма, через мифологическое русское распутье — «присоединиться к передовой культуре» и — погубить самобытность; или «обрести свой дом», «отождествив свою духовную ситуацию с сущею в этом доме» и — задохнуться от царящей здесь атмосферы. Не отсюда ли фантастичность типично «русских проектов» — преодоление смерти, воскрешение всех мертвых, обретение Божественного бытия, построение рая на земле, превращение в путеводную звезду или образец для всего человечества? Нет, это — не упрек, тем более не призыв во всем «равняться на Запад». Это констатация фактов исторической компаративистики, страстное желание обрести, наконец, норму, осознать свое истинное место в истории, раз навсегда отказаться от каких бы то ни было амбиций...

Гомо советикус — не случайно русское изобретение. Если хотите — эталон национальной бессознательности, извините, — национального подсознательного. Маниловское прекраснодушие и большевистская беспощадность; хлестаковский размах и ювенильное море; влетающие в рот жареные рябчики и труд-геройство; стукачество, эволюционирующее во рвачество. Помните крылатую фразу А. Зиновьева о «стукачах», выделавшихся в «рвачей»?

Кстати, как бы ни относиться к последнему «завихрению» А. Зиновьева о том, что нынешний кризис — коммунистический и преодолен может быть лишь методами, присущими обществу коммунистическому, в нем есть та правда, что очередной русский скачок из коммунизма в рынок — пролонгирование все того же истерически-на- ционального «перепрыгивания»; очередная попытка выскочить из собственной истории: сохраняя «коммунизм», можно лишь имитировать демократию и рынок; снова «перескакивая», все равно вернемся в «нормальное состояние коммунизма», «изнасилуем исторический процесс в угоду абстрактным идеям»...

А. Балицкий:

Для меня было очевидным, что «невозможно сразу перескочить из сталинизма в европеизм, что исторический опыт [России] слишком страшен, чтобы можно было хоть на минуту забыть о нем, что о полном освоении культурных достижений и опыта западных стран русские должны думать только тогда, когда они освоят собственную культуру».

Условием разумного и эффективного освоения культурного наследия является умение видеть не только то, что отличает русскую культуру от культур Запада, но и то, что является у них общим, что включает русскую культуру в культуру Европы и делает ее своеобразной разновидностью общеевропейской системы; в противном случае можно серьезно промахнуться в опенке степени действительной оригинальности тех или иных культурных явлений. Для того чтобы достичь полноценного национального самосознания (возникновению которого очень мешало в России ее имперское прошлое), нет никакой необходимости замыкаться в рамках какой-то «русской идеи», заранее определенной на основании очень выборочного, идеологизированного истолкования традиций прошлого. Это особенно ошибочно и опасно в философии, которая должна все-таки решать философские проблемы современности, а не концентрироваться на задаче адекватного воспроизведения архетипов, генотипов и стереотипов, которые (при желании) можно найти в национальной истории.

Мне представляется, что правильнее говорить не о «перескоке» Или европеизации России, а о духовной стороне процесса. Западничество не есть слепое следование чужим стандартам и нормам, западничество — образ мысли, вера в собственные силы, главное — понимание бесконечного многообразия движения, свобода творчества. Кстати, мысль эта принадлежит К. Д. Кавелину:

Нам не следует, как делали до сих пор, брать из Европы готовые результаты ее мышления, а надо создавать у себя такое же отношение к знанию, к науке, какое существует там. В Европе наука служила и служит подготовкой и спутницей творческой деятельности человека в окружающей среде и над самим собой. Ту же роль должны мысль, наука играть у нас... Такой путь будет европейским.

Хотя магистральный путь западной философии шел от Аристотеля к Фоме Аквинскому и Декарту, платоновская традиция никогда не исчезала. При всем логоцентризме (схоластические диалоги, картезианское cogito, «торжество разума», аналитическая философия) западная мысль никогда не утрачивала «неклассических» парадигм, антропологических и психологических проблем, экзистенциальной и теософской ориентации. «Торжествующий разум» здесь никогда не исключал интуиции, мистики, абсурда существования, даже борьбы с логоцентризмом.

Философия Востока выбрала иной путь, названный

С.              С. Хоружим «бесконечной патристикой», то есть вечным возвращением к истокам, началам, таинствам, догмам (например, православия):

Восток же выбрал путь «бесконечной патристики». Это целиком отвечало ведущей духовной установке православия, что выражено уже в самом его имени: во главу угла ставится точное, «правое» держание бытийной ориентации, фундаментального онтологического вектора от человека к Богу. Здесь отказываются от обособления разума, сохраняя патриотический характер дискурса, личностный и диалогический, и патриотическую концепцию человека как «твари», оначаленной цельности, предстоящей Богу. И догмат тут — никак не оковы мысли, а начало, ее питающее и стимулирующее: догмат — идиома, свернуто доносящая до разума сверх- (но не анти-!) разумный опыт цельности и личности, опыт Богочеловеческого бытия-общения, которое тоже совершенно реально, не менее чем сам разум, и ничуть не является фантазмом. Все это ценно и замечательно, допустим, но все-таки остается крупная неясность: как же развивать философию в таком дискурсе? До сей поры ее тут не было, и возможна ли тут она вообще?

От св. Нила Синаита, прозванного Философом, на Русь перешла и укоренилась позиция, согласно которой подлинным мыслителем является монах, философствующий во Христе. Мирской человек, обремененный суетными заботами и лишь время от времени рассуждающий о высших благах бытия, не может сравниться с подвижником, который постоянно всем своим существом переживает их сокровенный смысл, собеседует с Богом и устремлен к вечности.

Аскетическая линия философии от Феодосия Печерского, Нила Сорского, Иосифа Волоцкого и многих других, часто безвестных, иноков до митрополитов Платона (Левщина), Филарета (Дроздова) и наконец Н. Ф. Федорова, аскета в миру, является одной из важнейших в отечественной традиции. К ней примыкают Григорий Сковорода, Николай Гоголь, Константин Леонтьев, Феофан Затворник, она лежит в основе духовной сосредоточенности многих деятелей культуры, презревших внешние блага ради внутреннего горения и служения избранной цели. Элемент аскезы, отречения от мира, презрения к фальшивому блеску преходящих соблазнов богатства и власти присущ представителям многих культур, но в русской он ценился всегда высоко. Бедным и гонимым скорее откроется истина, нежели богатым и приближенным к власти, — так полагало общественное мнение, симпатизируя первым.

Путь западноевропейской мысли изначально — множественный, путь русской изначально — правый, истинный, благой, богоугодный. Даже отсутствие философии в средневековой Руси — свидетельство нашего духовного превосходства: там, видите ли, схоластическая, холодная ученость, здесь, пусть в отсутствие университетов и школ, — монастырская одухотворенность, философия страдания и прозрения, умное делание, внутреннее горение, духовная сосредоточенность, старчество, аскетизм, нищенская правда...

Русская идея — это эсхатологически-утопический проект, протест против западного прагматизма, либерализма, индивидуализма, приоритета права, западного образа жизни в целом.

Увы, философия не просто болеет догматизмом, но слишком часто переносит эту болезнь в наиболее тяжелых формах, и что еще хуже, страдает мазохизмом, болезнелю- бием, что называется —лелеет и пестует свою хворь. Болезненный нарциссизм философов — свидетельство их незрелости. Как говорил Витгенштейн, с языком все в порядке, непорядок — с людьми.

Я вполне согласен с Дж. П. Скэнланом в том, что энергичные разговоры о самобытности, уникальности, исключительности русской философии направлены на то, чтобы противопоставить Россию с философской точки зрения остальному интеллектуальному миру. Вместо того чтобы на пороге XXI века продолжить традицию, заложенную Вл. Соловьевым, Б. Чичериным, С. Гессеном, С. Булгаковым, П. Флоренским, искать связи с мировой мыслью, признать плодотворность и созидательность западных влияний, вновь — в который раз? — мы не такие, как все, и с пути своего не сойдем...

<< | >>
Источник: Гарин И. И.. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? — М.: ТЕРРА—Книжный клуб,2001. - 752 с.. 2001

Еще по теме ДВЕ КУЛЬТУРЫ:

  1. Две проблемы культуры
  2. 3. Понятие культуры. Материальная и духовная культура. Культура и цивилизация.
  3. Культура этноса, этническая культура и археологическая культура
  4. Хронологические рамки и периодизация средневековой культуры. Генезис средневековья. Христианство как культуросозидающий принцип средневековой европейской цивилизации. Противоречивость и многослойность средневековой культуры. Человек в культуре средневековья.
  5. Две Европы
  6. ДВЕ ИСТИНЫ1
  7. Две традиции
  8. Две опоры
  9. ВВЕДЕНИЕ ДВЕ ИСТИНЫ: АБСОЛЮТНАЯ И ОТНОСИТЕЛЬНА
  10. Две спцмипегии освещения конфликта
  11. Две руки Бога
  12. Две реальные иллюзии