<<
>>

БЫТИЕ КОЛИЧЕСТВЕННОЕ (Пространство и время, число, материя и сила)

Количеством называется все то, что может быть измеряемо и выражаемо посредством числа. Прилагая экспериментальный метод к психическим явлениям, хотят и эти явления сделать доступными определению посредством измерения и исчисления.

Но природа психических явлений (качественная) на самом деле подобного определения их не допускает. Измерять мы можем только пространственные явления непосредственно, другие же — поскольку имеют связь с ними (силу — посредством движения, насколько она проявляется в движении, т. е. становится явлением пространственным). Но душевные явления не только не пространственны, но даже не могут находить для себя в такого рода явлениях вполне соответственного выражения. Хотя мы и говорим о воплощении мыслей и чувств в образах и пространственных знаках (письмо), однако, как известно, понимание этих образов и знаков доступно лишь тому, кто сам может иметь и имеет подобные мысли и чувствования; следовательно, пространственные образы и знаки имеют условное значение, служат к напоминанию известных мыслей и чувствований лишь тому, кто сам в себе, помимо такого рода знаков, способен находить в себе обозначаемые ими явления. Потому-то и при методе экспериментальном главное значение имеет самонаблюдение, собственный внутренний опыт лиц экспериментирующих. Исчисление также применимо только к явлениям, допускающим разделение; психические же явления различимы, но неделимы. Представление, что такие-то психические явления более сложны, а такие-то явления менее сложны, что они образуют группы и делятся на такие-то элементы, — подобные представления суть метафорические. Вот почему, хотя психология всегда признавалась наукою опытною, а в последнее время причисляется даже к естественным наукам (почему мнение, что основанием философии должна быть психология, оказывается однозначащим с тем положением, что философия должна основываться на естествознании), однако далеко она не может похвалиться точностью, даже в установлении основных своих фактов, ибо психология лишена главных условий точности, возможности измерения и исчисления исследуемых ею явлений.
Не напрасно приходят некоторые к тому заключению, что так называемая психология в сущности есть изложение того, что и как мыслит известный психолог о душе человеческой• На психологию же экспериментальную можно смотреть как на продолжение или расширение статистики, ибо так называемый экспериментальный метод в психологии есть в сущности метод статистический.

Так как количеством называется все, подлежащее измерению и исчислению, то отсюда два вида количества: сплошное, или непрерывное (пространство и время), и количество дробное (число). Ясно, что сплошное, непрерывное количество служит основанием для дробного; первое, а не последнее есть первоначальное, ибо нельзя образовать сплошного количества из количества дробного, тогда как, наоборот, первое делимо, т. е. может быть представлено в виде дробного. Отсюда вопрос о сплошном количестве, именно о пространстве (к которому присоединяется время как необходимое его дополнение), есть вопрос о сущности количественного бытия, или явлений количественных (по Декарту, протяжение — существенное свойство тел, их сущность). По вопросу же о пространстве (и времени) наиболее важно учение Канта. Учение это состоит в двух главных положениях: а) пространство и время суть априорные формы чувственного созерцания, пространство — форма внешних чувств, а время — форма внутреннего чувства; Ь) как априорные формы чувственного созерцания пространство и время должны быть признаны принадлежащими субъекту созерцающему, а не самим объектом, следовательно, это формы субъективные, формы познания, а не бытия, так что можно говорить лишь о явлениях количественных (в смысле представлений, данных сознанию субъекта представляющего), но не о бытии количественном. Пространство и время — формы являемости, и то, что дано в этих формах, только для того, кому является, существует так, как является, но как существует в себе (вещь в себе), помимо яв- ляемости другому, т. е. субъекту, — это навсегда должно остаться неизвестным субъекту познающему. Это положение о непознаваемости вещи в себе есть вывод из указанных выше двух положений Канта о пространстве и времени.

Разбор этого вывода может послужить основанием для суждения о самих положениях, на которых такой вывод опирается. Вещь в себе и являемость вещи — это две стороны, или, пожалуй, два вида бытия. Если это различие понимать в смысле пространственном, ибо пространственно одна вещь может находиться в другой, и одна часть вещи может находиться в другой, причем вещь как целое внутренними своими частями будет находиться в себе, — если так понимать бытие в себе и являемость иному (своею внешнею стороною), то такое различие, как пространственное, также должно быть отнесено к явлениям; иначе сказать, хотя Кант и различает явление от вещи в себе, но на самом деле, допустив субъективность пространства, мы и вещь в себе также должны признать явлением. В строгом смысле, в духе Кантовского субъективизма, следует поэтому так сказать: существует субъект (существую я как субъект представляющий), и этому субъекту даны разнообразные явления, т. е. этот субъект имеет разнообразные явления (солипсизм). Если же взять во внимание и то, что время также есть субъективная форма созерцания и что субъект самого себя не иначе познает, как в форме времени (через внутреннее чувство), а это значит, что и себе самому субъект только является в таком или ином виде, — в разнообразных состояниях, но что такое он сам в себе, — это также мало доступно познанию его, как и бытие в себе других вещей, то и самый субъект превращается в явление, или ряд явлений, и ничего в таком случае не познается, кроме явлений, а что является, то и есть; существуют, следовательно, только явления (феноменализм), а тот, кому все является, исчезает, превратился также в явление, и выходит, что явление самому себе является: явление же, являющееся себе как данное для себя, очевидно в себе и существует, следовательно, не есть на самом деле явление, а вещь в себе. Но можно различие вещи в себе и явление иначе еще понять, не в пространственном смысле, а так, что сверх пространственной, т. е. являемой, стороны, которая существует только как представление данное субъекту, всякая представляемая вещь сама в себе есть нечто непространственное, подобно тому, как субъект, являясь себе самому в виде пространственной величины, как тело, в себе самом, как душа, не есть величина пространственная.
Это значило бы, что все вещи доступны нашему познанию только телесною своею стороною, но что в них, сверх того, есть еще субъективная сторона, остающаяся для нас неведомою. Правда, по Канту, и самая субъективность как подлежащая познанию в форме времени не есть бытие в себе, а только явление, но не надо забывать, что сверх наблюдения, т. е. восприятия в форме времени субъективного нашего бытия, мы обладаем еще мышлением, имеющим способность отвлечения от времени и познающим черты и свойства субъективного бытия, независимые от являемости этого бытия в форме времени. Итак, из двух возможных способов понимания того различия, какое установлено учением Канта о пространстве и времени, различия вещи в себе от ее являемости, один способ (понимание этого различия в смысле пространственном) недопустим, ибо приводит к отрицанию самого этого различия (все превращается в явление, вещь в себе исчезает), а другой способ таков, что им исключается учение Канта о субъективности пространства, ибо если вещь в себе означает субъективную сторону в бытии каждой вещи, недоступную познанию (допуская, что субъект только в себе самом познает эту сторону бытия — через мышление, в других же вещах об этой стороне может делать лишь предположительные заключения по аналогии с самим собою), то должна быть соединена вместе с этою непознаваемою стороною вещи другая сторона, именно та, которою вещи являются субъекту, сторона пространственная; если же объективно, в самом бытии вещей, этой стороны вовсе нет, в таком случае незачем ограничивать непознаваемость вещей бытием их в себе (одною внутреннею стороною их бытия), а следует утверждать просто, что вещи непознаваемы, а как субъект тоже в себе непознаваем, то, значит, ничто непознаваемо. Оказывается в результате абсолютный скептицизм, решительное и полное отрицание познания, а не изъяснение, которым предполагалось бы, что познание действительно есть, — получается то, чего Кант не имел в виду и не желал, вместо того, что им имелось в виду.

Если последствия кантовского учения о пространстве таковы, что является необходимость одного из двух — или абсолютный скептицизм, которого, конечно, Кант не допускал, или отрицание самого учения Канта, то и самые основания, которыми Кант оправдывал это свое учение, не должны быть бесспорны.

По Канту, как известно, всеобщность и необходимость, — черты априорных начал, — суть признаки субъективности; но как априорные начала подлежат рассмотрению в двояком отношении, в отношении происхождения и относительно значения, то, говоря о субъективности априорных начал, утверждая их субъективность, можно разуметь или только происхождение таковых начал, но не значение, или то и другое вместе. Кант признавал пространство и время (как и другие, впрочем, априорные начала) субъективными не только по происхождению, т. е. в смысле принадлежности их субъекту (который, поэтому, вносит их в опыт, а не приобретает путем опыта), но и по значению: ибо пространство и время, по Канту, суть способы, или формы, познания, следовательно, ничего независимого от познания не выражают. Но это крайность, напрасно допущенная Кантом, ибо не выдерживает критики с точки зрения самого же Канта. Положим, что всеобщность и необходимость — признаки, непосредственно замечаемые в априорных началах, как только мы приходим к ясному сознанию их, но ведь всеобщность пространства и времени не в том только состоит, что все представляемое нами не иначе мы представляем, как в формах пространства и времени, но и в том, что это суть формы не индивидуального, личного, но общечеловеческого сознания, т. е. что все люди не иначе, как сообразно с этими формами, представляют вещи. Итак, в силу всеобщности, свойственной пространству и времени как формам познания, каждый познающий субъект, следовательно, и сам Кант, должен признать, что вне его, отдельно от него, существуют другие субъекты, не представляются только существующими вне и отдельно (т. е. в пространстве), но подлинно существуют, чем очевидно допускается независимая от самого субъекта реальность пространства. Возможно, говорят, предположить бытие в мире иных существ, с пространственными формами созерцания, отличными от нашего пространства: почему не предположить, что, кроме нашего трехмерного, есть еще пространство четырехмерное, вообще неопределенно многомерное? И эти существа с отличным от нашего пространственным созерцанием если существуют, то опять-таки вне и отдельно от нас, чем утверждается реальность не какого-либо из предполагаемых пространств, а пространства вообще, так как, сколько бы ни было измерений, должен быть один существенный и неустранимый признак пространства; признак этот — возможность разделения, раздельность: только в пространстве, каково бы оно ни было, вещи могут быть разделенными одна от другой, быть вне друг друга.
Если допустить сверхсубъектив- ную реальность хотя бы этого признака, в таком случае необходимо признать реальность (не эмпирическую, как выражается Кант, т. е. ограниченную субъективным сознанием, но трансцендентную, отдельную от сознания субъекта) всего пространства, не какого-либо фантастического, но нашего трехмерного пространства. Предположение пространств с иным количеством измерений не может иметь за себя никакого основания. По-видимому, непонятно, что пространство имеет три, а не более или менее измерений: недоумение это происходит от того, что об измерениях судим по аналогии с фигурами пространственными, которых действительно может быть и есть много, самых разнообразных притом. Но если взять во внимание указанный выше существенный признак пространства — возможность разделения, раздельности, то с этой точки зрения три измерения в своей совокупности исчерпывают собою все мыслимые возможности разделения вещей одной от другой, ибо, принимая за исходный пункт разделения какую-либо вещь, мы можем представить другие вещи размещенными вокруг ее со всех сторон (спереди, сзади, справа, слева, сверху и внизу), и оказывается, что достаточно для этого трех измерений, сверх которых не то что представить, но и мыслить иного какого- либо мы не в состоянии. Можно, конечно, условным знаком отметить многомерное пространство, но такой знак не будет заключать под собою никакого представления.

Пространство как предмет, или точнее, основание геометрии, делает для нас, по Канту, понятным априорный характер этой науки только при том условии, если оно есть субъективная форма созерцания, а не объективное, помимо субъективного сознания существующее, свойство. Предполагается, что при объективном существовании пространства вне субъекта мы должны бы были изучать это пространство как предмет внешнего опыта, причем никогда нельзя было бы утверждать, что предмет исчерпан вполне, и нет надобности постоянно продолжать опытное изучение его, а на деле этого нет: геометр делает свои построения и вычисления, не обращаясь к свидетельству опыта, причем нимало не сомневается в приложимости к предметам опыта своих выводов, добытых таким априорным способом. На это должно заметить, что пространство а) не сложно по своим элементам; Ь) отношения пространственные тожественны по своим свойствам, в каком бы объеме известную пространственную фигуру мы ни взяли (в треугольнике какой угодно величины все углы равны двум прямым). Из этих оснований вполне изъясняется априорный характер геометрии. Предположение субъективности пространства оказывается, таким образом, излишним. Познание других предметов опыта потому не может быть добываемо априорным способом, что сколько бы мы ни изучали таковые предметы, мы не можем с уверенностью утверждать, что ничего неизвестного нам в них не остается; ибо, состоя в связи со множеством других предметов (можно сказать, со всеми), каждый данный предмет в таком отношении стоит к тому предмету, в ином — к другому, и опять в ином — к третьему и т. д. (между тем как отношения пространственные везде и всюду одинаковы), и это делает его неисчерпаемым для познания; относительно же пространства, если бы даже было допущено существование множества разных пространств (т. е. с разным количеством измерений), мы убеждены, что не должно быть никакой связи между различными пространствами; ибо положения эвклидовой геометрии всецело относим к нашему пространству, и только к нему, чем предполагается, что для каждого особого пространства должна быть и особая геометрия (отсюда также видна фантастичность предположения многих пространств, ибо хотя при существовании многих языков существуют и разные грамматики, но между всеми есть связь).

Пространство — основание геометрии; предмет геометрии собственно не пространство, а пространственные формы — ограничения пространства. Поэтому должно сказать, что не пространство есть созерцание (как утверждал Кант), а пространственные формы даны в созерцание; пространство же есть понятие, которое мы образуем, рефлектируя на пространственные формы. Подобным же образом, по Канту, время — основание арифметики, с чем, однако, трудно согласиться. Процесс счисления регрессивный и прогрессивный действительно во времени происходит, но и построение пространственных фигур также происходит во времени; сверх того исчисляем прежде всего пространственные вещи; исчисляем мы, обыкновенно принимая за единицу нечто пространственное; действия над отвлеченными числами и их результаты, вообще отношения чисел не имеют никакой необходимой связи с созерцанием времени. Наконец, важнее всего то, что число — величина дробная, а время — количество непрерывное, сплошное. Сравнивая, далее, между собою пространство и время, нельзя не заметить, что насколько очевиден формальный характер пространства, настолько сомнителен формальный характер времени: время, по Канту, — форма созерцания душевных явлений, но именно эти явления бесформенны; и во внешнем опыте перемены, составляющие именно то, что созерцается во времени, могут происходить и происходят без нарушения формы. Формальный характер время получает только при помощи представления пространственного, обыкновенно присоединяемого к определениям времени (вопрос когда соединяется с вопросом где). Вот почему, тогда как пространственные отношения могут быть рассматриваемы сами по себе, отвлеченно, отношения времени всегда представляем в связи с тем, что происходило и происходит во времени (подобно тому, как логические отношения не отделимы от содержания, хотя логика, очевидно, по образцу геометрии стремилась рассматривать формы мышления в чистом виде). Так в психологии последовательность состояний не отделима от самих состояний; в особенности же в истории хронология не отделима от событий. История большую имеет связь с представлением времени, чем арифметика. И, однако, несмотря на априорный характер времени, история не есть наука априорная, а опытная по преимуществу, можно сказать даже, чисто опытная. Если бы априорность пространства была достаточным объяснением априорности геометрии, то и история, имеющая в своем основании априорную, созерцательную форму времени, была бы поэтому также наукою априорною. Полагая теперь вместе с Кантом, что время, подобно пространству, есть форма являемости, мы должны признать все перемены психические и исторические явлениями, т. е. субъективными представлениями нашего сознания. А что же такое вещь в себе, лежащая в основании всех этах явлений? Если представление вещи в себе по отношению к явлениям пространственным, как показано, образовано по подобию субъективное™ нашего духа, то поэтому не может быть сомнения в реальное™ духовного нашего существа как бытия первообразного в отношении к бытаю вещей, следовательно, основного и первоначального (спиритуализм). По Канту, существо духа как вещи в себе непознаваемо. Однако история, а равно и психология не довольствуются изложением перемен, но стремятся установить черты в области перемен постоянные и неизменные, отношения тожественные. Если и это все тоже не более как явление, то в одной и той же области мы имеем явления различных порядков, не равной ценности, ибо нельзя иначе мыслить разность этих порядков, как в значении постепенного приближения через такую разность к познанию, т. е. уяснению истинного существа духа. В этом смысле психология и история всегда признавались науками, способствующими развитию самопознания.

Пространство и время — величины непрерывные, напротив, число — величина дробная. Как объяснить разницу этих двух видов количества, непрерывного, сплошного и дробного? Каждая вещь имеет пространственные границы. Отсюда, по-видимому, пространство служит для всего границею, ограничивающим началом. Но само пространство неограниченно, а потому, конечно, не может быть и ограничивающим. Ограничение, граница не происходит от пространства, а только находится в пространстве, имеет вид пространственный. Поэтому можно сказать, что пространственное™ есть явление, только не субъективное, а объективное, или, пожалуй, столько же объективное, как и субъективное, ибо и в самом себе человек находит то, что внешним образом является как пространство. То, что является пространственно ограниченным, имеющим пространственные границы, есть тело, потому-то тело мы представляем как пространство наполненное, в отличие от пространства пустого, т. е. абстрактного, ибо пространство само по себе не существует (не есть субстанция), а существует только как принадлежность иного бытия, как образ явления материи, вещества. Отличительное свойство материи состоит в том, что она разделена на части, слагается из частей. Предположение простых неделимых частиц материи было бы противоречием этому понятию о ней. Действительно, всякое данное тело сложно, т. е. состоит из меньших тел, а так как пространство не может быть началом ограничивающим, разделяющим, будучи лишь явлением этого начала, то, следовательно, к разделению каждых двух тел должно служить третье, находящееся между ними, равно как и для разделения этого третьего от тех двух необходимо новое тело итак далее без конца; так получается заключение о бесконечной делимости материи (между частицами весомой материи предполагают разделяющие их частицы эфира, в свою очередь между частицами эфира помещают еще более тонкие частицы и т. д.). Очевидно, что заключение о бесконечной делимости материи вытекает из понятия о непрерывности, опирается на этом понятии; только непрерывность не может быть свойством материи, всегда разделенной, дробной. Непрерывность должна быть свойством иного начала, отличного от материи, но тесно с нею связанного. Продолжая мысленно разделение материи все далее и далее, мы как бы ищем этого непрерывного начала. Такой метод к отысканию иного начала бытия, отличного от материи, должен привести к совершенному устранению отличительного свойства материи — протяжения и соединенной с ним делимости. В результате деления должны получиться непротяженные пункты, математические точки, — так называемые центры сил. Сила и есть начало, отличное от материи. Материя делима, а сила неделима. Но, с другой стороны, будучи связана в обнаружениях своих с материей, и сила по необходимости представляется нам протяженной; только протяженность ее есть непрерывная, тогда как протяженность материи — дробная. Очевидно, сила в отношении материи и есть начало ограничивающее, формирующее ее. Таким образом, в понятии силы оказывается противоречие, состоящее в том, что она понимается то, как начало непротяженное, ибо иначе ей была бы свойственна делимость (Лейбниц), и образ существования силы мыслится в виде непротяженных пунктов, то опять не иначе представляется нам сила как протяженною. Противоречие это происходит от того, что мы рассматриваем силу или саму по себе, или в отношении к материи; в последнем случае, когда мы рассматриваем силу в отношении к материи, для нас важно как можно более разграничить силу от материи, решительнее выставить ее различие в сравнении с материей; посему отрицаем даже протяжение, которое есть существенный признак материи. Саму же по себе силу мы не иначе можем представить, как протяженной, но в этом случае отличительным признаком ее служит для нас то, что она не делима, что она, хотя и представляется величиною, но только непрерывною, а не дробною. Пространство есть явление, относящееся и к материи, и к силе: как явление материи оно есть величина дробная, а как явление силы есть величина непрерывная. Основание для различия двоякого рода величин — дробной и непрерывной — указано. Необходимо теперь свести это различие к одному началу. Сила в сравнении с материей, конечно, есть более существенное и основное бытие: материя есть явление силы, ее обособление. А так как сила неделима, то очевидно под обособлением силы должно разуметь особенность, отличный характер известного действия силы (энергии) в сравнении с другим. Различные виды материи — это разные формы энергии. Вся природа есть единая, непрерывная сила, проявляемая разными видами или формами энергии. Выражением или доказательством этого единства служит возможность превращения одной формы энергии в другую, постоянное взаимодействие между всеми видами энергии (закон сохранения энергии). На основе единой непрерывно и разнообразно действующей силы, именуемой природою, существуют такого рода обособления силы, которые имеют характер уже не дробных, лишенных самостоятельности действий, или видов энергии, но более или менее цельных, сосредоточенных в себе, на себе утверждающихся и покоящихся, а еще более стремящихся к тому, индивидуальных существ. Это уже не механическая или динамическая энергия, но энергия жизненная. Отличительная ее черта — обособленность не действия только, но и самого источника, откуда действие происходит, почему действие совершается непрерывно и имеет характер деятельности, т. е. имеет вид не разрозненного и случайного сцепления действий, но непрерывного и цельного продолжения их, имеет вид ряда действий, связанных единством цели. Поэтому целесообразность — отличительная черта жизненной энергии. Живые существа, конечно, заимствуют необходимый для них материал из природы, и в этом смысле природа есть общая их основа, но над разными видами энергии природы, воспринятыми живым существом, господствует свойственная ему целесообразная деятельность. Сила природы есть формирующая в том смысле, что образует пространственные границы, проявляется в геометрических формах своих действий; формы же жизненной энергии суть не геометрическая, а органическая. Полагают, что из научного, или вернее, философского, рассмотрения органической природы Дарвин устранил понятие целесообразности. На самом деле он не мог устранить этого необходимого понятия, а только лишь изменил его смысл. Его полемика против идеи целесообразности состоит в том, что процесс осуществления цели (образование, напр., органов) он признает не произведением сверхъестественной силы или, по крайней мере, только таким, но главным образом произведением естественным. Процесс этот, по Дарвину, совершается в природе, так сказать, сам собою, с чрезвычайною медленностью, постепенно (через накопление мелких разностей). Таким образом Дарвин стремился устранить не самый принцип целесообразности, что невозможно, а известное его понимание. Вполне он не доказал правильности и своего понимания; тем не менее, при его понимании, принцип целесообразности даже выигрывает в некотором отношении: если процесс осуществления целей происходит в природе с чрезвычайною медленностью, то ничто не препятствует еще более расширить этот процесс и начало его отнести к природе неорганической: получается мысль, что самое первое движение материи при образовании мира уже направлено к достижению посредством длинного ряда посредствующих целей единой конечной цели. III.

<< | >>
Источник: Линицкий П. И.. Основные вопросы философии. Об умозрении и отношении умозрительного познания к опыту - 455 с.. 2012

Еще по теме БЫТИЕ КОЛИЧЕСТВЕННОЕ (Пространство и время, число, материя и сила):

  1. Головко Н. В.. Философские вопросы научных представлений о пространстве и времени. Концептуальное пространство-время и реальность: Учеб. пособие / Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск. 226 с., 2006
  2. Тема 8. Бытие. Материя. Сознание.
  3. Д. Новое Бытие во Иисусе как во Христе как сила спасения
  4. 4. Пространство и материя
  5. Время, история, жизнь, бытие (становление концепции Хайдеггера)
  6. Движение, пространство, время
  7. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
  8. Глава II О ПРОСТРАНСТВЕ И ВРЕМЕНИ КАК СВОЙСТВАХ БОГА. МНЕНИЕ ЛЕЙБНИЦА. МНЕНИЕ И ДОВОДЫ НЬЮТОНА. НЕВОЗМОЖНОСТЬ БЕСКОНЕЧНОЙ МАТЕРИИ. ЭПИКУР ДОЛЖЕН БЫЛ БЫ ДОПУСТИТЬ СОЗИДАЮЩЕГО И ПРАВЯЩЕГО БОГА. СВОЙСТВА ЧИСТОГО ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ
  9. ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО В ЛИТЕРАТУРЕ
  10. А.Б. Есин ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО*
  11. § 8. Пространство и время души
  12. Анри Пуанкаре. Пространство и время.
  13. 3. Движение и его основные формы. Пространство и время.
  14. ЧУВСТВЕННОСТЬ И ЕЕ ВСЕОБЩИЕ ФОРМЫ — ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
  15. 5.5. Социальное время и пространство на стыке веков