<<
>>

Структурно-системный подход в филологии

 

Анализ принципов и методов исследования в современной филологии определяется деятельностным подходом к изучению языка и текста (речи). Деятельность как тип активного бытия в отличие от обычного поведения обусловлена исторически сформированными культурными программами.

Деятельность — это не просто активность, а такой подход к жизни, творчеству, науке, который предусматривает постоянный пересмотр и совершенствование лежащих в их основании программ, постоянное перепрограммирование. Отличительный признак деятельностного подхода к познанию — это установка на раскодирование, «распредмечивание» знания как результата, продукта деятельности. Деятельностный подход связан с постоянным самосознанием науки, с критическим подходом к рассмотрению концепций, выявлением противоречий, ошибок, устранение которых способствует росту научного знания.

Деятельностный подход в науке лежит в глубинах человеческого знания (античная, средневековая, немецкая философия и др.). Но в связи с актуальными установками постнеклассической науки, с ее вниманием к синергийной динамической реальности, процессам порядка и хаоса в сложных и сверхсложных динамических системах, как никогда востребованным оказывается деятельностный подход. В недрах зарубежного и отечественного языкознания сложился деятельностный подход к исследованию языка и художественного творчества, так как язык и творчество — это особые деятельностные системы, и изучать их следует адекватно — деятельностными методами.

С начала XX века в трудах Ф. де Соссюра сложился тип рациональности, в котором существует противопоставление синхронии и диахронии в языке. Синхронный срез — это изучение языка в его относительной стабильности, которая формируется в определенной реальности. Но с течением времени стало понятно, что, анализируя языковые явления на синхронном срезе, ученые должны предусматривать установку на изучение динамики языковых явлений на синхронном срезе языка.

Хотя если бы мы следовали только установке на динамику языковых явлений, то мы пришли бы к размыванию границ системы языка, его подсистем.

Современный деятельностный подход к изучению языковых явлений связан тем не менее с установками на исследование языка как структурно-системного образования. Антиномия «устойчивости» и «движения» в языке предполагает, что исследование языка следует вести в единстве его статики и динамики, с учетом того, что в такой сложной системе, как язык, имеются явления порядка и хаоса, организации и самоорганизации. Их можно зафиксировать, только делая установку на изучение языка в действии, в то же самое время рассматривая язык как «равновесную систему». Процесс функционирования языка оказывается равновесным (квазистатическим), если все параметры системы изменяются бесконечно медленно, так что система все время находится в равновесных состояниях.

В последнее время наблюдается отход от системных исследований, утрата выработанных в XX веке процедур структурного анализа, и это серьезное упущение, так как инструментарий структурализма должен быть в арсенале филолога. Несмотря на размытость критериев в постнеклассической (постмодернистской) парадигме, нельзя отказываться от того богатства, которое наработано в отечественном и зарубежном языкознании. Внимание

постмодернистской парадигмы к «изнанке структуры» языка, которая действительно таит в себе много неразгаданного, приведет к глубоким результатам только в том случае, если изучение процессов хаоса не поглощает внимания к порядку, то есть к структуре и системе.

Язык как структурно-системное образование находится в поле зрения ученых уже более ста лет. Достижения лингвистов первой половины XX века связаны с пониманием языка как строгой структурно-системной организации, обладающей внутренним совершенством. Это означает, что язык существует как имманентная целостность, в которой все приведено в соответствие, к гармонизации, связанной с определенной упорядоченностью элементов, их взаимообусловленностью.

При этом гармония и совершенство проявляются не только в речи, возможности языка выполнять главную функцию коммуникации (синтагматика языка), но и в самом его устройстве, и особенно в вертикальном его строе, так как сформированная вертикаль (внутренняя структура) и в самом языке, и в тексте (в речи) — это и есть проявление гармонии.

Вертикальная структура языка, или его парадигматика, представляет собой иерархически заданную систему, в которой упорядоченность проявляется уже в том, что существуют уровни организации (фонетико-фонологический, словный, грамматический с определенными подуровнями), в том, что они изоморфны, то есть пронизаны едиными вертикальными структурами (морфизмами) на каждом уровне, которые показывают, что все уровни языка строятся на едином основании, хотя и с определенными модификациями, в зависимости от сложности устройства языкового уровня. При этом, как известно, высшая единица предшествующего уровня языка является элементарной единицей последующего уровня (сравним, например, грамматическую форму слова — граммему — как высшую единицу морфологического уровня и синтаксическую форму слова как элементарную единицу синтаксического уровня организации языка).

Уровни — подсистемы общей языковой системы, «каждая из которых характеризуется совокупностью относительно однородных единиц и набором правил, регулирующих их использование и группировку в различные классы и подклассы» (101, с. 539).

Лингвистами первой половины XX века были определены основные постулаты и принципы изучения языка на синхронном срезе. Это разграничение и противопоставление синхронии и диахронии, а также их дополнительность и взаимосвязь; языка и речи, а также их единство; парадигматики и синтагматики и их производной составляющей — деривации. Было установлено соотношение структуры и системы языка. Система языка — это иерархически организованное множество единиц языка, состоящее из подсистем, объединенных единством категориальных признаков входящих в них единиц языка, которые находятся в отношениях взаимообусловленности.

Значимость и функции единиц языка определяются системными связями, означивание единиц языка осуществляется только внутри определенной системы. Внутри иной системы языковая единица приобретает другие значения и функции. Структура языка — это инвариант системы, выражающий общие иерархические взаимоотношения между элементами и то внутреннее гармонизированное, устойчивое, упорядоченное строение (каркас, «арматура»), которое имеет та или иная система. Структура — скелет системы.

В.В. Бабайцева дает такие определения: «Система языка — упорядоченная совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих единиц (элементов) языка, выступающих как целостное образование. lt;...gt; Структура языка — это строение целостного объекта (системы), составляющие его компоненты, способы и средства создания (оформления) целостности объекта. Роль (назначение) компонентов системы в языке называется его функцией» (10, с. 33, 34).

Для ученых первой половины XX века было важно найти в языке и даже исчислить все необходимые данные для определения начальных условий описания языка как структурносистемной организации. Поэтому огромное внимание было обращено на понятие языка как знаковой системы, а также ее моделирование. Язык как знаковая система изучается на высоком уровне абстрагирования от конкретной речевой организации. Язык как знак типизирует и обобщает структурные и системные параметры функционирования единицы языка и речи, включая в единстве план выражения (то есть материальное или идеальное обозначение единицы языка), и план содержания (все возможные способы реализации значения). В иных терминах, которые больше связаны с русской лингвистической традицией, это единство внешней формы, внутренней формы и содержания (Плотин, В. фон Гумбольдт, АА. Потебня).

1 СТРУКТУРНО-СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД В ФИЛОЛОГИИ

В осмыслении языковых единиц как знаков выявляются основы двух подходов к языку. Первый подход определяется отношением к языку как состоящему из знаков, относительно немотивированных по отношению их к реальной действительности.

Понятно, что эта тенденция связана с теорией Ф. де Соссюра, который выстраивал постулаты «чистой» (в феноменологическом смысле этого слова) лингвистики, в которой «за скобки» выводились все «заранее-знания», в том числе и мотивированность слова, его этимон.

В противоположность этому в ономатопоэтической парадигме, основу которой составляют теории В. фон Гумбольдта, А.А. Потебни, большое внимание придается этимологической, поэтической, культурной и т.д. мотивированности слова, способствующей формированию феноменологически заданного неязыкового уровня организации языковых единиц (структур сознания, как бы мы сейчас сказали, фреймов (шаблонов), картин, видов, сцен).

А.А. Потебня называл эту составляющую языкового знака «наглядностью», которая входила, в его понимании, в структурную организацию языковой единицы как знака. В логической семантике, когнитивной лингвистике второй половины XX века строгое понимание языкового знака (соссюрианское) было дополнено исследованием структур сознания, когнитивной составляющей знака, которые как раз и были определены в терминах феноменологии (виды, картины, сцены), но уже в связи с изучением прикладных аспектов языка (Ч. Филлмор, Ю. Чарняк, Т. Виноград и т.д.).

Строгий подход в структурном исследовании языка обусловил интерес к моделированию языковой системы, определению и исчислению моделей, лежащих в основе структуры не только слова, но и предложения, и даже текста. В свое время (в середине XX века) понимание того, что в основе невероятного многообразия предложений, которыми мы пользуемся, лежит всего-навсего несколько десятков моделей, которые с неизменным постоянством воспроизводятся в речи и являются практически врожденными для носителей того или иного языка, было настоящим откровением. Это позволило компактно и строго представить иерархию единиц языка такого сложного уровня, как синтаксис, точно определить реализацию моделей и множество их модификаций в зависимости от функционирования единиц языка. Что же касается текста, то именно применение критерия «регулярная воспроизводимость» моделей языка показало, что текст не является языковой единицей, так как в нем не воспроизводятся регулярные модели его структуры (хотя, в принципе, текст моделируется), на основании чего о тексте говорят не как о языковой, а как о речевой единице.

Определение системности лексики — также достижение структурной лингвистики. Понятно, когда свободно моделируется такая (относительно) закрытая языковая система, как фонетико-фонологическая, со строго исчисляемым количеством элементов (фонем). Но сложно представить, как можно моделировать и компактно описать такую открытую, вечно подвижную и практически необъятную по количественному составу подсистему, как лексика. Семнадцатитомный словарь Академии наук СССР, который был завершен в начале шестидесятых годов, отнюдь не давал тогда и, конечно же, не дает сейчас полного представления о том, какое количество лексических единиц входит в систему современного русского языка. Структурно-системный подход к исследованию лексики давал и сейчас дает огромные возможности для ее относительно строгого описания, а прибавление количества единиц внутри каждой подсистемы — здесь уже дело не самое важное. На единых основаниях можно описывать все: и зафиксированные и не зафиксированные словарями лексемы и их значения.

Системный подход позволил определить всю лексику как систему систем. Наиболее общими значениями ее, объединяющими все единицы лексической системы, будут общие значения слов как грамматических единиц: предмет, признак, действие, процесс, а далее признак признака, признак действия и т.д. Но внутри этой системы с помощью оппозиционного анализа выделяются различные подсистемы, иерархически организованные, соответствующие критерию степени абстракции значения. Отсюда возможно в системе противопоставления определить тематические группы слов, связанные наиболее общим значением (семантической темой). В системе значений предметности, например, — человек, животный мир, мир растений и т.д. В системе значений «действие» — деструктивные действия, действия со значением созидания, творчества и т.д. В системе признаковых значений — цвет, запах, температурные и т.д. признаки. Возможно структурировать значения вплоть до конкретного лексического значения, определяя иерархию тематических рядов, показывая зоны переходности между ними. Что же касается конкретного лексического значения, осо-

бенно многозначного слова, то его структура оказалась в целом изоморфной структуре системы. С помощью компонентного анализа общее значение слова может быть разложено на конкретные составляющие — семы, дифференциальные и интегральные, в результате чего возможно представить иерархию сем в слове, дойти до неразложимых далее элементов значения. В результате стало понятно, что лексика и синтаксис не абсолютно противоположны: типичное лексическое значение и является грамматическим. Все зависит от уровня абстрагирования в описании единиц языка — от непосредственной соотнесенности слова с реальной действительностью (лексическое значение) до полного абстрагирования от нее, определения наиболее общих значений, также присущих единицам языка (грамматическое значение по категориальным признакам).

Структурный подход (структуральная парадигма) в филологии, который оказал такое большое влияние на гуманитарное знание в XX веке, был связан с предшествующим знанием, в том числе с представлениями о языке ученых античности, Средневековья, картезианской лингвистики.

Структуральная лингвистика выработала методы исследования и моделирования языковой системы, представляющие ее в синхронном единстве: оппозиционный анализ, дистрибутивный метод, трансформационный анализ, анализ единиц по непосредственно составляющим и т.д. А если можно моделировать такую сложную и текучую, открытую систему, как систему языка, значит можно моделировать любые другие системы: культуру в целом, музыку, живопись. Все это позже было связано уже с семиотикой как наукой о знаковых системах, корни которой, несомненно, лежат в структуральной лингвистике Ф. де Соссю- ра. Такие системы получили название «языков искусства», которые рассматриваются теперь в отношении к природному языку как изоморфные сущности.

Не случайно один из выдающихся структуралистов К. Леви-Строс в работе «Структурная антропология» (1958) определил высокую значимость лингвистики для всего гуманитарного знания. Он показал, что лингвисты и социологи шли независимо друг от друга присущими им путями. «Они, — пишет К. Леви-Строс, — разумеется, время от времени приостанавливаются, чтобы сообщить друг другу о некоторых достигнутых ими результатах. Тем не менее эти результаты являются следствием различного подхода, причем не делается никаких усилий для того, чтобы дать возможность представителям одной специальности воспользоваться техническими и методологическими достижениями другой. Подобная позиция могла быть объяснима в то время, когда лингвистические исследования опирались на исторический анализ. Этнологические изыскания, проводившиеся в этот период, отличались от лингвистических скорее по своей глубине, чем по самому их характеру. Лингвисты владели более точным методом, результаты их исследований были лучше обоснованы lt;...gt; Тем не менее при всем этом антропология и социология ждали от лингвистов только фактических сведений; ничто не предвещало откровения.

Возникновение фонологии внесло переворот в это положение. Она не только обновила перспективы лингвистики: столь всеобъемлющее преобразование не могло ограничиться одной отдельной дисциплиной. Фонология по отношению к социальным наукам играет ту же обновляющую роль, какую сыграла, например, ядерная физика по отношению ко всем точным наукам (выделено нами. — КШ,,ДП). В чем же состоит этот переворот, если попытаться выяснить его наиболее общие следствия? На этот вопрос дает ответ один из крупнейших представителей фонологии Н. Трубецкой. В программной статье «La phonologie actuelle» (1933) он сводит в конечном счете фонологический метод к четырем основным положениям: прежде всего фонология переходит от изучения сознательных лингвистических явлений к исследованию их бессознательного базиса; она отказывается рассматривать члены отношения как независимые сущности, беря, напротив, за основу своего анализа отношения между ними; она вводит понятие системы: «Современная фонология не ограничивается провозглашением того, что фонемы всегда являются членами системы, она обнаруживает конкретные фонологические системы и выявляет их структуру»; наконец, она стремится к открытию общих законов, либо найденных индуктивным путем, «либо... выведенных логически, что придает им абсолютный характер» (67, с. 35).

таким образом, определение любой системы как знаковой, введение в структуру анализа понятия отношения позволяет использовать универсальные приемы, выработанные структурализмом, на основе универсального и инвариантного видеть индивидуальное, неповторимое в любой системе. При этом оговарива-

1 СТРУКТУРНО-СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД В ФИЛОЛОГИИ

ются условия системного анализа и круг исследуемых единиц. Только в условиях относительно замкнутой системы могут определяться те отношения, которые являются предметом пристального внимания в структурализме (см.: 68).

Такие работы, как «Курс общей лингвистики» (1916) Ф. де Соссюра и «Основы фонологии» (1939) Н. Трубецкого, до сих пор являются базовыми в научном мышлении лингвистов, так как они формируют принципы структурального подхода к языку. И сейчас, когда уже несколько раз произошла смена научных парадигм (скорее, модификация), очень важно знать основы структурализма, так как структуралистские процедуры, методы анализа — это и базис любого современного лингвистического исследования. Структуралистскими методами, процедурами анализа надо владеть уже и потому, что, рассматривая процессы функционирования языковых единиц, различные уровни языка, различные аспекты, в том числе логический, социальный, культурологический, надо знать об инвариантных позициях знаков и систем, которые описываются. Инвариант — это составляющая структуры языка, так как быть инвариантным — это значит быть независимым относительно некоторых преобразований, а стабильность, относительная неизменность — это свойство элементов структуры языка, а значит, и знаков языка. Инвариантные значения и функции наиболее обусловлены парадигматически и наименее синтагматически. Система включает не только инвариантные позиции знаков, но и их варианты, то есть запечатлевает не только стабильное, но и изменчивое в языке.

Вторая половина XX века отмечена (при всем внимании к структуре языка) проблемами функционирования языковой системы. Стало понятно, что любая модель, как и в других областях знания, огрубляет изучаемое явление, обобщая его, отметая частности. Теперь уже языковеды стали обращать внимание на прикладные аспекты языка — те области знания, в которых язык был дополнительным предметом описания. В первую очередь, здесь следует отметить аналитическую философию языка (наиболее значимые представители — Л. Витгенштейн, Б. Рассел, Р. Карнап и др.). Логическая семантика, предложение и его смысл — это глубинные составляющие в описании единиц языка. Отношение к языку как способу фиксации знания и вообще всех аспектов бытия, как считали философы-аналитики, позволило им рассматривать язык в его отношении к действительности (теория речевых актов Дж. Лакоффа, Дж.Л. Остина, Дж.Р. Сёрля, П.Ф. Стросона и др., см.: 80, 81). В теории речевых актов рассматриваются высказывания в плане референтности, косвенной референтности, перформативности — неперформативности, то есть отношения высказывания к реальной действительности.

В недрах отечественного языкознания были тенденции изучать речь в ее отношении к действительности. В первую очередь, здесь следует сказать о теории речевых жанров М.М. Бахтина, который приблизительно в то же время, что и европейские и американские лингвисты, разрабатывал теорию речевых жанров (последнее понятие иногда рассматривается как синонимичное речевым актам), хотя понятие речевых жанров, в общем, шире понятия речевых актов, но в некоторых случаях действительно наблюдается их единство. Здесь на помощь приходит введенное М.М. Бахтиным разграничение первичных и вторичных речевых жанров: например, обычный рассказ о каком-то событии — первичный речевой жанр, а рассказ как литературный жанр является уже вторичным речевым жанром — литературным, в котором действуют особые художественные законы (см.: 14). Следует отметить также, что внимание к речевым актам высказывалось в отечественной филологии в трудах А.А. Потебни и его последователей, в особенности в работах Д.Н. Овсянико-Куликовского, который в исследовании «Наблюдательный и экспериментальный методы в искусстве (к теории и психологии художественного творчества)» (1903) ввел понятие «акта речи-мысли» (см.: 82, с. 117). Эти подходы можно отнести к отечественной лингвистической феноменологии.

Во второй половине XX века интересы лингвистов уже связаны с областью функционирования языка. Если сказать проще, то в первой половине XX века лингвистов в большей степени интересовал язык, а во второй половине XX века — речь. Хотя все это относительно, ведь при описании языка языковед имеет дело с речевой данностью, а при описании речи лингвист обязательно должен иметь в виду инвариантные позиции языковых единиц, то есть язык, его структуру и систему. Одним из достижений отечественного языкознания второй половины XX века является функциональная грамматика русского языка, подготовленная А.В. Бондарко, его последователями и учениками. Но без структурирования и структурализма, без понятий структуры, системы и среды здесь также дело не обошлось.

А.В. Бондарко, анализируя язык и речь на разных уровнях абстракции, выделяет функционально-семантические поля, которые имеют наиболее общие значения, связанные с процессом функционирования единиц языка: поля темпоральности, локативности, модальности, залоговости, персональности и т.д. В результате исчезает резкая граница между уровнями описания и функционирования единиц языка. Так, например, семантическое поле темпоральности составляют разноуровневые единицы языка: лексические единицы со значением темпоральности, морфологические и синтаксические — с временными показателями. Но учитываются еще и разнообразные процессы, которые возникают в ходе речевой реализации единиц языка, например, процесс транспонирования временных значений, «овременение пространства» и «опространствование времени» и т.д. (см.: 25, 26, 27).

Именно А.В. Бондарко так настойчиво стал говорить о соотношении структуры и системы, структуры, системы и среды, подразумевая под средой те возможные окружения языковых единиц, которые не являются прозрачными, легко не обнаруживаются в процессе жесткого структурального анализа. В работе «Основы структурного синтаксиса» (1976) Л. Теньер также рассматривал некоторые структуры языка и трансляции единиц языка, в результате преодолевая резкую границу в описании языка между морфологией и синтаксисом.

Изучение когнитивных структур языка — также процесс, связанный со структурализмом. Р Якобсон, Б. Рассел указывали на взаимное влияние структуральной лингвистики и аналитической философии. Как правило, в когнитивистике мало ссылок на феноменологию, хотя процессы структурирования сознания, общие и частные, были разработаны именно в феноменологии. Не раз указывалась и связь феноменологии и структуральной лингвистики. Так, например, процесс описания интегральных и дифференциальных признаков, с помощью набора которых мы имеем представление, например, о фонеме, очень напоминает используемый в классической феноменологии процесс «приведения к ясности», когда «за скобки» выводятся «заранее-знания», а ученый с помощью определенной постановки (спрашивать у вещей, предметов, явлений) выявляет сущностное содержание феномена (см.: 43).

Родоначальник феноменологии Э. Гуссерль занимался структурами сознания («сознание о»), выявляя слои, в которые входит сознание о том или ином предмете (феномене) и т.д. Исходил при этом он из языка, и процесс феноменологической редукции идет от звуковых оболочек слов к общему предметному содержанию, конкретным значениям вплоть до обнаружения неязыковых слоев, которые стоят за словами, — видов, картин, сцен, актуализирующихся в процессе «сознания о» предметах, явлениях, связанных со словами. Последний этап — это адеквация «сознания о» предмете с конкретным предметом действительности. Феноменология — очень хорошо разработанная область философского знания, связанного с языком. Вся когнитивистика, в том числе и теория речевых актов, взаимодействует с феноменологией, так как феноменология — это структурализм мысли. К сожалению, лингвисты, занимающиеся когнитивистикой, очень мало обращаются к феноменологии. Поэтому пропущенным оказывается важный момент — сама процедура определения соотношения языкового, в частности языковых значений, и неязыковых значений (по Р Ингардену неязыковых слоев, по Гартману, «заднего плана» значений). Лозунг Ч. Фил- лмора: «Значения соотнесены со сценами» — явно проистекает из связи когнитивистики с феноменологией (см.: 113).

XX век вообще, и особенно его вторую половину, можно назвать веком филологического плюрализма — так много различных течений, направлений было выработано в лингвистике, так много сделано в области «лингвистики на краях», во взаимодействии ее с философией, социологией, психологией и культурой (теория текста, теория дискурса).

Конец XX века ознаменовался вниманием уже не только к структуре языка и процессам функционирования языковой системы, но и к неструктурному в структуре, маргинальным элементам в языке, что также является реакцией на жесткое структурирование языка. Здесь и внимание к пластам лексики, находящимся за пределами литературного языка, к нелинейному подходу в исследовании текста, к установке отхода от «логоцентричности» в исследовании языка и текста. В этой связи особенно следует отметить лингвофилософские исследования Ж. Деррида («Письмо и различие», «О грамматологии» — 1967), который изучал не только организацию текста, но и внутреннюю самоорганизацию, а также сбои, отклонения, внутренние подструктуры, «следы» и «метки», по которым можно определить ход мысли художника или ученого, написавшего тот или иной текст, а также те моменты внутренней организации, которые являются свидетельством рождения порядка из хаоса.

Все это говорит о том, что языковая система в ее имманентном состоянии — очень важная часть лингвистического описания, но только часть, хотя и, может быть, наиболее сущностная. Структуральное описание языка направлено на выявление симметрии в структурно-системной организации языка, инвариантной его сущности. Но если бы язык был строго симметричной организацией, то это один из непременных путей к его смерти, так как жесткая симметрия — неподвижность, окаменелость, смерть. Жизнь языка — в его деятельностной и динамичной сущности. Но в то же время, если бы мы делали установку только на динамику языковых процессов, мы бы потеряли язык, он бы растворился в описании многообразных речевых данностей. Вывод один — надо брать язык «в пределе его» (П.А. Флоренский), в единстве неподвижности и подвижности, неизменности и изменчивости, инвариантности и вариативности.

Понятно, что, когда мы говорим о некотором огрублении языка в структуральных исследованиях, представлений о языке, мы в то же время понимаем, что такая мощная фундаментальная теория, как теория структурализма, должна содержать потенции функциональных подходов. Так, «пражский функционализм» уже предусматривал функциональный план описания языковых явлений, противопоставление языка и речи Ф. де Соссюром тоже его предусматривает.

Следует особо отметить небольшую работу С. Карцевского о природе динамизма языковых явлений на синхронном срезе языка, в которой определяется причина динамизма — асимметричный дуализм языкового знака, его подвижная и неподвижная природа одновременно («Об асимметричном дуализме лингвистического знака»). Любой языковой знак как некая единичная имманентная сущность имеет, как правило, не одну, а несколько семантических и синтаксических функций. В результате этого он потенциальный омоним и синоним одновременно по отношению к другим знакам, так как многоплановой областью своих значений и функций он соприкасается и находится во взаимообусловленности с другими знаками. Отсюда синонимические отношения с другими знаками, а при перегруженности функциями в речи могут нейтрализоваться первичные семантические и синтаксические функции. Знак становится самостоятельным, вступает с исходным знаком в омонимичные отношения. Именно С. Карцевский делает вывод о неподвижной и подвижной природе знака одновременно (см.: 58). Разработанное С. Карцевским понятие асимметричного дуализма языкового знака коррелирует с известными антиномиями В. фон Гумбольдта, и в частности с антиномией устойчивости и движения в языке.

Именно в недрах структурализма в русле никогда не иссякающей отечественной описательной традиции языкознания в 50-е — 60-е годы XX века в России возникло структурносемантическое направление, которое формировали такие лингвисты, как В.В. Виноградов, Н.С. Поспелов, В.А. Белошапкова, В.В. Бабайцева, Л.Ю. Максимов. В последнее время наиболее ярким выразителем этого направления является В.В. Бабайцева, которая настаивает на развитии российского языкознания на базе отечественной лингвистической традиции, конечно же, в диалоге с зарубежными лингвистами (см.: 9, 10, 11).

Динамические исследования языковых явлений на синхронном срезе языка основываются на структурно-семантическом подходе в языкознании. Примером могут быть теория переходности и синкретизма языковых явлений В.В. Бабайцевой и теория многомерной динамической классификации сложноподчиненного предложения Л.Ю. Максимова.

В качестве фундаментальной теории, лежащей в основе динамического подхода к исследованию языковой системы и, наоборот, системного исследования динамики языка, можно назвать деятельностную концепцию языка, которая до сих пор обладает огромной объяснительной силой и активно используется в современном языкознании. Парадоксальный лозунг «Вперед, к Гумбольдту!» является этому подтверждением.

Моменты нестабильности, обнаруживаемые в процессе функционирования систем, требовали обоснования, кроме того, было изначально понятно, что и сами системы взаимодействуют друг с другом. Система — это «упорядоченная и внутренне организованная совокупность взаимодействующих и взаимосвязанных объектов, образующих определенную целостность» (7, с. 118). Организованность возникает из неорганизованности, то есть порядок из хаоса, при том что эти процессы существуют одновременно.

В настоящее время развивается «новая наука», суть которой можно определить как отход от абсолютизма идеалов рациональности. Это, в первую очередь, касается теории «диссипативных структур» И. Пригожина и Р. Тома. В ракурсе обсуждения этих исследователей лежат ситуации, когда из «невыразимого» рождается «выразимое», или, по выражению И. Пригожина, «порядок рождается из хаоса», «шума» («случайных флуктуаций») (93, с. 20, см. также: 65, 79, 92). Флуктуации (случайные, незначительные изменения начальных условий) непредсказуемым образом меняют траектории систем, однако сами траектории тяготеют к определенным типам (аттракторам) — и вследствие этого переводят систему нестабильную (среду) в новое стабильное состояние (гармонию). Филология является одной из областей, включенных в разработку системных исследований. В философии, гуманитарном, естественнонаучном знании обосновываются идеи общей теории систем, разрабатываются системно-целостные мировоззренческие и методологические установки.

В последнее время наблюдается большой интерес к исследованию живых систем — человека и его языка. Основа «организмической концепции» биолога-теоретика Л. фон Берталанфи (1901 — 1972), разрабатываемой им еще в 20-е — 30-е годы, составляет представление о том, что живой организм — не конгломерат отдельных элементов, а определенная система, обладающая организованностью и целостностью, находящаяся в постоянном изменении. Для познания таких объектов необходимо, считал Берталанфи, изменение метода мышления. Прежде использовался аналитико-суммативный подход к предмету исследования, было стремление отождествить структуры исследуемого объекта со структурой машины. В противоположность этому системное рассмотрение предмета исследования на современных этапах связано с признанием доминирования динамического подхода к исследованию биологических, социологических, геологических, философских и других явлений как первично активных (см.: 22, 98).

В настоящее время ученые разрабатывают проблемы, связанные с исследованием «открытых систем». Открытая система определяется как нечто дополнительное по отношению к закрытой системе. При этом чаще всего рассматриваются такие открытые системы, которые стремятся к состоянию «подвижного равновесия». Система такого вида имеет некое начальное состояние, которое может варьировать в значительных пределах определенный структурный механизм, и конечное состояние, которое для каждой системы является постоянным. Структура системы определяет ее поведение и развитие. Не всегда можно определить конечное состояние системы, можно лишь, исходя из постоянного и известного в каждом конкретном случае, выразить поведение системы как стремление к этому конечному состоянию.

Общая теория систем, по Берталанфи, вносит изменения в понятийную картину мира. Если в целом в классическом знании доминирует «организованная простота», в неклассическом уже «неорганизованная сложность», в постнеклассическом знании доминирует понятие «организованной сложности». С выдвижением «организованной сложности», организации систем в качестве предмета исследования возникла познавательная задача, связанная с построением единой науки на пути перспективизма, который разрабатывал Берталанфи. «В основании перспективизма лежит мысль о том, что общие категории мышления сходны в самых различных отраслях современной науки; отсюда возникает возможность построить единую науку на базе изоморфизма законов в ее различных областях. Это означает, что можно говорить о структурном сходстве теоретических моделей, которые применяются в различных научных дисциплинах (выделено нами. — КШ,ДЛ.)» (95, с. 15).

Построение единой теории остается проблемным, но выявление изоморфизма законов, относящихся к различным сферам реальности, является актуальным. Важно, что динамическое взаимодействие оказывается основополагающим признаком открытых систем, к которым относится и язык. Сейчас внимание исследователей сосредоточено на анализе неравновесных и необратимых состояний сложных и сверхсложных динамических систем. Сложная и сверхсложная динамическая система состоит из большого числа взаимодействующих объектов. Это линейные и нелинейные системы. Понятно, что в способности сложной системы порождать порядок и организацию из беспорядка и хаоса в результате процесса самоорганизации важнейшую роль играет случайность. Этими проблемами занимается синергетика.

Принципиально важно различать синергетику как научную картину мира и синергетику как совокупность конкретных моделей самоорганизации, применяемых в различных областях знания: физике, химии, гуманитарном знании. К принципам синергетики относятся гомеостатичность, иерархичность, нелинейность, неустойчивость, незамкнутость, динамическая иерархичность. «Ключевой идеей обоснования синергетических представлений, включаемых в общую картину мира, — пишет В.С. Степин, — выступает глобальный (универсальный) эволюционизм» (104, с. 68).

Согласно теории системных исследований, система как множество элементов с отношениями и связями между ними, образующими определенную целостность, проявляет и формирует все свои свойства во взаимодействии со средой (25, с. 13). Понятие среды, которое использовалось преимущественно в точных науках, как раз и призвано объяснить моменты нестабильности в процессе функционирования систем. Среда, например, по отношению к той или иной языковой единице, категории или группировке как исходной системе трактуется А.В. Бондарко как множество языковых (и в части случаев также и внеязыковых) элементов в рамках более широкой системы, вмещающей исходную, а также в разных смежных сферах, «играющих по отношению к исходной системе роль окружения, во взаимодействии с которым эта система выполняет свою функцию» (там же, с. 14). В настоящее время понятия нестабильности, среды, функционирования систем получили философское обоснование. К этим концептуальным узлам осуществляется подход с разных сторон в языкознании (М. Гийом, И. Арнольд, А. Бондарко), в точном знании (И. При- гожин, Г. Николис, И. Стенгерс), в философии (Ю. Хабермас, Ж. Деррида и другие). В качестве одного из главных истоков теории нестабильности следует назвать работу А. Бергсона «Творческая эволюция» (1907).

Наиболее мощной объяснительной силой в процессе осознания взаимодействия системы и среды обладают понятия самоорганизации и организации (детерминированности и индетерминированности) и вертикальности в организации системы, ее открытости и закрытости (герметичности). При этом из «невыразимого» рождается «выразимое», или, как мы уже упоминали, «порядок» рождается из «хаоса» («шума», «случайных флуктуаций») (93, с. 20).

«Целевая причинность, — пишет В.С. Степин, — понятая как характеристика саморегуляции и воспроизводства системы, дополняется идеей направленности развития. Эту направленность не следует толковать как фатальную предопределенность. Случайные флуктуации в фазе перестройки системы (в точках бифуркации) формируют аттракторы, которые в качестве своего рода программ-целей ведут систему к некоторому новому состоянию и изменяют возможности (вероятности) возникновения других ее состояний» (104, с. 62).

В больших системах, как указывают ученые, имеется внутренняя программа функционирования. Система предстает как саморегулируемый процесс. В процессе функционирования системы возникают новые кооперативные эффекты в результате определенных взаимодействий. В системе постоянно происходит процесс обмена внутренней энергией со средой, как инвариант варьируемых взаимодействий со средой. Усложнение системы в ходе функционирования связано с появлением новых уровней организации, сменой одного инварианта другим, переходом одного типа саморегуляции к другому. Процессуаль- ность системы имеет два аспекта — саморегуляцию и саморазвитие. Саморазвитие систем связано с представлением о превращении возможности в действительность.

«Представьте себе, — пишет С.П. Курдюмов, развивающий теорию порядка в отечественной философии, — сплошную открытую среду, то есть среду, обладающую источниками и стоками энергии. Такая среда неоднородна и в некотором смысле совершенна. Но через некоторое время именно из-за своей открытости и нелинейного характера источников и стоков энергии... в ней начинают возникать динамические структуры определенной конфигурации. Универсальная вещь: непрерывная однородная среда самоорганизуется, распадается на дискретные структуры, и при этом обнаруживаются механизмы самоорганизации, останавливающие разрушительное действие диффузных процессов, и, кроме того, следует подчеркнуть, что источники и стоки энергии находятся в каждой точке этой среды, то есть каждая точка излучает и поглощает энергию» (56, с. 55).

В последние десятилетия уделяется большое внимание письменной речи — письму вообще. Как показали исследования постструктуралистов, и в первую очередь работы Ж. Деррида, в текстах, представленных на письме линейно, в виде книги, форма мышления приходит в противоречие с формой письма (см.: 48, 49, 50). Деррида прослеживает внутренние процессы текста и разрушает фактическую его линейность и замкнутость, при этом обнаруживаются бесконечные цепочки и сети между его смысловыми элементами. Текст лишается логоцентричности и фоноцентричности в привычном понимании этих терминов. «Это переплетение приводит к тому, что каждый элемент — будь то фонема или графема — конституируется на основе имеющегося в нем следа элементов цепи или системы. Это переплетение, эта ткань (textile) есть текст, и он создается лишь в процессе трансформации другого текста» (96, с. 59).

То, что мы называем средой, «включает определенные частные системы, но по отношению к системе, являющейся основной, исходной в данной ячейке системно-структурной организации, они играют роль обусловливающего и обусловленного окружения, благодаря которому взаимодействующая с этим окружением исходная система может выполнять свои функции» (25, с.15).

Среда относительно однородна и в некотором смысле действительно совершенна, так как она уже образована в процессе отбора элементов. В силу разрывов линейных связей в ней начинают возникать динамические структуры определенной (симметричной) конфигурации. Непрерывная, относительно однородная среда самоорганизуется, распадается на дискретные структуры, и при этом обнаруживаются механизмы самоорганизации, некие инварианты («источники») находятся во множестве точек этой среды, так что каждый элемент как бы излучает и поглощает семантическую и структурную энергию языка или текста. При этом элементы системы — языка — находятся в потенциальной и вероятностной возможности демонтажа, деконструкции с тем, чтобы быть организованными на новом — гармоническом — основании. Таким образом, порядок и беспорядок в языке возникают и существуют одновременно: «хаос», возникший в процессе децентрации языка как структурносистемного образования, порождает порядок, при котором могут возникать определенные структуры, задаваемые собственными функциями среды. Функции среды как адаптивной самонастраивающейся системы обусловлены горизонтальными (синтагматика) и вертикальными (парадигматика) динамическими процессами.

Система может быть связана с разнородными плоскостями среды. Морфема, например, в этом плане характеризуется связью с графемами, со звуковыми комплексами, отдельными звуками, со словами и предложениями. В образовании внутренних гармонических вертикалей в языке важно взаимодействие морфемы (морфа) с системой гетерогенных микросред и с макросредой — в данном случае таковой является языковая среда в целом.

Нелинейность — фундаментальный «концептуальный узел» новой парадигмы, неклассического знания нового времени. Ж. Деррида, один из ведущих представителей постструктурализма, считал, что древнейшие формы письма носили нелинейный характер. Экономике, технике, идеологии эпохи цивилизации в определенной степени соответствовало линейное письмо. Но уже более века можно наблюдать в науке, литературе, философии революции, происходящие в этих сферах. Их можно интерпретировать как потрясение, постепенно разрушающее линейную модель (см.: 48).

В отечественном языкознании второй половины XX века есть теории, в которых наиболее явно обозначены проблемы системного подхода к динамическим явлениям на синхронном срезе языка. Понимание системного подхода к исследованию динамических явлений означает, что мы исходим из понятий системности, синхронии, но делаем установку на динамику языковых явлений на синхронном срезе языка.

Деятельностная концепция языка В.В. Бабайцевой, выражающаяся в том, что взаимодействующие подсистемы (системы) языка порождают синкретичные языковые явления, совмещающие признаки единиц противоположных классов, находится в корреляции с некоторыми другими деятельностными концепциями, которые возникли в той же эпистемологической реальности. К ним, несомненно, относится многомерная классификация сложноподчиненных предложений Л.Ю. Максимова, которая положена в основу докторской диссертации ученого (1971). Название ее — «Многомерная классификация сложноподчиненных предложений». Впоследствии на своих лекциях он называл свою классификацию многомерной и динамичной, подчеркивая стремление найти адекватное описание деятельности языка.

Теория переходности и синкретизма языковых явлений, которую разрабатывает В.В. Бабайцева, связана с обоснованием и фиксацией взаимодействия систем и подсистем языка, в результате чего в языке возникают кооперативные эффекты, процессы переходности, приводящие к синкретизму языковых явлений, то есть сопряжению в одном языковом знаке семантических и синтаксических функций противоположных языковых знаков. Эта теория в итоге оказывается связанной с такими общенаучными идеями, как идеи «размытых

множеств», «паранепротиворечивой логики». Что же касается теории многомерной классификации сложноподчиненного предложения Л.Ю. Максимова, то в ней делается установка на раскрытие внутренних механизмов динамичности синтаксических моделей, которые в итоге также характеризуются «кооперативными» эффектами: одно придаточное как языковой знак может совмещать несколько семантических и синтаксических функций парадигматически противопоставленных придаточных.

Понятно, что научный дискурс не представляет собой единого целого, но его особенностью является связная структура идей (эпистема), которая функционирует в определенный период времени. Структура идей формируется на основе корреляции идей в разных дисциплинах гуманитарного, философского, естественнонаучного знания. Наиболее важные общенаучные идеи, как правило, входят в структуру так называемого «третьего мира» знания — мира объективного знания (см.: 87), поэтому так важно использовать общенаучные принципы, методы, идеи, которые позволяют привести исследование сложных систем к наименьшему числу предпосылок (см.: 134).

Как видим, само знание о языке также системно, и вообще научное знание можно рассматривать в системе научных парадигм (Кун), то есть форм и разновидностей знания, объединенных одной широкой научной темой (Холтон), — например, история, лингвистика, семиотика и т.д. Известно также, что любая научная парадигма включает в себя эволюционное и революционное знание. Процесс развития эволюционного знания связан с включением исследований в традицию, ее развитием, и только революционное знание, которое рождается в ходе накопления эволюционных идей, коренным образом изменяет ход научных исследований (см.: 66).

При всем различии исторической и лингвистической парадигм в современной эписте- ме есть несколько научных концептов, которые обусловливают их активное взаимодействие. Это понятия языка, текста, а также знака как посредника между названными парадигмами. Говоря о языке, мы имеем в виду не только природный язык, который используется в процессе общения, даже обыденного. Можно говорить о языке (в широком смысле) того или иного научного знания, когда научное знание рассматривается как определенная система языка, находящая выражение в различных типах текста: исторического, математического, географического и т.д. Этот код (язык науки) уже обусловлен особенностями данных типов текста.

И язык как знак, и различные типы научных текстов так же, как знаковые системы, находятся в отношениях корреляции, то есть имеют общие и дифференциальные признаки. К общим признакам относится то, что и язык, и текст представляют собой сложные семиотические (знаковые) системы с внутренними подсистемами, иерархически обусловленными. Опорные точки этих подсистем составляют структуру языка и текста. Структура, как мы отмечали, — это инвариант системы (быть инвариантным — значит быть независимым относительно некоторых преобразований).

Любая система, в том числе и система текста, имеет вертикальное и горизонтальное порождение. Ось вертикали связана с определением классификационных единиц системы, которые выделяются в ходе бинарного противопоставления (оппозиционного анализа). В языке парадигматические отношения выражаются в классификационном характере языковой системы и уровневой ее организации. Такого рода системы строятся иерархически — от наиболее простой подсистемы к сложным.

Текст не относится к единицам языка, так как не строится по регулярно воспроизводимым моделям. Текст — это речевая единица, особого рода знак или вторичная моделирующая система, которая уже использует в качестве материала первичную систему — язык. В результате и язык, и текст обладают общими чертами, связанными с системными отношениями единиц в языке и тексте. Но основа художественного текста — наличие художественной гармонии, которая во многом выражается в симметрии элементов. Художественный текст — это также сложная динамическая организация, которая характеризуется целостностью и организованностью, то есть имеет возможности порождать внутри текста особые гармонические связи, которые коррелируют (но не аналогичны) языковым (см.: 127).

А различие систем языка и текста обусловлено как раз тем, что текст — это речевое воплощение языка, обусловленное характером самого текста или дискурса. Текст реализует синтагматические отношения языковых единиц. Это и есть речь в ее письменном воплощении. А синтагматические отношения — это горизонтальные отношения, отношения сцепления, которые лучше всего выражаются в высказывании (предложении). Связанные между собой высказывания внешне образуют текст, хотя есть и внутренние гармонизирующие вертикальные связи.

Лингвистику, историю и другие гуманитарные дисциплины объединяют и понятие дискурса, и понятие текста, и понятие языка. Но знания о языке исторической науки, например, выкристаллизовываются у нас на основе анализа исторического дискурса, воплощенного в исторических текстах. Таким образом, язык как первичная система знаков здесь уже приобретает черты особой для него дискурсивной реальности — исторической.

Понятие дискурса шире понятия текста. Так, в систему исторического дискурса входят и сами исторические тексты (это основа дискурса), и системно обусловленные по отношению к историческому тексту исторические источники (разные типы текста от летописей до художественных текстов). Как подсистемы в структуре исторического дискурса имеют место и исторически значимые реалии — город, ритуал, образ жизни. В данном случае они рассматриваются как сложные семиотические системы, непосредственно связанные с реальностью.

Язык и речь; язык, текст и дискурс — это взаимосвязанные сущности. Взаимосвязь в них выражается в том, что они имеют коррелирующую структуру (парадигматическую, синтагматическую организацию, деривационные связи), иерархическую уровневую организацию. Структура является показателем общности строения разных типов текста. Так, исторический текст можно представить как многоуровневую организацию, и исходя из единиц языка (тогда мы обращаемся к особенностям языковой организации текста), и исходя из концептуальных понятий (тогда мы обращаемся к общим культурным понятиям, находящим выражение в смысловой организации текста, которая также реализуется в языке). Так, например, оказалось, что большие нарративы, такие, как «История...» С.М. Соловьева, тоже имеют внутреннюю многоярусную структуру.

Нарратив — это произведение, излагающее тем или иным образом историю, опосредованную нарратором (рассказчиком) (см.: Шмид, Нарратология). Нарратив (наиболее яркий пример нарратива — это исторический текст) имеет горизонтальное порождение. Особенности подхода нарратора к исследованию истории обусловливают внутреннее строение нарратива. Так, например, «История...» С.М. Соловьева имеет, по меньшей мере, трехслойную структуру. Первый слой — события, лежащие в основе наррации. Второй — рефлексия над ними и формирование понятий теории истории. Третий — уровень философии истории. В данном случае мы используем термин «слой» из области феноменологической философии, чтобы различить уровень (ярус) в лингвистическом смысле (например, словный уровень исторического текста, синтаксический уровень исторического текста) и слой нарратива (событийный, рефлективный, теоретический и философский). Понятие слоя применяется к разным типам текста, в том числе и художественного, оно шире, чем понятие уровня. Слой уже включает те текстовые преобразования языковых единиц, которые имеют место в художественном или историческом произведении. Здесь имеется установка на деривационные связи, которые являются результатом взаимодействия парадигматических и синтагматических отношений в языке и в конкретных типах текста, то есть языковые единицы приобретают значения, характерные именно для того или иного дискурса, они могут быть обусловлены историческим мышлением автора.

Следует всегда учитывать, что парадигматика как основа для выявления особенностей структуры во многом предсказывает разновидности синтагматических реализаций: даже в художественном тексте многое обусловлено его внутренней структурой, которая свидетельствует об общей гармонической упорядоченности текста.

В процессе исследования структуры и системы сформировались специальные методы исследования языка и текста. Ю.С. Степанов отмечает: «.развитая система метода включает три части: 1) вопрос о способах выявления нового материала и его введения в научную теорию («методика» в советском языкознании, «предлингвистика» в американском), 2) вопрос о способах систематизации и объяснения этого материала («метод» в советском языкознании, «микролингвистика» в американском), 3) вопрос о соотнесении и способах соотнесения уже систематизированного и объясненного материала с данными смежных наук и прежде всего с философией («методология» в советском языкознании, «металингвистика» в американском).

Различия заключаются, во-первых, в том, что все эти вопросы могут решаться либо положительно, либо отрицательно. При этом отрицательное отношение к тому или иному вопросу может либо теоретически обсуждаться и эксплицитно выражаться в теории метода, либо просто подразумеваться. lt;...gt; Различия заключаются, во-вторых, в том, учитывается ли в теории лингвистического метода его специфика, вызванная его особым объектом — языком (как, в частности, в семиотических концепциях) или, напротив, она игнорируется и подчеркивается общность лингвистического метода с методами других наук, в особенности физики (как, например, в «двуступенчатых» вариантах генеративной теории)» (103, с. 5).

Знание методов и принципов анализа очень важно, не случайно Ф. Бэкон сравнивал правильный научный метод со светильником, который освещает путнику дорогу в темноте.

Оппозиционный анализ опирается на дихотомическое деление объема понятия в логике и понятие оппозиции (противопоставления) в лингвистике. В оппозиционном анализе главной является привативная оппозиция — наряду с эквиполентной (равнозначной) и градуальной (члены оппозиции различаются градацией признаков). Привативная оппозиция — эта оппозиция, в которой один член характеризуется наличием, другой — отсутствием дифференциального признака. Оппозиционный анализ — это анализ признаков, категорий, значений в системе противопоставления на разных уровнях абстрагирования. Противопоставление ведется двучленно — от более общих к более частным признакам. Противопоставленные признаки должны базироваться на общих (коррелятивных) признаках — противопоставление должно идти на равных основаниях, признаки рассматриваются на одной семантической оси. Деление должно осуществляться последовательно на основе логических шагов. Каждый шаг включает только одну логическую единицу (только одно противопоставление).

Оппозиционный анализ лежит в основе фонемного и фонетического анализа: деление на согласные и гласные, внутри согласных — твердые и мягкие, звонкие и глухие. В фонологической системе языка фонемы организованы в различного рода оппозиции. Наибольший интерес представляют те оппозиции, когда фонемы отличаются только одним признаком (дифференциальным), совпадая по другим признакам. В этом случае может возникать нейтрализация оппозиции.

Позиция — одно из основных понятий фонологии, без которого нельзя определить фонему и фонемы данной системы. Позиция — это условие употребления и реализации фонем в речи, но условия бывают разного ранга и качества. Позиция, в которой, во-первых, данная фонема противопоставлена любой фонеме русского языка и в которой, во-вторых, на данную фонему не оказывает влияния фонетическое строение слова, называется сильной. Все остальные позиции являются слабыми. Фонема всегда обозначается по своему основному виду, а прочие ее разновидности рассматриваются в качестве видоизменений (вариантов) основного вида фонемы. Дифференциальный признак может нейтрализоваться в процессе функционирования языковых единиц, что ведет к возникновению пересекающихся чередований фонем в речи. Оппозицию можно выявить только на основе корреляции — соотносительных признаков — фонем, лексем, граммем, синтаксем. Оппозиционный анализ опирается на парадигматические связи в системе языка.

С расширением поля исследования оппозиционный анализ стал использоваться в процессе анализа других языковых единиц, а также в исследовании текста, дискурса, в семиотическом анализе. Он связан с методом непосредственно составляющих, который первоначально использовался в американской лингвистике. Ю.Д. Аперсян отмечает: «Общая часть любых двух сложных форм, являющаяся языковой формой, представляет собой конститу- ент, или компонент, этих сложных форм. Конституенты делятся на непосредственно составляющие и конечные (терминальные) составляющие, которыми являются морфемы. Понятие непосредственно составляющих, близкое соссюровскому понятию синтагмы, иллюстрируется следующим примером: Poor John ran away («Бедный Джон убежал прочь»); это предложение делится на две непосредственно составляющих — poor John и ran away, — каждая из которых в свою очередь делится на две новых непосредственно составляющих (poor и John, ran и away) и т.д., пока мы не дойдем до отдельных морфем. Понятие непосредственно составляющих на долгие годы определило направление формальных синтаксических исследований и было с успехом использовано почти 30 лет спустя во многих машинных грамматиках и математических моделях языка» (4, с. 43).

Компонентный анализ — одна из разновидностей оппозиционного анализа, но он применяется, как правило, в процессе семантического анализа лексики. Проводится на основе словарных дефиниций в системе их двучленного противопоставления на разных уровнях абстрагирования. При этом выделяется семантическая тема и дифференциальные семы. Сема — это элемент значения, который может в дальнейшем делиться (или не делиться) на более простые элементы. Семантическая тема включает наиболее общий элемент значения. Компонентный анализ опирается на дихотомическое деление объема понятия (греч. dicha и tome — сечение на две части).

В результате возможно выделение иерархии сем в составе значения. Денотативное, то есть предметно-логическое значение слова, является иерархически обусловленной структурой сем. Основанием дихотомического деления объема понятия служит не изменение признака, а его наличие или отсутствие. Объемы противоречащих понятий не совпадают ни в какой части. В процессе дихотомического деления исключена возможность ошибки несоразмерного деления: два противоречащих понятия полностью исчерпывают объем делимого понятия.

Правила деления объема понятия. При одном и том же делении необходимо применять одно и то же основание. Деление должно быть соразмерным, то есть объем у членов деления, вместе взятых, должен равняться объему делимого понятия. Члены деления должны взаимно исключать (противопоставляться) друг друга. Деление должно быть непрерывным, без логических скачков. Каждый элемент деления опирается только на одну логическую единицу в каждом члене противопоставления.

В процессе проведения компонентного анализа исследователи используют словарные дефиниции, например, многозначного слова из толкового словаря. На основе первичных значений в системе противопоставления определяется общий элемент значения (семантическая тема, категориальная сема). Далее на разных этапах выделяются дифференциальные элементы значения на основе введения иерархии критериев на последовательно определяемых уровнях абстракции — от более общих к конкретным. При этом используется принцип бинарных оппозиций. Далее можно графически представить систему значений данной тематической группы слов, затем — семантическую композицию данного слова или тематической группы слов. В качестве проверки можно сравнить состав полученной семантической композиции со словарной дефиницией каждого слова. Нет ли противоречий? Как конкретизирует и дополняет представление о значении слова его семантическая структура?

Приведем пример простого компонентного анализа значений многозначного слова «тип». Словарные дефиниции выбраны из «Словаря русского языка» (МАС). Образец, модель или разновидность, форма, которым соответствует известная группа предметов, явлений. Биол. Высшее подразделение в систематике животных и растений, объединяющее родственные классы. Характерный физический склад, облик человека, связанный с его этнической принадлежностью. Разряд, категория людей, объединенных какими-либо характерными чертами (социальными, профессиональными, нравственными), а также яркий представитель какой-либо такой группы. Художественный образ, обобщающий характерные черты какой-либо группы людей. Разг. пренебр. Человек обычно странных или отрицательных качеств, свойств.

[От греч. Tvnoq — отпечаток, форма, образец]

Общий элемент значения (семантическая тема, категориальная сема) — «обобщение» (возможно, «образец», «модель»).

Далее анализ ведем на основе следующих критериев: 1) отношение данного понятия к живым существам (животному — человеку); 2) реальность — вымысел (реальный человек — художественный образ); 3) классификация по социальному критерию (социальный — несоциальный); 4) оценка (отрицательная — положительная).

Далее выстраиваем иерархическую семантическую композицию.

Семантическая структура 1 -го значения: обобщение х человек.

Семантическая структура 2-го значения: обобщение х животное.

Семантическая структура 3-го значения: обобщение х человек х реальный х этнический.

Семантическая структура 4-го значения: обобщение х человек х реальный х социальный х положительный.

Семантическая структура 5-го значения: обобщение х человек х художественный образ.

Семантическая структура 6-го значения: обобщение х человек х реальный х социальный х отрицательный.

Сравнивая состав полученной семантической композиции со словарной дефиницией каждого значения, устанавливаем, что противоречий не наблюдается. Семантическая композиция слова в некоторой степени может дополнить представление о значении слова, поскольку и художественный образ может быть и положительным, и отрицательным, так же, как и этнический.

Дистрибутивный анализ связан с исследованием суммы всех окружений, в которых встречается та или иная языковая единица (фонема, морфема, слово, предложение). Это сумма всех возможных позиций элемента относительно других элементов того же уровня и его сочетаемости.

Дистрибуция (от лат. distributio — размещение, разделение, распределение) — значение принадлежности какого-либо признака (объекта) каждому объекту из данной совокупности (системы) объектов. Дистрибуция отражает лексическую, грамматическую сочетаемость слов. Модель дистрибуции при этом выступает как общее правило соединения классов слов и построения словосочетания. Дистрибуция — «сумма всех окружений, в которых он (элемент. — КШ, ДП) встречается, то есть сумма всех (различных) позиций элемента относительно других элементов». Поэтому анализ дистрибуции элементов, и только он, дает нам возможность извлечь из текста искомые сведения о языке» (4, с. 45).

Выделение элементарных единиц языка, считает Ю.Д. Апресян, достигается с помощью экспериментальной техники сегментации текста и дистрибутивного анализа текстовых единиц, обнаруженных в результате сегментации. «Классы элементарных единиц строятся на основе экспериментальной техники субституции (замещения), а законы сочетания элементов различных классов устанавливаются с помощью анализа по непосредственно составляющим» (там же, с. 47). Понятно, что впоследствии использование дистрибутивного анализа получило более широкие перспективы.

Контекстологический анализ — такой анализ, который строится на основании установления связи определяемого с контекстом, в котором он употребляется, связан с дистрибутивным анализом.

Контекст (лат. contexus — тесная связь, соединение) — относительно законченный в смысловом отношении отрывок из письменной или устной речи, в котором точно установлены значения каждого слова или предложения. Когда говорят, что данное слово или данная мысль «вырваны из контекста», то это значит, что они истолковываются вне связи

с остальным текстом и потому могут приобретать совершенно иное смысловое значение. В логике контекстом термина называют некоторую локализованную в пространстве и времени совокупность высказываний и терминов, в которую входит (в которой встречается, употребляется) исследуемый термин; в языкознании контекстом называют «лингвистическое окружение данной языковой единицы». Относительно пределов контекста, по Клини, можно говорить о двух возможностях: 1) контекст — это рассуждение в целом, весь вывод и 2) контекст — это в точности вся формула. В лингвистике различают левый и правый контексты в зависимости от нахождения определяемой единицы (см.: 60, 61).

Метод трансформации (лат. transformatio — преобразование, превращение) — такое преобразование слов или сочетаний слов, а также предложений, в результате которого образуется новая конструкция. «Трансформация в широком смысле понимается как преобразование лингвистических единиц или элементов. Простейшие изменения элементов синтаксических единиц являются результатом их перестановки, замещения или субституции, добавления и сокращения, выкидки», — пишет Л.Н. Засорина (53, с. 224).

Трансформация (преобразование) одной языковой единицы в другую осуществляется на основе сохранения каких-либо общих признаков исходной формы и трансформа. В процессе трансформации основываются или на единстве структуры, или на единстве значения, или на единстве более абстрагированных категорий. Так, например, активный и пассивный залог в языке, общее значение — значение залога: пассивная форма конструкции «задача решена учеником правильно» трансформируется в активную форму «ученик правильно решил задачу». Метод трансформации способствует выявлению общих типологических форм в языке и возможных их преобразований.

Метод трансформации лежит в основе генеративной грамматики Н. Хомского («Синтаксические структуры»,1957). «Язык был в ней представлен как бесконечное множество грамматически правильных предложений, — отмечается в работе «Постмодернизм. Энциклопедия» (2001). — Грамматика же — как формальная система, состоящая из конечного числа правил, позволяющих получить эти предложения. При этом процесс получения предложения, согласно Хомскому, может быть сравнен с дедукцией в логике: мы можем получить предложение, последовательно применяя грамматические правила. Совокупность грамматических правил некоторого языка — грамматика — представляет из себя теоретическую модель языка, состоящую из отдельных правил (гипотез) структурной организации языка. Дескриптивная неадекватность предшествующей модели языка и была основным толчком для создания генеративной (трансформационной) грамматики. Одна из проблем состояла в том, что структурные правила существуют независимо и не отражают сходности смыслов предложений с различной структурой. Хомский решил эту проблему путем введения двух структур в языке: глубинной и поверхностной — и двухуровневым процессом генерации предложения. Глубинная структура языка, по Хомскому, — структура, лежащая за поверхностью предложения и отражающая его смысл. Поверхностная структура предложения относится к компоновке основных структурных компонентов того предложения, которое мы произносим. При этом процесс генерации предложения идет в два этапа: 1) сначала применяются структурные правила компоновки фраз и генерируется глубинная структура; 2) применяются трансформационные правила и генерируется поверхностная структура. Трансформационные правила применяются ко всей последовательности компонентов предложения и преобразуют его путем удаления, добавления и сдвига компонентов. В этом случае для сходных по смыслу предложений пишутся не различные структурные правила, а одно структурное и трансформационные правила». Процесс обучения языку Н. Хомский представлял как процесс построения правил языка, которые лежат в его основе.

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Структурно-системный подход в филологии:

  1. Принцип системности Предпосылки системного подхода в психологии
  2. СИСТЕМНО-СТРУКТУРНЫЙ АНАЛИЗ ОБРАЗОВАНИЯ КАК ДУХОВНОГО ФЕНОМЕНА ИНФОРМАЦИОННОГО ПРОИЗВОДСТВА Сакун А.А.
  3. ПРИРОДА И ЧЕЛОВЕК: СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД
  4. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Системный подход и руководство
  5. Глава 2 ПЛАНИРОВАНИЕ И СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД
  6. 20. Системный подход А.А. Богданова
  7. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД К ПЛАНИРОВАНИЮ
  8. ВЛИЯНИЕ СИСТЕМНОГО ПОДХОДА
  9. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И РУКОВОДСТВО
  10. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И ПРОЦЕСС ОРГАНИЗАЦИИ
  11. МОДЕЛЬ НА ОСНОВЕ СИСТЕМНОГО ПОДХОДА
  12. Глава 3 ОРГАНИЗАЦИЯ И СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД
  13. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И УПРАВЛЕНИЕ
  14. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И УПРАВЛЕНИЕ
  15. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И ФУНКЦИИ РУКОВОДСТВА
  16. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД - СОВРЕМЕННАЯ ТЕОРИЯ ОРГАНИЗАЦИИ
  17. 3. Формирование системного подхода в мышлении и психологии
  18. 9. Системный подход к сознанию Ч. Тарта и Г. Ханта
  19. Глава 5 СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД и связь