<<
>>

Связь филологии с естественнонаучным знанием

Филология связана с естественнонаучным знанием. В естественнонаучной сфере ученые постоянно сталкиваются с лингвистическими проблемами, так как пользуются природным языком, но не только в эмпирическом описании, а на высоких уровнях абстрагирования, причем сталкиваются с теми же проблемами, что и лингвисты, в процессе перехода от классического к неклассическому знанию, к разным научным парадигмам: нужно регламентировать соответствие терминов, метаязыка описания того или иного объекта.

Так, физикам пришлось столкнуться с необходимостью учитывать специфическую роль сознания наблюдателя в процессе создания квантовой механики, так как с помощью волновой функции описывается не непосредственно квантовый объект, а состояние нашего знания о нем (см.: 14).

Физики серьезно интересуются возможностями языка и искусства. Так, в формулировании принципа дополнительности Н. Бор опирался на особенности литературы, языка художественных произведений (см. с. 451—452). А.В. Ахутин в статье «Вернер Гейзенберг и философия» (1989) приводит диалог В. Гейзенберга и П. Дирака: «Дирак однажды сказал Гейзенбергу: «Бор должен был быть поэтом». — «Почему поэтом?» — удивился Гейзенберг. «Он слишком заботится о языке, — ответил Дирак, — все время совершенствует язык. Он должен был писать стихи» (5, с. 555).

Ученых, которым принадлежит определение «глубоких истин», всегда характеризовала открытость научного мировоззрения. Если внимательно проследить за эволюцией научных идей, то можно увидеть, что науку так же, как и искусство, характеризуют поиски гармонии. Наука и искусство, по мысли Эйнштейна, «дополняют друг друга», осуществляя гармонию в сфере познания: «...необходимо развивать творческие способности и интуицию,— писал он.— Все здание научной истины можно возвести из камня и извести, ее же собственных учений, расположенных в логическом порядке. Но чтобы осуществить такое построение и понять его, необходимы творческие способности художника» (144, с.

166).

Н. Бор как раз и отметил, что открытия А. Эйнштейна в равной степени характеризовали «высокая логическая стройность и творческое воображение», благодаря чему ему «удалось перестроить и расширить внушительное здание, фундамент которого был заложен великими работами Ньютона» (14, с. 479). Это была не только дань гению А. Эйнштейна. На протяжении всей жизни Н. Бор искал способы расширения возможностей мышления. Особенно сложный момент наметился в период создания квантовой теории, когда стало ясно, что две точки зрения на природу физических явлений (свет — волны и частицы) не противоречат друг другу. Ограниченность классической точки зрения (или-или) преодолевается за счет того, что несовместимые понятия рассматриваются как равно необходимые для характеристики явления, они не противоречат, а дополняют друг друга.

Однако наука не выработала особых понятий, такого языка, с помощью которого однозначно можно было бы отобразить данную ситуацию. Но ведь такая ситуация существует и в искусстве. «При описании нашего душевного состояния использовалось с самого возникновения языков такое описание, которое по существу является дополнительным. Богатая

терминология, приспособленная для таких повествований, направлена на то, чтобы указать на взаимно исключающие переживания», — писал Н. Бор и при этом подчеркивал, что здесь он опирается не на опыт повседневной жизни, который допускает «простое причинное объяснение», а на опыт искусства: «Причина, почему искусство может нас обогатить, заключается в его способности напоминать нам о гармониях, недосягаемых для систематического анализа» (там же, с. 490, 493).

А далее он прибегает к прямым аналогиям ситуаций в искусстве и ситуаций в физике. «Тот факт, что для описания различных, одинаково важных сторон человеческой души приходится применять различные, как бы исключающие друг друга характеристики, в самом деле представляют замечательную аналогию с положением в атомной физике, где определение дополнительных явлений требует применения совсем разных элементарных понятий» (там же, с.

491). Это требование было реализовано, Н. Бор назвал его «принципом дополнительности». Он характеризуется тем, что «срезы информации, полученные разными, конкретно отрицающими друг друга способами, как бы дополняют друг друга, относительно независимы, но внутренне связаны, поскольку речь идет о едином объекте, обладающем не механическим набором, а сложным сочетанием взаимообусловленных свойств» (58, с. 51).

Н. Бор в статье «Философия естествознания и культуры народов» писал: «В атомной физике слово «дополнительность» употребляют, чтобы охарактеризовать связь между данными, которые получены при разных условиях опыта и могут быть наглядно истолкованы лишь на основе взаимно исключающих друг друга представлений» (14, с. 287).

«Кажущаяся дисгармония» была устранена за счет гармонического расширения понятий, то есть определения объекта на основе соединения взаимоисключающих характеристик, их дополнительности. Поиски теории, обладающей «внутренним совершенством», объединили науку и искусство в одной концепции, в результате чего в трудах Бора появилось понятие «единства знаний». В статье «Единство знаний» Н. Бор отмечал: «Действительно, расширение системы понятий не только восстанавливает порядок внутри соответствующей области знаний, но еще раскрывает аналогии в других областях» (там же, с. 481).

Осмысление обыденного языка и предела его применимости в языке науки — постоянная тема физика Н. Бора: «...каждый естествоиспытатель постоянно сталкивается с проблемой объективного описания опыта; под этим мы подразумеваем однозначный отчет или словесное сообщение. Нашим основным орудием является, конечно, обычный язык, который удовлетворяет нуждам обыденной жизни и общественных отношений. Мы не будем останавливаться здесь на вопросе о происхождении такого языка; нас интересуют его возможности в научных сообщениях и в особенности проблема сохранения объективности при описании опыта, вырастающего за пределы событий повседневной жизни. Главное, что нужно себе ясно представить, это то, что всякое новое знание является нам в оболочке старых понятий, приспособленной для объяснения прежнего опыта, и что всякая такая оболочка может оказаться слишком узкой для того, чтобы включить в себя новый опыт» (там же).

Д.С. Данин в биографическом исследовании «Нильс Бор» (1978) говорит о том, что Н. Бор увидел за квантовыми злоключениями физика, рассуждающего об устройстве человеческого знания, отображение реальности природы, а не произвольные построения нашего ума. несмотря на обычность слов, объясняющих, что два классически несовместимых образа только вместе дают в микромире желанную полноту отражения реальности (сочетается несочетаемое), описание при этом перестает быть классическим, так как меняется логика научного описания. Ее называют квантовой логикой н. Бора. В каждой из противоположных частей описания сохраняется макрословарь, то есть словарь классической физики для описания макромира, но микромир требует какой-то иной грамматики. Д.С. Данин, переводя понятия на язык грамматики, определяет: «Грамматика микромира заключается в том, что несовместимым образам разрешено дополнять друг друга. Так устроено наше знание. Уже неклассическое. Но уже и не беспомощное перед странностями глубин материи. Доведенная до крайности беда противоположности превращается в благо дополнительности» (40, с. 249—250). Знание преображает мир, а мир — знание.

Видя единство в противоположных типах познания — научном и художественном, — Н. Бор задается вопросом: существует ли поэтическая, или духовная, или культурная истина, отличная от истины научной? По-видимому, и да и нет: искусство может опережать науку в установлении истины. «Причина, почему искусство может нас обогатить, — пишет Н. Бор, — заключается в его способности напоминать нам о гармониях, недосягаемых для систематического анализа. Можно сказать, что литературное, изобразительное и музыкальное искусства образуют последовательность способов выражения, и в этой последовательности все более полный отказ от точных определений, характерных для научных сообщений, предоставляет больше свободы игре фантазии. В частности, в поэзии эта цель достигается сопоставлением слов, связанных с меняющимся восприятием наблюдателя, и этим эмоционально объединяются многообразные стороны человеческого познания» (14, с.

493).

Хотя, конечно же, надо не забывать о том, что «в науках мы имеем дело с систематическими согласованными усилиями, направленными к накоплению опыта и разработке представлений, пригодных для его толкования; это похоже на переноску и подгонку камней для постройки. В то же время искусство представляет собой более интуитивные попытки отдельного лица вызвать чувства, напоминающие о некоторой душевной ситуации в целом. Здесь мы подходим к той точке, где вопрос о единстве знаний, как и самое слово «истина», становится неоднозначным. Действительно, в отношении к духовным и культурным ценностям мы тоже не должны забывать о проблемах теории познания, которые связаны здесь с правильным балансом между нашим стремлением к всеобъемлющему взгляду на жизнь во всем ее многообразии и нашими возможностями выражать свои мысли логически связным образом» (там же, с. 494).

Таким образом, идеи, выдвигаемые искусством, могут проходить проверку научными идеями, и наоборот. Это согласуется с понятием эпистемы (М. Фуко), или связной структуры идей, которая функционирует в тот или иной период времени, и возможно определить, как соотносятся слова и вещи. Об этом мы будем говорить в разделе «Художественный текст в эпистемологическом пространстве» (с. 545—555).

Принцип дополнительности Н. Бора был направлен на преодоление издержек классической логики, которая во многом основывалась на «законе исключенного третьего». По этому закону, из двух противоречащих высказываний в одно и то же время и в одном и том же отношении одно непременно истинно, то есть из двух противоположных высказываний, направленных на характеристику одного и того же объекта, одно истинно, другое — ложно, и третьего быть не может. Интересно отметить, что преодоление этого закона классической логики наблюдается и в недрах самой науки. Так, Н.А. Васильев (1880—1940), один из основателей неклассической логики, в свое время выдвинул идею логики без законов противоречия и исключенного третьего, то есть «воображаемую логику», в которой правила сочетания высказываний определяются на основе логики N-измерений.

Итак, физики переоткрыли для себя поэтический критерий гармонической полноты описания на основе взаимоисключающих понятий. Но встали трудности терминологического характера. И тут на помощь пришла языковая дополнительность, и уже лингвистическая наука вошла как дополнительная в естественнонаучные теории. По свидетельству самого Н. Бора, а также ученых, работавших с ним, его принцип родился под влиянием «идеи о языковой двусмысленности» (43, с. 70). И целостное явление в знаковой системе может быть отражено на основе взаимоисключающих, или дополнительных классов понятий, выражающихся в системе противоположных классов слов, или терминов. Отсюда, «истинность высшей мудрости» является не абсолютной, а относительной, носит вероятностный характер.

Выдающийся физик В. Гейзенберг, уделявший большое внимание языку и использованию его в обыденной жизни и науке, в одной из статей «Язык и реальность в современной физике» (1960) ссылается на «Фауста» И.В. Гете, приводя слова Мефистофеля из его разговора с учеником: «Фабрика мыслей подобна ткацкому станку, где тысяча нитей приводится в движенье одним толчком, где челнок снует туда и сюда, незримо струятся нити и разом завязывается тысяча связей». Жизнь языка описана здесь очень верно, — отмечает В. Гейзенберг, — и если уже в науке нам приходится строить рассуждение, руководствуясь логической структурой языка, то не следует упускать из вида и другие, более богатые его потенции» (29, с. 151).

В более ранней работе «Дискуссия о языке» (1933) В. Гейзенберг так характеризует язык: «...язык, а тем самым косвенно также и мышление, есть такая способность, которая в противоположность всем другим физическим способностям — развивается не в отдельном индивиде, а межиндивидуально. Мы выучиваем язык только от других людей. Язык есть в каком-то смысле сеть, растянутая между людьми, и мы со своим мышлением, со своей способностью познания висим в этой сети» (там же, с. 411).

Первое высказывание о языке соотносимо с его пониманием в структурной лингвистике, когда точные подходы к языку открывали горизонты к его более обширному познанию.

Второе соотносится с высказываниями о языке в современной «антропоцентрической» парадигме, когда учитывается то, что не только мы владеем языком, но и язык владеет нами. Но есть и третий параметр в установках на исследование языка у В. Гейзенберга: «...проникновение в новые области природы влечет за собой изменения в языке (выделено нами. — КШ,,ДП..) lt;...gt; Проникнув с помощью современных технических средств в новые сферы природы, мы узнали, что даже такие простейшие и важнейшие понятия прежней науки, как пространство, время, место, скорость, становятся здесь проблематичными и требуют переосмысления» (там же). Если объединить эти высказывания, то нам придется ориентироваться не на антропоцентрический, а на коэволюционный подход — в единстве взаимоотношений человеческого мышления, природы и языка, что скажется и на его описании.

Многие категории лингвистики связаны с категориями естественнонаучного знания (реальность — наблюдаемость, определенность — неопределенность, причинность — состояние — вероятность и т.д.). Так, фундаментальная категория языка определенности — неопределенности имеет отношение как к лингвистике, так и к философии, и физике, она относится к общенаучным категориям. Интересно отметить, что ученые-физики, занимавшиеся исследованием проблемы определенности — неопределенности в классической и неклассической физике, много рассуждали о языке (А. Эйнштейн, Н. Бор, В. Гейзенберг и др.).

Вот, например, замечание Н. Бора в разговоре с В. Гейзенбергом: «Разумеется, у языка есть эти черты своеобразного парения. Мы не знаем в точности, что означает слово, и смысл говоримого нами зависит от связи слов в предложении, от контекста, в котором произносится фраза, и от сопутствующих обстоятельств, которые невозможно даже перечислить полностью. Если ты почитаешь американского философа Уильяма Джемса, ты убедишься, что он с удивительной точностью описал всю эту ситуацию. он говорит, что при каждом слове, которое мы слышим, главный смысл слова предстает в ярком свете сознания, но помимо него в полумраке проступают другие скользящие значения слова, завязываются связи с другими понятиями, и воздействие слова распространяется вплоть до бессознательного. так обстоит дело в обычном языке, тем более — в языке поэта. И до известной степени то же относится к языку естествознания (выделено нами. — КШ,,ДП). Именно в атомной физике природа снова учит нас, сколь ограниченной может оказаться область применения понятий, которые прежде казались нам совершенно определенными и бесспорными. Достаточно просто вспомнить о таких понятиях, как «место» и «скорость» (там же, с. 408).

Этот монолог показателен тем, что проблема определенности — неопределенности актуальна как для поэта, так и для обычного пользователя языка, а также для ученого: нечто определенное в языке в других контекстах может становиться неопределенным. Важно и то, что воздействие «скользящих значений слова» распространяется вплоть до бессознательного. Таким образом, определенное имеет вероятность неопределенного выражения в отображении реальной действительности, и наоборот, неопределенное может стать определенным благодаря ограничению области применения понятия (слова). Известна современная теория «размытых» множеств, когда установка делается именно не некоторую неопределенность, и в точные математические параметры управления техникой вводятся «лингвистические операторы» неопределенности (Л. Заде). Эта теория применима и к филологии, мы используем ее в процессе исследования такой сложной системы, как метапоэтика, и рассматриваем в нашем учебном пособии (см. с. 158—180).

Физики всегда мечтали об особом научном языке, который бы точно определял их сложные объекты и понятия. Но в ходе работы над метаязыком описания стало ясно, что надо пользоваться природным языком, только оговаривать пределы его применимости. «Наука. должна основываться на языке как на единственном средстве передачи сообщений...» — писал В. Гейзенберг (30, с. 107).

В качестве примера строгого языка науки, адекватно описывающего объект исследования, Н. Бор называет язык математики, который отличается от языков других областей точного знания, по мнению Н. Бора, тем, что в нем устранены субъективные факторы: «.в нашем обсуждении мы не будем рассматривать чистую математику как отдельную отрасль знания, — пишет Н. Бор в работе «Единство знаний» (1955), — мы будем считать ее скорее усовершенствованием общего языка, оснащающим его удобными средствами для отображения таких зависимостей, для которых обычное словесное выражение оказалось бы неточным или слишком сложным. В связи с этим можно подчеркнуть, что необходимая для объективного описания однозначность определений достигается при употреблении математических символов именно благодаря тому, что таким способом избегаются ссылки на сознательный субъект (выделено нами. — КШ,ДЛ..), которыми пронизан повседневный язык» (14, с. 482).

Но язык математики имеет ограниченную применимость даже в физике, поэтому Н. Бор постоянно присматривается к возможностям повседневного языка, которые помогают и простому причинному объяснению фактов, и описанию сложных душевных состояний. В самом языке заложены способы отграничения объективных фактов и оценок субъекта (в науке — наблюдателя): «...в физической науке на ранних ее стадиях можно было опираться на такие стороны событий повседневной жизни, которые допускают простое причинное объяснение, тогда как при описании нашего душевного состояния использовалось с самого возникновения языков такое описание, которое по существу является дополнительным. lt;...gt; Эти переживания характеризуются тем, что по-разному проводится граница между содержанием того, что мы узнали и на чем сосредоточено наше внимание, и тем фоном, который обозначается словами «мы сами» (там же, с. 490—491).

Процесс применения обыденного языка в языке физики, а также соотношение обыденного языка и языка математики хорошо показал В. Гейзенберг в работе «Язык и реальность в современной физике» (I960): «В теоретической физике мы пытаемся понять группы явлений, вводя математические символы, которые могут быть поставлены в соответствие некоторым фактам, а именно результатам измерений. Для символов мы находим имена, которые делают ясной их связь с измерением. Этим способом символы связываются, следовательно, с обыденным языком. Но затем символы связываются между собой с помощью строгой системы определений и аксиом, и в конце концов законы природы приобретают вид уравнений между символами. Бесконечное многообразие решений этих уравнений соответствует тогда бесконечному многообразию единичных явлений, возможных в данной области природы. Таким образом, математическая схема отображает рассматриваемую группу явлений в той мере, в которой соблюдаются соотношения между символами и измерениями. Эти соотношения позволяют также затем выразить сами законы природы в понятиях обыденного языка (выделено нами. — К.Ш, ДП.), так как наши эксперименты, состоящие из действий и измерений, всегда могут быть описаны этим языком» (30, с. 107—108). Это возможности языка классической физики, в ней были направляющие принципы, которые позволяли связать математические символы с понятиями обычного языка.

В процессе становления неклассического знания нужно было обдумать степень применимости языка классической физики в неклассической физике: «В. спокойное состояние физики квантовая теория и специальная теория относительности внесли внезапное. изменение основ естествознания. lt;...gt; .проблемой, стоявшей за многими. спорными вопросами, являлся тот факт, что не существовало никакого языка, на котором можно было бы непротиворечиво говорить о новой cитуации (выделено нами. — К.Ш.,ДП.). Обычный язык основывался на старых понятиях о пространстве и времени, и только этот язык представлял собой средство однозначной передачи сообщений о расположении приборов и результатах измерений. Но одновременно эксперименты показывали, что старые понятия могут быть применены не повсюду» (там же, с. 108—109).

В. Гейзенберг говорит о том, что самая трудная проблема в отношении применения языка возникла в квантовой теории. В ней не было направляющих принципов, которые бы позволили связать математические символы с понятиями обычного языка. Оказалось, что «обычные понятия не могут быть применены к строению атома»: «. понятие дополнительности, введенное Бором при истолковании квантовой теории, сделало для физиков более желательным использовать двузначный язык вместо однозначного и, следовательно, применять классические понятия несколько неточным образом, соответствующим соотношению неопределенностей (выделено нами. — КШ.,ДП..), попеременно употребляя различные классические понятия. Если бы эти понятия использовались одновременно, то это привело бы к противоречиям. Поэтому, говоря о траекториях электронов, о волнах материи и плотности заряда, об энергии и импульсе и т. д., всегда следует сознавать тот факт, что эти понятия обладают только очень ограниченной областью применимости. Как только это неопределенное и бессистемное применение языка приводит к трудностям, физик должен вернуться к математической схеме и использовать ее однозначную связь с экспериментальными фактами.

Это применение языка во многих отношениях довольно удовлетворительно, напоминая подобное же употребление языка в повседневной жизни или в поэтическом творчестве. Мы констатируем, что ситуация дополнительности никоим образом не ограничена миром атома (выделено нами. — КШ, ДП.). Может быть, мы сталкиваемся с ней, когда размышляем о решении и о мотивах нашего решения или когда выбираем, наслаждаться ли музыкой или анализировать ее структуру. С другой стороны, если классические понятия применяются подобным образом, то они всегда сохраняют некоторую неопределенность; они приобретают в отношении реальности тот же самый статистический смысл, какой примерно получают понятия классического учения о теплоте при их статистической интерпретации» (там же, с. 111, 112—113).

Для Н. Бора важна дополнительность взаимоисключающих понятий. Проблема, которая интересует В. Гейзенберга, — применимость терминов классического знания к описанию микромира. Термин «неопределенность» он использует для того, чтобы показать, что значения понятий классической физики, таких как «частица», «волна», «излучение», «поле» и др., не определяют точно объектов и явлений квантовой физики, поэтому термины классической физики необходимо использовать в неклассической физике как метафоры, слова с «расплывчатым» значением. Он сосредоточивает внимание не на противоположностях, а на той неопределенности, которую рождает соотношение противоположностей.

Н. Бор твердо стоял на позициях того, что классические понятия на новом уровне абстрагирования могут использоваться в неклассическом знании. Он указывал, что «идея дополнительности характеризует, во-первых, неделимость квантовых явлений и, во-вторых, особенности постановки задачи об их наблюдении: «Для этого решающим является признание следующего основного положения: как бы далеко ни выходили явления за рамки классического физического объяснения, опытные данные должны описываться при помощи классических понятий». Причинами такого положения дел являются, но Бору, два обстоятельства: во-первых, то, что описание любых экспериментальных установок и любых результатов наблюдений должно производиться на понятном языке, каковым является только язык классических теорий, а, во-вторых, лингвистическая и практическая обусловленность человеческого познания, определенная потребностями коммуникации» (89, с. 151 — 152). Таким образом, по Бору, любое событие, о котором мы можем осмысленно говорить в физике, то есть любое актуальное или возможное явление или измерение, должно описываться в классических терминах.

Разные пути для преодоления противоречий языка науки предлагают физики, в том числе различение в рамках каждой отдельно взятой научной теории так называемых «языковых слоев», в частности различение теоретического и эмпирического уровней описания явлений действительности, и одновременно признание теоретической нагруженности языка наблюдений (там же, с. 162—163). На самом деле так и бывает: глубокое исследование проводится на разных уровнях абстрагирования — от констатации полученных эмпирическим путем фактов и событий к теоретическим и философским обобщениям, при этом, конечно же, меняется и язык описания.

Почему именно идея языковой двусмысленности дала толчок к перестройке всего научного мышления и породила новые соотношения в языке науки? Дело в том, что «дополнительность» насквозь пронизывает язык, отражая сущность человеческого мышления. При этом иногда создается такая ситуация: по отношению к некоторым истинам обратное высказывание является неправильным, даже абсурдным. Сущность же «глубоких истин» («deep truths») заключается в том, что «обратное высказывание при более глубоком понимании тоже оказывается истинным» (114, с. 92). Таким образом, всякое истинно глубокое явление может быть определено через взаимоисключающие понятия. Качественная особенность соединения этих противоположностей такова, что они сосуществуют, не разрешаясь через противоречие, симметрично уравновешивая друг друга, составляя какое-то третье состояние, в котором противоположности сосуществуют как одновременно истинные, неотделимые друг от друга.

Сущность самого языкового знака — его асимметрический дуализм, в результате чего любой знак — потенциальный синоним и омоним, хорошо отражает дополнительность языка, его динамическую характеристику. То, что высшая единица предшествующего уровня языка является низшей для последующего уровня, также характеризует языковой знак как сущность дополнительную. Вся система взаимодействия языкового знака с его контекстными показателями является также дополнительной, дополнительность составляет сущность такого глобального языкового процесса, как транспозиция языковых единиц в область их парадигматических противочленов. Относительным на этом фоне является языковой инвариант, который проявляет себя в многочисленных вариантах; при переходе на более высокие уровни абстрагирования инвариант более низкого порядка может рассматриваться как вариант по отношению к ранее определенному. Дополнительность свойственна такому сквозному языковому явлению, как синкретизм единиц языка.

Но конечно же, не случайно Н. Бор обращался к языку поэтическому, где логический порядок образов часто устанавливается на основе гармонического охвата взаимоисключающих понятий. В.В. Налимову принадлежит мысль о том, что «принцип дополнительности — это, собственно, признание того, что четко логически построенные теории действуют как метафора: они задают модели, которые ведут себя и как внешний мир и не так» (82, с. 103).

Правота «глубокой истины» и в том, что наука и искусство дополнительны, причем каждая из противоположностей соединяет в себе оба начала. Принцип дополнительности родился в недрах гуманитарных наук и искусства в целом, так как художник даже в самом небольшом произведении стремится к глобальным и широким обобщениям.

За счет чего это достигается? Во многом благодаря расширению системы понятий и введению противоположных, взаимоисключающих образов для характеристики того или иного явления; такого рода произведения, а иногда и творчество в целом, следует рассматривать в единстве взаимоисключающих понятий, иначе разрушится гармония произведения, которая создается не столько соотношением отдельных элементов, сколько их парадоксальным соединением. Так, все творчество М.Ю. Лермонтова пронизывает глобальный принцип антитезы. Практически любое достаточно важное состояние своего героя Лермонтов описывает в единстве взаимоисключающих явлений, ситуаций; антитеза то стягивается в оксюморон, то раскладывается в хиазм, построенные на антонимичной основе:

Я говорю с подругой юных дней,

В твоих чертах ищу черты другие,

В устах живых уста давно немые,

В глазах огонь угаснувших очей.

Нет, не тебя так пылко я люблю... 1841

Дополнительности пронизывают художественное творчество, способствуя созданию гармонической целостности, полноты описания, которая создается при минимуме использованных средств, так как «взятые вместе они (дополнительности. — К.Ш,ДП) исчерпывают все сведения об исследуемых объектах», — писал Н. Бор (14, с. 511). Оскар Клейн считал, что принцип дополнительности «позволяет познать гармонию без отказа от требований логики, как и опыта» (цит. по: 77, с. 132).

Идея дополнительности — воплощение симметрии. Некоторые ученые, да и сам Бор, рассматривали симметрию и дополнительность в определенных ситуациях как синонимы (там же). Действительно, дополнительности антиномичны, они уравновешивают друг друга, в них всегда имеются общие основания, несмотря на крайние противоположности, поэтому в языке чаще всего им соответствуют антонимы. В художественных произведениях дополнительные понятия обычно находятся в системе повторяемости и сохраняют общую идею реализации симметрии: инвариант—вариант, несмотря на дуализм понятийного аппарата. Противопоставленные сущности внутренне и внешне всегда взаимозависимы, они усиливают друг друга в структуре художественного текста, поэтому принцип дополнительности позволяет привести к единству широкие понятия, это качественная сторона симметрии. Сама же симметрия — основа гармонической организации художественного текста.

Логической основой дополнительных отношений является антиномия, или парадокс, связь между членами противопоставления — конъюнкция. Система дополнительностей — это анализ и синтез одновременно, поэтому они способны отражать наиболее глубокие чувства и идеи, в поэзии на их основе строятся наиболее существенные и фундаментальные художественные приемы. Важно отметить динамическую сущность художественных текстов, основанных на принципе дополнительности, их вероятностный характер. Еще А. Шопенгауэр советовал «всегда иметь в виду влияние времени и изменчивость вещей, и поэтому, переживая что-либо в настоящем, тотчас же воображать противоположное этому — то есть в счастье вспоминать о беде, в дружбе о вражде и т.д. ...и наоборот... В большинстве случаев этим мы только предваряли бы действие времени. Тот умен, кого не обманывает кажущееся постоянство и кто к тому же предвидит направление, в каком произойдут ближайшие изменения» (131, с. 195).

В поэзии принцип дополнительности имеет художественную, образную интерпретацию и является одной из существенных основ гармонической организации произведения. В художественном тексте может быть использована языковая первичная дополнительность в ее эстетической функции. Такое явление, например, как синкретизм языковых единиц, — одно из ведущих средств в организации художественных текстов. На основе дополнительности строятся наиболее существенные тропы и стилистические фигуры — символ, метафора, метонимия, синекдоха, хиазм, антитеза, оксюморон и др. Логический парадокс, который характеризует дополнительные высказывания, часто является развернутой реализацией указанных художественных приемов. Фундаментальный способ гармонической организации произведений — принцип единовременного контраста — также строится на основе дополнительности.

Является ли актуальной проблема языка физики сейчас, в XXI века, в эпоху постнеклассической рациональности, и связана ли она с проблемами филологии? Конечно, да. Еще В. Гейзенберг говорил, что «двузначный язык» квантовой механики «работает» по модели метафоры. Сейчас эта концепция активно обсуждается в физике, говорится о методологической эффективности метафор в постнеклассической науке. Так, А.А. Меньшиков отмечает, что «механицистская образность соответствует фундаменталистским принципам построения моделей в классической физике, согласно которым «предполагается, что все вещество состоит из частиц, а поиск фундаментальных частиц является главной целью физики высших энергий». Вместе с отказом от фундаменталистских принципов моделирования постнеклассическая физика уходит от поиска предельных элементов онтологии к построению синтетических моделей. В этих моделях внимание ученого как раз и фокусируется не на отдельных элементах системы, а на возникающих между ними взаимодействиях. В качестве примера синтетических моделей постнеклассической физики П. Девис приводит теорию Великого Объединения (ТВО) и теорию суперсимметрии (можно провести аналогию с единой теорией поля А. Эйнштейна. — КШ, ДЛ..). В этих теориях дисциплинарное значение обретает метафора «суперсила», которая обозначает объединенное суперфизическое поле частиц и взаимодействий, действию которой, в конечном счете, подчиняется вся природа. О методологической эффективности для постнеклассической физики метафор, генерирующих синтетические модели, свидетельствует получение из идеи суперсимметрии струнной концепции вещества (выделено нами. — КШ.,ДЛ.)» (74, с. 125).

Особый подход к выявлению методологически эффективных познавательных моделей и соответствующих им метафор предложил Ю.В. Чайковский, который в работе «Элементы эволюционной диатропики» (1990) выделяет схоластическую, механическую, статистическую, системную и диатропическую познавательные модели. Им соответствуют дискурсивные метафоры «природа есть текст», «природа есть машина» или «природа есть часы», «природа есть баланс средних величин», «природа есть организм». «Диатропической познавательной модели, — отмечает А.А. Меньшиков, — сложившейся и развивающейся в рамках современного естествознания, соответствует дискурсивная метафора сада, или ярмарки, которая отражает своеобразие каждой части, включенной в системную целостность. И «если Галилей и Кеплер видели мир как книгу, Ньютон и Лаплас как часы, Дарвин и Максвелл как баланс случайностей, а Вернадский и Янч как организм, то ученые ХХ! века, возможно, захотят представить его себе как сад». Метафора сада, или ярмарки, дублирует метафору бутстрапа («зашнуровки». — КШ.,ДЛ.). Как в теории бутстрапа Дж. Чу элементарные частицы одинаково фундаментальны по отношению друг к другу, так и в диатропическом подходе Ю.В. Чайковского каждое дерево в саду уникально и не сводимо к другому дереву, хотя все деревья образуют сложное системное единство сада. Отсюда следует, что пятая, диатропическая, метафора моделирует мир как неформально упорядоченное разнообразие. Статистическим идеям усреднения и корреляции она противопоставляет идею обобщения, а системной идее оптимальности — идею плюрализма» (там же, с. 126).

Как видим, современная наука нуждается поиске метафор, адекватно отображающих особенности строения сложных систем, метафоры же — один из важных объектов изучения в филологии. В отличие от механицистской образности метафоры в классической физике современная физика акцентирует внимание не столько на частях целого, сколько на самой целостности, на связях, возникающих между частями внутри системы, а также на связях между системой и окружающей ее средой. Как мы знаем, современная лингвистика этим активно занимается (работы А.В. Бондарко, И.В. Арнольд, см. также далее о взаимодействии системы и среды в разделе «Текст как живая система: Организация и самоорганизация», с. 588—594).

А.А. Меньшиков пишет: «Постнеклассический дискурс санкционирует познавательную ситуацию, при которой «в метафоре общность достигает того уровня, когда индивидуальности уже не принижаются, а остаются в ее пределах равноправными с ней самой». Данное модельное качество проявляется метафорами социогуманитарных дисциплин и восточной мистической традиции. Моделирование в их терминах исследуемых явлений и процессов создает целостность предметного видения, но при этом не размывает сфокусированность исследования на составляющих познаваемый предмет частях. На основе постнеклассической идеи целостности возникают различные концепции самоорганизации, теория ауто- пойезиса (когда живая система сама поддерживает свою целостность. — К.Ш, ДП.), теория бутстрапа («зашнуровки», объясняет протекание самоподдерживающихся процессов в закрытых системах; в лингвистике — структура системы определяет взаимодействие элементов системы. — КШ.,ДП.), концепции квантовой хромодинамики (теория, описывающая сильное взаимодействие элементарных частиц. — КШ.,ДП.), диатропика (наука о разнообразии. — КШ.,ДП.). Из постнеклассической идеи целостности вытекают стремление к индивидуализации объекта исследования при сохранении единства, в которое он включен, и переход от презентистской гносеологии механицизма к плюралистическим позициям эпистемологического конструктивизма. Реализация этих принципов невыполнима без разработки методологически эффективных метафор, соответствующих коммуникативному типу рациональности постнеклассического дискурса (выделено нами. — КШ.,ДП.)» (74, с. 126—127).

Классическая физика, как и другие области знания, стремилась использовать термины, однозначно определяющие то или иное явление, объект. Неклассическая физика использовала термины классической физики неоднозначно. Постнеклассическая парадигма терминологически значимо выделяет понятие научной метафоры как в области естественнонаучного, так и гуманитарного знания. «Метафоры, которыми мы живем» в повседневности, а также художественные метафоры, составляют среду для изучения научных метафор. Опыт филологии здесь незаменим.

Мы говорили о том, что идеи искусства должны проверяться идеями науки, и наоборот, то есть они входят в единую эпистему, или, в других терминах, в концептуальную картину мира. Существует множество примеров, когда писатель прямо указывает на то, что в его произведениях дает «Мнемозине не только волю, но и закон». Это цитата из автобиографической повести В.В. Набокова «Другие берега», где он как писатель стремится «описать прошлое с предельной точностью и отыскать в нем полнозначные очертания, а именно: развитие и повторение тайных тем в явной судьбе» (79, с. 18). Включенность произведения в естественнонаучные и философские концепции здесь имеет явный характер, но в «Предисловии к «Герою нашего времени», где Набоков выступает в качестве исследователя творчества М.Ю. Лермонтова, концептуальная картина его мировоззрения расширяется за счет введения научного критерия, который определен как «спиральная композиция».

Сущность стихотворения «Сон», романа «Герой нашего времени» Набоков раскрывает через «витки четверостиший» (сон внутри сна) и переплетение пяти повестей, составивших роман Лермонтова «Герой нашего времени». «Из-за такой спиральной композиции временная последовательность оказывается как бы размытой» (81, с. 864). Получается парадоксальная ситуация: «...весь фокус подобной композиции состоит в том, чтобы раз за разом приближать к нам Печорина, пока он сам не заговорит с нами, но к тому времени его уже не будет в живых» (там же).

И еще одну концептуальную включенность произведений Набокова в «картину мира» можно здесь отметить — включенность в игру. Известно, что его роман «Защита Лужина» построен по принципу развертывания шахматной партии с определенной вариационной повторяемостью элементов (ходов). Раскодировка судьбы происходит у Лужина в тот момент, когда он осознал, что «не понял, как произойдет в живой игре повторение знакомой темы» (80, с. 129). Здесь принятие решения определяется той же закономерностью, но выявляется она на основе «игры», которую уже с точки зрения теории вероятности можно вписать в широкое понятие «игры», то есть «математическую модель рассматриваемой конфликтной ситуации» (109, с. 67).

Мы видим, что несмотря на множество случайностей, закон рекуррентности, который выведен здесь Набоковым — писателем и исследователем в данном случае, — позволяет «понять эмпирическую закономерность как логическую необходимость» (77, с. 107), в определенной степени он способствует и раскодировке явления и определению вероятности события, так как, как было уже отмечено, обладает определенной степенью предсказуемости, имеет вероятностный характер. Мы привели этот пример из-за широты картины, которую он дает. Закон рекуррентности проявляется в жизни героя произведения, в структуре произведения и принципе его создания, а также становится у Набокова руководящим в процессе исследования.

Широта данного примера позволяет охватить основные принципы творчества двух писателей и поэтов (М.Ю. Лермонтова и В.В. Набокова) разных судеб, живших в разное время, по-разному воплощавших один и тот же закон: через композицию «тройного сна», пяти повестей с разных точек зрения освещать один и тот же образ. Субъективное виденье мира художником с определенной неизбежностью смыкается с объективным законом рекуррентности, входящим в концептуальную картину мира, что в конечном счете связывает его и с языковой картиной мира. Закон рекуррентности, царящий среди элементов универсума, налагает свои правила, реализующиеся через повторяемость языковых элементов, симметрию золотого сечения, но в этом единстве заключено бесчисленное разнообразие, что приводит воплощение этого закона в творчестве поэта не к абсолютному, а относительному характеру.

Как видим, корреляция естественнонаучного знания и принципов художественного познания связаны не только с принципами дополнительности, но и с принципами симметрии, относительности. Они, как указывалось выше, взаимодействуют друг с другом (подробнее об этом см.: 136). Далее естественнонаучные контексты раскрываются нами в процессе рассмотрения общенаучных методов исследования, применяемых в анализе художественного текста. Мы говорим о принципах относительности, дополнительности, симметрии как о «глубоких истинах» («deep truths»), применимых в разных областях знания, в разделах «Принципы и методы исследования в филологии» (с. 496—558), «Филологический анализ текста» (с. 692—737) и др.

Как видим, филология связана практически со всеми областями человеческого познания, и эти междисциплинарные соответствия, взаимодействие следует изучать и, конечно же, использовать как в процессе исследования, так и преподавания. Говоря о стратегии научного исследования в эпоху постнеклассической науки, В.С. Степени отмечает, «что развитие современной научной картины мира органично включено в процессы формирования нового типа планетарного мышления, основанного на толерантности и диалоге культур и связанного с поиском выхода из современных глобальных кризисов. Приобретая открытый характер, научная картина мира вносит свой вклад в процессы синтеза различных культур. Она соединяет новые подходы, возникшие на почве развивающейся научной рациональности, всегда выступавшей ценностью техногенной (западной) цивилизации, с идеями, разработанными в совсем иной культурной традиции и возникшими в восточных учениях и в «космической философии». Современная научная картина мира включена в диалог культур, развитие которых до сих пор шло как бы параллельно друг другу. Она становится важнейшим фактором кросскультурного взаимодействия Запада и Востока. lt;...gt;

Современное развитие науки все более отчетливо демонстрирует ее социокультурную размерность. Наука взаимодействует с различными формами знания, получаемыми в других областях познавательной деятельности — в искусстве, философии, морали, правовом и политическом дискурсе, в сфере обыденного познания и т.д. Такого рода знания можно обозначить как вненаучные, поскольку они не являются результатами собственно научного исследования, генерируются в других областях культуры» (108, с. 373—374).

В то же самое время наука сейчас такова, считает В.С. Степин, что процессы дифференциации все же опережают процессы интеграции. Кроме того, в науку верят меньше, чем верят в технологии, к ним относятся с благоговением. У людей формируется особый тип мышления, который поддерживается средствами массовой информации, обслуживающими потребительское общество. Это так называемое «клиповое сознание», когда мелькает калей

доскоп восприятий, впечатлений, где нет четкой логики, отсутствует рациональное основание. «Клиповое мышление» делает людей восприимчивыми ко всяким чудесам.

Нужно отличать науку от псевдонауки, с осторожностью относиться к разным «девиантным наукам», «паранауке». Здесь помогут подходы, связанные с тем, что научное знание включено в определенные парадигмы, оснащено принципами и методами исследования, оно проверяется в эпистеме — связной структуре идей, функционирующей в то или иное время. Поэтому методологическая оснащенность, хорошая научная осведомленность, установка на преемственность знания, а также отлаженная система образования, основанная на преподавании фундаментальных наук, могут помочь в преодолении кризиса современной цивилизации. Ученые считают, что возможное изменение цивилизационного развития предполагает не игнорирование всех ценностей техногенной культуры, а их модернизацию и преемственность (см.: 107, 125). Научная рациональность, в их понимании, — фундаментальная ценность современной культуры.

В то же время новый тип науки постнеклассического периода ориентирован главным образом на модели жизни, а не на механические модели. Э. Янч — австрийский философ, эмигрировавший в США, — трактует историю природы, общества и человеческого сознания в гуманитарно осмысленных понятиях нелинейной неравновесной термодинамики И. Пригожина: «Тематически и эпистемологически новая наука связана с теми явлениями, которые я обозначил как метафлуктуацию, потрясшую мир, — пишет он в книге «Самоорганизующаяся Вселенная» (1980). — Основные темы остаются неизменными, но теперь они формулируются по-новому. На первый план выдвигаются такие понятия, как самоопределение, самоорганизация и самообновление; признается систематическая взаимосвязанность природной динамики в пространстве и времени; логический акцент переносится с пространственных структур на процессы; выделяется роль флуктуаций, которые упраздняют закон больших чисел и дают шанс индивиду с его созидательным творческим воображением; усиливается внимание к открытости, творческому характеру эволюции, в которой ни отдельные структуры, возникающие и погибающие, ни конечный результат не предопределены.

Естествознание готово признать эти принципы как общие законы природы. Если эти принципы применить к людям и их системам жизни, то они предстанут перед нами как основы глубоко естественного образа жизни. Дуалистический раскол на природу и культуру может теперь оказаться преодоленным. В выходе за пределы прежних жестких рамок в самопревращении природных процессов заключена радость, радость жизни. Во взаимосвязанности с другими процессами в ходе всеобщей эволюции есть смысл, смысл жизни. Мы не являемся беспомощными объектами эволюции, мы и есть эволюция. Когда наука, подобно многим другим аспектам человеческой жизни, оказывается затронутой метафлуктуацией, она преодолевает отчужденность от жизни человека и вносит свой вклад в радость и смысл жизни. lt;...gt;

Центральное место в моей аргументации занимает тезис о взаимосвязанности. Его невозможно постичь в статике, он возникает в динамике самоорганизации на многих уровнях эволюции. lt;...gt; Эволюция дифференцирует макроскопические и микроскопические системы посредством коэволюции. То, что микроскопические системы являются всего лишь подсистемами макроскопических систем, как и то, что макроскопические системы предстают перед нами в виде «окружающей среды» для микроскопических систем, происходит от статического понимания, которое стремится представить мир в дуалистических терминах. В частности, сама жизнь создает макроскопические условия для своей дальнейшей эволюции, или, если подходить с другой стороны, биосфера создает свою собственную микроскопическую жизнь. Микро- и макрокосм являются аспектами одной и той же единой и объединяющей эволюции. жизнь представляется теперь не просто разворачивающейся во Вселенной — сама Вселенная становится все более живой (выделено нами. — КШ,,ДП..)» (148, с. 148—150).

И именно «живой как жизнь» язык, а также текст, в том числе и научный, в котором делается установка на появление «живой» метафоры, отображают это представление.

Филология, как видим, связана не только с физикой, но и с биологией. Язык и текст могут изучаться как «живые системы». О связи филологии с биологией см. в разделе «Язык и текст как «живые системы»: Филология и биология» (с. 560—587).

Литература Адлер А. Достоевский // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 88—99. Алексейчик А.Е. Библиотерапия // Руководство по психотерапии. — Ташкент: Медицина, 1985. — С. 304—319. Арнольд И.В. Герменевтика комментария // Вопросы германской и романской филологии: Ученые записки Ленинградского областного университета. — СПб., 1999. — Т. 3. — С. 5—10. Арсланов В.Г Западное искусствознание XX века. — М.: Академический проект, 2005. Ахутин А.В. Вернер Гейзенберг и философия // Гейзенберг В. Избранные философские работы: Шаги за горизонт. Часть и целое (беседы вокруг атомной физики). — СПб.: Наука, 2006. — С. 537—569. Бажанов В.А. Николай Александрович Васильев: жизнь и творчество // Васильев Н.А. Воображаемая логика. — М.: Наука, 1989. Бальмонт К.Д. Поэзия как волшебство // Три века русской метапоэтики. Антология: В 4 т. — Ставрополь: СГУ, 2005. — Т. 2. — С. 295—312. Барт Р Нулевая степень письма // Семиотика. — М.: Радуга, 1983. — С. 306—349. Башляр Г. Предисловие к книге «Поэтика пространства» // Вопросы философии. — 1987. — № 5. Белый А. Мысль и язык (философия языка А.А Потебни) // Логос. — М., 1910. — Кн. 2. — С. 240—258. Бердяев Н.А. О назначении человека. — М.: Республика, 1998. Библер В.С. Из «Заметок впрок» // Вопросы философии. — 1991. — № 6. — С. 15-45. Богданов К.А. Врачи, пациенты, читатели. — М.: ОГИ, 2005. Бор Н. Избранные научные труды: В 2 т. — М.: Наука, 1971. — Т. 2. Бродский И.А. Нобелевская лекция // Сочинения Иосифа Бродского: В 7 т. — СПб.: Пушкинский фонд, 1997. — Т. 6. — С. 44—54. Брюсов В.Я. «Пророк» // Брюсов В.Я. Собрание сочинений: В 7 т. — М.: Художественная литература, 1975. — Т. 7. — С. 178—198. Брюсов В.Я. Истины // Брюсов В.Я. Собрание сочинений: В 7 т. — М.: Художественная литература, 1975. — Т. 6. — С. 55—62. Брюсов В.Я. Научная поэзия // Брюсов В.Я. Избранные сочинения: В 2 т. — М.: Гослитиздат, 1955. — Т. 2. Брюсов В.Я. Основы стиховедения. — М.: ГИЗ, 1924. Брюсов В.Я. Синтетика поэзии // Брюсов В.Я. Собрание сочинений: В 7 т. — М.: Художественная литература, 1975. — Т. 6. — С. 557—570. Булгаков С.Н. Философия имени // Булгаков С.Н. Первообраз и образ: Сочинения в двух томах. — СПб.: ООО «ИНАПРЕСС»; М.: Искусство, 1999. — Т. 2. — С. 13—240. Быховская И.М. Аксиология телесности и здоровья: Сопряженность в культурологическом измерении // Психология телесности между душой и телом. — М.: АСТ, 2007. — С. 53—66. Васильев Н.А. Воображаемая логика. — М.: Наука, 1989. Вдовина И.С. Феноменология во Франции. — М.: Канон+, 2009. Вересаев В.В. Живая жизнь: О Достоевском и Л. Толстом: Аполлон и Дионис (о Нищше).— М.: Политиздат, 1991. Выготский Л.С. Психология искусства. — М.: Искусство, 1965. Гадамер Г-Г. Истина и метод. — М.: Прогресс, 1988. Гасумян В.И. Явления деструкции смысловых полей политических дискурсов в контексте современной российской культуры. АКД. — Ставрополь, 2009. Гейзенберг В. Избранные философские работы: Шаги за горизонт. Часть и целое (беседы вокруг атомной физики). — СПб.: Наука, 2006. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. — М.: Наука, 1989. Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты / Сост. А.Ф. Белоусов, В.В. Абашев, Т.В. Цивьян. — М.: Школа «Языки славянской культуры», 2004. Гершензон М.О. Тройственный образ совершенства // Гершензон М.О. Избранное: В 4 т. — Москва — Иерусалим: Университетская книга, Gesharim, 2000. — С. 63—122. Гоготишвили Л.А. Примечания // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. — М.: Правда, 1990. — С. 600—646. Горяйнов С.Г. Обыкновенный гений, В.О. Ключевский // Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. — Ростов-на-Дону: Феникс, 2000. Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. — М.: Прогресс, 1984. Гумбольдт В. фон. Язык и философия культуры. — М.: Прогресс, 1985. Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Exempla XIII века). — М.: Искусство, 1989. Гуревич А.Я., Харитонович Д.Э. Школа «Анналов» // Культурология. XX век. Словарь. — СПб.: Университетская книга, 1998. — С. 533—534. Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. — М., 1911. — Кн. 1. — С. 1—56.

ЛИТЕРАТУРА Данин Д.С. Нильс Бор. — М.: Молодая гвардия, 1978. Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. — Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. Дельсон В.Ю. Скрябин. Очерки жизни и творчества. — М.: Музыка, 1971. Дирак П. Многогранность личности Нильса Бора // Нильс Бор. Жизнь и творчество: Сборник статей. — М.: Наука, 1967. Ермаков И.Д. «Домик в Коломне» // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 257—259. Зверева Г.И. Реальность и исторический нарратив: проблемы саморефлексии новой интеллектуальной истории // Одиссей: Человек в истории. — М.: Coda, 1996. — С. 11—24. Иванов В.И. Заветы символизма // Иванов Вяч.И. Борозды и межи. — М.: Мусагет, 1916. — С. 124—136. Иванов В.И. Мысли о символизме // Иванов Вяч.И. Борозды и межи. — М.: Мусагет, 1916. — С. 136—149. Игумен Андроник (АС. Трубачев). Антроподицея священника Павла Флоренского // Флоренский ПА Сочинения. У водоразделов мысли. — М.: Правда, 1990. — Т. 2. Игумен Андроник (А.С. Трубачев). Из истории книги «Столп и утверждение истины» // П.А Флоренский. Сочинения. Столп и утверждение истины. —М.: Правда, 1990. — Т. 1. — С. 827—837. Ионин Л.Г Социология культуры. — М.: Логос, 1996. История русской философии / Под ред. М.А. Маслина. — М.: КДУ, 2008. Йоргенсен М.В., Филипс Л.Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод. — Харьков, 2008. Канке В.А. Основные философские направления и концепции науки. Итоги XX столетия. — М.: Логос, 2000. Ключевский В.О. Исторические портреты. — М.: Правда, 1991. Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. — Ростов-на-Дону: Феникс, 2000. Кнабе Г.С. Древний Рим: История и повседневность. — М.: Искусство, 1986. Коняев В.М. Концепт культурное соответствие. АКД. — Ставрополь, 2007. Корюкин В.И. Идея всеобщей взаимосвязи в научном мышлении XIX—XX веков и принцип дополнительности. — М.: Наука, 1976. Кохановский В.П., Яковлев В.П. История философии. — Ростов-на-Дону: Феникс, 2001. Кузанский Н. Об ученом незнании. О предположениях. — Сретенск: МЦИФИ, 2000. Кюнг Г Онтология и логический анализ языка. — М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. — М.: Прогресс, 1990. — С. 387—415. Левинас Э. Путь к другому. — СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет, 2006. Леви-Строс К. Структурная антропология. — М.: Наука, 1983. Лейбин В.М. Психоаналитическое видение художественной литературы // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений: В 4 т. — М.: АН СССР, 1958—1959. — Т. 4. — С. 275—474. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. — М.: Правда, 1990. — С. 393—599. Лосев А.Ф. Диалектика художественной формы // Лосев А.Ф. Форма — Стиль — Выражение. — М.: Мысль, 1995. — С. 5—296. Лосев А.Ф. Русская философия // Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г.: Очерки русской философии. — Свердловск: Уральский университет, 1991. — С. 67—95. Лосев А.Ф. Самое само // Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. — М.: Мысль, 1994. — С. 299—526. Лосев А.Ф. Философия имени // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. — М.: Правда, 1990. — С. 11—194. Матьюс Ю.Й. Проблема интенциональности в эстетике Р Ингардена: АКД. — Рига, 1975. Марков Б. Герменевтика Dasein и деструкция онтологии у Мартина Хайдеггера // Герменевтика и деконструкция. — СПб.: Б.С.К., 1999. — С. 10—33. Меньшиков А.А. Методологическая эффективность метафор постнеклассической науки // Философские науки. — 2007. — № 4. — С. 124—127. Мигдал А.Б. Физика и философия // Вопросы философии. — 1990. — № 1. — С. 5—32. Миненков ГЯ. Социальное насилие // Всемирная энциклопедия: Философия. — М.—Мн.: АСТ, 2001. — С. 995—996. Мороз О. В поисках гармонии.— М.: Атомиздат, 1978. Муравьев Вл.В. Предисловие к неопубликованным и незавершенным повестям и рассказам В.Я. Брюсова // Валерий Брюсов. Литературное наследство. — М.: Наука, 1976. — Т. 85. — С. 65—73. Набоков В.В. Другие берега. — М.: Книжная палата, 1989. Набоков В.В. Защита Лужина // Набоков В.В. Собрание сочинений: В 4 т. — М.: Правда, 1990. — С. 5—152. Набоков В.В. Предисловие к «Герою нашего времени» // М.Ю. Лермонтов: Pro et contra. — СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 2002. — С. 863—874. Налимов В. В. Вероятностная модель языка.—М.: Наука, 1979. Овсянико-Куликовский Д.Н. Из истории русской интеллигенции // Овсянико-Куликовский Д.Н. Литературно-критические работы: В 2 т. — М.: Художественная литература, 1989. — Т. 2. — С. 4—292. Овсянико-Куликовский Д.Н. Психология мысли и чувства. Художественное творчество // ОвсяникоКуликовский Д.Н. Литературно-критические работы: В 2 т. — М.: Художественная литература, 1989. — Т. 1. — С. 26—190. Опальные: Русские писатели открывают Кавказ. Антология: В 3 т. — Ставрополь: СГУ, 2010—2011. Осипов В.А. «Случай» Татьяны Лариной // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 427—441. Осипов Н.Е. «Записки сумасшедшего», незаконченное произведение Л.Н. Толстого (к вопросу об эмоции боязни) // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 218—237. Осипов Н.Е. Страшное у Гоголя и Достоевского // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 237—257. Панченко А.И. Философия. Физика. Микромир. — М.: Наука, 1988. Плотников Н.С. Жизнь и история. Философская программа Вильгельма Дильтея. — М.: Дом интеллектуальной книги, 2000. Пономарев Л.И. Под знаком кванта. — М.: Советская Россия, 1984. Потебня А.А. Из записок по теории словесности // Потебня А.А. Эстетика и поэтика. — М.: Искусство, 1976. — С. 286—463. Потебня А.А. Мысль и язык // Потебня А.А. Эстетика и поэтика. — М.: Искусство, 1976. — С. 35—220. Райкрофт Ч. Критический словарь психоанализа. — СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа, 1995. Рамишвили Г.В. Вильгельм фон Гумбольдт — основоположник теоретического языкознания // Вильгельм фон Гумбольдт. Избранные труды по языкознанию. — М.: Прогресс, 1984. — С. 5—33. Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой интеллектуальной истории // Одиссей. Человек в истории. — М.: Coda, 1996. — С. 25—38. Репина Л.П. От междисциплинарности к трансдисциплинарности. Уроки истории // Междисциплинарные подходы к изучению прошлого: до и после «постмодерна». Материалы научной конференции 28—29 апреля 2005 года. — М.: ИВИ РАН, 2005. — С. 3—5. Рубакин Н.А. Библиологическая психология. — М.: Академический проект, 2006. Словарь русского языка: В 4 т. — М.: Русский язык, 1981 — 1984 (МАС). Смирнов И.П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. — М.: Новое литературное обозрение, 1994. Соловьев В.С. Общий смысл искусства // Соловьев В.С. Собрание сочинений. — 2-е изд. — СПб., 1886—1894. — Т. 6. Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. — М.: Мысль, 1991. — Т. 13—14. — Книга VII. Ставрополь в описаниях, очерках, исследованиях за 230 лет. Антология / Сост. К.Э. Штайн, Д.И. Петренко. — Ставрополь: СГУ, 2007. Ставропольский текст: Описания, очерки, исследования. Антология / Сост. К.Э. Штайн, С.Ф. Бобылев, Д.И. Петренко. — Ставрополь: СГУ, 2006. Степанов Ю.С. В мире семиотики // Семиотика. — М.: Радуга, 1983. — С. 5—42. Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка. — М.: Наука, 1985. Степин В.С. Теоретическое знание. — М.: Прогресс-Традиция, 1999. Степин В.С. Философия науки. Общие проблемы. — М.: Гардарики, 2007. Тарасов Л. В. Мир, построенный на вероятности.— М.: Просвещение, 1984. Тахо-Годи А.А. Лосев. — М.: Молодая гвардия, 1999. Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. — М.: Школа «Языки славянской культуры», 1996. Успенский ГИ. Крестьяне и крестьянский труд // Успенский Г.И. Собрание сочинений: В 10 т. — М.: Художественная литература, 1956. — Т. 5. — С. 47—53. Уэллек Р, Уоррен О. Теория литературы. — М., 1978. Фейнберг Е.Л. Научное творчество Нильса Бора // Нильс Бор. Жизнь и творчество: Сборник статей. — М.: Наука, 1967. Философская энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия, 1970. Флоренский П.А. Столп и утверждение истины // Флоренский П.А. Собрание сочинений: В 2 т. — М.: Правда, 1990. — Т. 1. Флоренский П.А. У водоразделов мысли // Флоренский П.А. Избранные произведения: В 2 т. — М.: Правда, 1990. — Т. 2. Франк С.Л. Непостижимое // Франк С.Л. Сочинения. — М.: Правда, 1990. — С. 181—559. Фрумкина РМ. Рец. на кн.: Наталья Козлова. Советские люди. Сцены из истории. М., Издательство «Европа», 2005 // Новое литературное обозрение. — 2006. — № 79.

ЛИТЕРАТУРА Фуко М. Археология знания. — Киев: «Ника-центр», 1996. Фуко М. Воля к истине. — М.: Касталь, 1996. Хайдеггер М. Исток художественного творения // Зарубежная эстетика и теория литературы ХГХ— ХХ вв. — М.: МГУ, 1987. — С. 264—312. Хайдеггер М. Что такое метафизика // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - М.: Республика, 1993. - С. 16-27. Хинштейн А. «Меня посадили из-за Миронова» // Московский комсомолец. — 14 марта 2008. — С. 3. Холтон Дж. Тематический анализ науки. — М.: Прогресс, 1981. Хорунжий С.С. О философии священника Павла Флоренского // Флоренский П.А. Сочинения. Столп и утверждение истины. — М.: Правда, 1990. — Т. 1. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. / АН СССР Ин-т мировой лит. им. А М. Горького. — М.: Наука, 1974—1983. — Т. 3. Письма. Октябрь 1888 — декабрь 1889. — М.: Наука, 1976. Чуковский К.И. Еще о Чехове // Чуковский К.И. Собрание сочинений: В 6 т. — М.: Художественная литература, 1967. — Т. 5. — С. 587—699. Шеллинг Ф.В. Сочинения: В 2 т. — М.: Мысль, 1987. — Т. 1. Шестаков В.П. Гармония как эстетическая категория. — М.: Наука, 1973. Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости.— СПб.: Типография акционерного общества типографского дела «Герольд», 1914. Шпет Г.Г. Внутренняя форма слова. — М.: ГАХН, 1927. Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. — 1989. — С. 231—268. Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты // Шпет Г.Г. Сочинения. —М.: Правда, 1989. — С. 345—474. Шпильрейн С. Бессознательные мечтания в «Поединке» Куприна // Классический психоанализ и художественная литература. — СПб.: Питер, 2002. — С. 257—259. Штайн К.Э. Гармония поэтического текста: Склад. Ткань. Фактура. — Ставрополь: СГУ, 2006. Штайн К.Э. Поэтический текст в научном контексте. — СПб. — Ставрополь: СГУ, 1996. Штайн К.Э. Язык. Гармония. Поэзия. - Ставрополь: Ставропольское книжное издательство, 1989. Штайн К.Э., Бобылёв С.Ф., Петренко Д.И. Небо. Солнце. Земля. Традиционная символика дома в городской среде Ставропольского края. — Ставрополь: СГУ, 2008. Штайн К.Э., Бобылёв С.Ф., Петренко Д.И. Язык современной исторической науки. Семиотический анализ исторического текста. — Ставрополь: СГУ, 2006. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Лермонтов и барокко. - Ставрополь: СГУ, 2007. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Метапоэтика Лермонтова. — Ставрополь: СГУ, 2009. Шюц А. Избранное. Мир, Светящийся смыслом. — М.: РОССПЭН, 2004. Эйнштейн А. Собрание научных трудов: В 4 т. — М.: Наука, 1967. — Т. 4. Эксле О.Г. Культура, наука о культуре, историческая наука о культуре: размышления о творчестве в сторону наук о культуре // Одиссей. Человек в истории. — М., 2003. Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. — М.: Терра, 1994. — Т. 2. Юнг К.Г. Символы трансформации. — М.: АСТ, 2008. Янч Э. Самоорганизующаяся Вселенная // Общественные науки и современность. — 1999. — № 1. — С.143—158. Kellogg E.W. Speaking in E-prime: An Experimental Method for Integrating General Semantics into Daily Life // A Review of General Semantics. — 1987. — Vol. 44. — No. 2. Ley D., Samuels M.S.. Humanistic Geography. Prospects and Problems. — London: Maaroufa Press, 1978. Tuan Y.-F. Humanistic Geography // Annals of the Association of American Geographers. — 1976. — Vol. 66. — № 2. — P 266—276.

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Связь филологии с естественнонаучным знанием:

  1. Раздел З СВЯЗЬ НАТУРФИЛОСОФСКИХ, ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ И БОГОСЛОВИЯ
  2. Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие, 2011
  3. 2. Филология и лингвистика.
  4. ГОМЕР И КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ
  5. ПРОБЛЕМА ТЕКСТА В ЛИНГВИСТИКЕ, ФИЛОЛОГИИ И ДРУГИХ ГУМАНИТАРНЫХ НАУКАХ
  6. Нина Мечковская Кирилло-мефодиевское наследство в филологии ЗТашя ОН/гойоха и библейская герменевтика Франтишка Скорины
  7. И. ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНАЯ И РЕЛИГИОЗНАЯ КАРТИНА МИРА
  8. Глава 2. ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНАЯ МЫСЛЬ В ФИЛОСОФИИ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ
  9. § 2. ДИАГНОСТИКА РАЗВИТИЯ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОГО МЫШЛЕНИЯ
  10. 4. ПРАКТИКУМЫ ПО ВЫБОРУ ДЛЯ АСПИРАНТОВ И СОИСКАТЕЛЕЙ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ
  11. 3.4. Основные парадигмы в развитии естественнонаучного знания (тема 15).
  12. 2.3.1. Основные парадигмы б развитии естественнонаучного знания