<<
>>

Семиотика повседневности курортного города Пятигорска (по данным текста мемуаров Сергея Поволоцкого «Что мои очи видели»)

  Мемуары находятся в области интересов филологов, так как они содержат факты и сведения от разных лиц, материалы документального характера, которые используются как в процессе анализа художественного текста того или иного автора, так и при изучении биографий, метапоэтик.
Как известно, мемуары входят и в иерархию исторических источников, занимая в их системе хотя и не самое значительное, но достойное место, так как мемуары — это разновидность документальной литературы. По данным «Литературной энциклопедии терминов и понятий» (2003), мемуары представляют собой «повествование участника или свидетеля общественно-политической, социальной, литературно-художественной жизни о событиях, свидетелем или действующим лицом которых он был, а также о людях, с которыми он общался» (205, с. 524). Отмечается, что мемуарами могут быть и воспоминания рядового человека о своей «обыкновенной жизни», так как они передают «аромат определенной эпохи» и обладают той или иной степенью достоверности, несут фактические сведения об эпохе. В качестве устойчивых признаков жанра мемуаров отмечаются фактографичность, событийность, ретроспективность, непосредственность авторских суждений, живописность, документальность. И хотя мемуары — текст, характеризующийся субъективизмом, в то же время это «незаменимый источник сведений о реалиях ушедшего времени, вкусах, нравах, обычаях» (там же, с. 525).

Историческую значимость мемуаров можно определить словами В.Г. Короленко из предисловия к его собственным мемуарам: «В своей работе я стремился к возможно полной исторической правде (выделено нами. — КШ,,ДП..), часто жертвуя ей красивыми и яркими чертами правды художественной. Здесь не будет ничего, что мне не встречалось в действительности, чего я не испытал, не чувствовал, не видел» (169, с. 8).

Исследователи считают, что мемуары близки к исторической прозе, научным биографиям, документальным историческим очеркам.

В «Краткой литературной энциклопедии» (1967) отмечается, что «...в отличие от историка и исследователя-биографа мемуарист, воспроизводя лишь ту часть действительности, которая находилась буквально в его поле зрения, основывается преимущественно на собственных непосредственных впечатлениях и воспоминаниях; при этом повсюду на переднем плане или он сам, или его точка зрения на описываемое. Естественно, мемуары не чужды субъективности и по фактической точности уступают документу. Однако неполнота фактов и почти неизбежная односторонность информации искупаются в мемуарах живым и непосредственным выражением личности их автора, что является по-своему ценным «документом» времени» (186, ст. 759—762).

Субъективность в мемуарах по-своему объективируется, так как склад личности, ее пристрастия — это тоже выражение времени, и во всем: даже в самых обыденных привычках, манерах — человек запечатлевает свое время. Исследователи отмечают, что мера и характер содержания мемуаров связаны с особенностями личности автора и зависят от значительности увиденных лиц и событий.

В.О. Ключевский отмечал, что переходная форма повествования от летописи к историографии — это записки или мемуары о своем времени, а также переписка. Он считает, что «мемуарист еще не историограф, но уже ист(орический) мысл(ите)ль» (158, с. 153). Он отмечает, что поворотные моменты в истории очень благоприятны для успехов историографии. В спокойное время люди смотрят на свой быт как на что-то понятное само по себе, неизменное. «В минуты общественных потрясений, — пишет Ключевский, — житейский порядок повертывается к людям своей оборотной стороной, изнанкой, и им становятся видны его швы и составные части, вся его мудреная постройка. Люди начинают ясно видеть, что для своевременного предупреждения таких неожиданных потрясений общественного порядка или для поправления их разрушительных следствий необходимо знать, как возник и складывался этот порядок, а зарождение охоты размышлять о происхождении и составе общественного порядка и есть пробуждение исторической мысли.

Так непредвиденные общественные потрясения возбуждают интерес к истории, как неожиданные болезни поддерживают (курсив автора. — К.Ш,ДП) интерес к медицине» (там же, с. 155).

Так, Ключевский считает, что наибольшие успехи историографии связаны со Cмутным временем. Переход русского бытописания от летописи к историографии обозначился двумя важными успехами исторического мышления: 1) всем ходом событий был «внушен» новый взгляд на государство; 2) исторический процесс был введен в реальные условия человеческой жизни и «утратил в новом сознании характер непрерывного чудотворения, какой он имел в старом, летописном мышлении» (там же, с. 161).

Итак, если рассматривать мемуары с точки зрения их исторической значимости, они историчны по существу, так как запечатлевают эпоху, свое время, объективированы в виде текста о времени и о личности автора и содержат сведения, связанные с человеческим фактором (субъективность повествования), также характерным для своего времени. Может быть, субъективность и способствует раскрытию некоторых потаенных, как правило, не учитываемых в обычных исторических исследованиях форм выражения особенностей времени.

Семиотический подход предполагает рассмотрение мемуаров как текста, обусловленного целой системой исторических факторов, и его следует рассматривать в нескольких проекциях. Нарративный (синтагматический подход к исследованию исторических особенностей текстов мемуаров) предполагает включенность этого «участка» исторических событий в «большую» нарративную историю, имеющую однонаправленное движение от прошлого к будущему («глобальная история» — М. Фуко). В этом случае мемуары могут нести дополнительную информацию, как правило, локального характера: может быть, даже хорошо известные исторические события в определенное время, в определенном месте воспринятые, осмыслены и описаны определенным субъектом.

В то же самое время мемуарист, рассматривая, как правило, эти события опосредованно, через какой-то период времени вспоминая о них, создает достаточно широкую картину своей жизни и жизни других людей в определенную эпоху, то есть является невольным систематизатором, отбирает, акцентирует определенные события, факты.

Как правило, в его памяти остаются наиболее значимые лица, положения дел и т.д. В результате мы имеем дело с некоей «археологией» знаний об определенном времени, так как в процессе, пусть субъективной, но тем не менее работы над этой информацией мемуарист стремится к типизации событий, ситуаций. Здесь он мыслит классификационно, то есть парадигматически. Таким образом, мемуары вписываются как в горизонтальное (синтагматика), так и в вертикальное (парадигматика) порождение исторического дискурса. Дискурс — это текущая речевая реальность, письменной организацией которой является текст. На наиболее низком, конкретизирующем ярусе абстрагирования в описании исторической реальности значимыми в смысловом отношении могут оказаться мемуары как источник исторических сведений, важных для определенного периода времени.

Мемуары, как правило, опираются на повседневную жизнь, хотя и включают значимые, исторически отмеченные события. Д.Н. Овсянико-Куликовский пишет о том, что обыденная жизнь человека дает множество поводов для того, чтобы каждый из нас мысленно вел дневник, писал мемуары. И эти «неписаные мемуары» и вообще «обывательское творчество» несут серьезную информацию — классовую, сословную, профессиональную, узконациональную (257, с. 94), так как наше обыденное мышление по существу своему реалистично (там же, с. 102). Сам обыденный язык также несет информацию об исторической значимости и историческом характере того или иного периода времени. В конечном счете, в осмыслении ученых ономатопоэтического направления, и сам язык (даже обыденная речь), и различные типы запечатления жизни в текстах (дневник, мемуары, художественный текст) являются «выражением познавательных теоретических стремлений человечества» (там же, с. 123).

Один из главных тезисов Д.Н. Овсянико-Куликовского: между обыденным и художественным мышлением нет резкой границы. Кроме этого, «неявное» повседневное знание является и научным первопознанием. «Эта «собирающая» работа мысли, окрашенной чувствами и настроениями, каково бы ни было ее достоинство, накопляясь годами, дает в результате нечто более или менее значительное и важное для нашего душевного обихода и небезынтересное для других.

Если бы мы записывали этого рода мысли наши, отмечая окрашивающие их чувства и настроения, то получился бы, может быть, довольно ценный, во всяком же случае любопытный, «человеческий документ» (выделено нами. — КШ,,ДП). Так это и выходит у тех, которые ведут дневники или пишут воспоминания о виденном и пережитом. Этого рода материалом — по происшествии известного времени — пользуются историки». (там же, с. 92).

Выведенная Д.Н. Овсянико-Куликовским формула о ненаписанных и написанных дневниках и мемуарах — «человеческий документ» — антиномична. В ней учтена дополнительность объективного, документального и субъективного знаний, запечатленных в такого рода текстах. Это тот случай, когда событие рассматривается «в пределе его» (П.А. Флоренский), в единстве субъективного и объективного начал, что, по нашему убеждению, является необходимым в процессе осмысления истории, так как фиксация «точки зрения» важна в любом случае, имеем ли мы дело с исследованием историка или со свидетельством мемуариста.

Помимо синтагматического, можно выделить парадигматический подход к исследованию текста. Это та «археология знания», о которой говорит М. Фуко.

А. Шюц говорит о различных измерениях жизненного мира. В любой момент своего существования человек находит в своем распоряжении знания определенного сектора универсума, который называется «моим миром». Этому миру присущ смысл изначально быть лишь сектором более обширного целого, которое Шюц называет универсумом, — он является открытым «внешним» горизонтом жизненного мира человека. Открытость жизненного мира осуществляется во многих измерениях: пространственно, темпорально, а также в социальном плане, так как «...включает в себя в качестве существенного компонента своего значения для моего восприятия жизненные миры моих современников (и их современников), миры моих предков и потомков (и миры их предков и потомков), и все, что ими сделано и, возможно, еще будет сделано их действиями и т.д.» (416, с. 345).

Мемуары связаны с биографической ситуацией, поэтому интерпретация событий в определенной степени ею обусловлена: это мир «в пределах моей досягаемости».

Однако мы не только воздействуем на мир повседневной жизни, но и он воздействует на нас и модифицирует наши действия. «Под «миром повседневной жизни», — пишет А. Шюц, — мы будем иметь в виду интерсубъективный мир, который существовал задолго до нашего рождения и интерпретировался другими, нашими предшественниками, как мир организованный. Теперь он дан нашему переживанию и интерпретации. Любая интерпретация этого мира базируется на запасе прежних его переживаний — как наших собственных, так и переданных нам нашими родителями и учителями, — и этот запас в форме «наличного знания» функционирует в качестве схемы соотнесения» (там же, с. 402).

Мемуары запечатлевают не только мир в пределах досягаемости для мемуариста, но и тот запас знаний, который приобретается им в процессе развития жизни и влияния миров других людей.

Таким образом, мемуары, являющиеся свидетельством жизни определенного человека, который уже выделяет события, ставит их в определенную иерархию, позволяют исследовать определенные исторические периоды «археологически, вглубь», снимая пласт за пластом особенности социальной действительности, свидетельства обыденной жизни. В результате определяется их значимость, семантическая отмеченность в ряду других событий. «Итак, задача тотальной истории, — пишет М. Фуко, — состоит в том, чтобы выяснить, какие формы отношений могут быть закономерно установлены между различными рядами; какие вертикальные связи они порождают; чем характеризуются их соответствия и преобладания; чем обусловлены смещения, темпоральные сдвиги, остаточности; в каких совокупностях отдельные элементы могут фигурировать одновременно и проч. Короче говоря, нас интересует не только, какие ряды, но и какие последовательности рядов и цепи последовательностей (матрицы) могут быть установлены. Глобальное описание собирает все феномены — принцип, смысл, дух, видение мира, формы совокупностей — вокруг единого центра; тогда как тотальная история разворачивается в виде рассеивания» (369, с. 13). В это рассеивание могут входить не только устоявшиеся структуры, но и маргинальные элементы структур, иногда даже уникальные пласты значений (казуистические), но в то же время являющиеся значимыми для своего времени.

При этом в процессе исследования мемуаров очень важно делать установку на повседневность как особый мир опыта, который позволяет мемуаристу, отталкиваясь от конкретики, приходить к обобщению, а историку, «раскапывая» его знания о времени и о себе, выделять семантические слои, которые составляют так называемую внутреннюю форму повседневности.

В русской лингвистической традиции с середины XIX века дискутируется проблема повседневности, повседневного языка и мышления. Точка отсчета — работы А.А. Потебни и представителей его школы (ономатопоэтического направления в лингвистике), в первую очередь Д.Н. Овсянико-Куликовского. Попытка тематизации повседневности выявляет глубинные основания социально-научного знания и художественного мышления. «Воссоединение» науки и повседневности, преодоление принципиального разрыва между миром человеческой практики и миром социальной теории означало бы для историка, социолога и филолога отказ от позиций непогрешимого учительства, от чувства превосходства человека, вооруженного передовой теорией по отношению к человеку, опирающемуся лишь на здравый смысл.

Обыденный язык, с его первичным творчеством, обусловливает само творчество, но художественная реальность — это реальность иного порядка, и она не столь «прозрачна» по отношению к обыденному языку и повседневной жизни. Обыденный язык обусловливает иная логика — аристотелева логика исключенного третьего. В художественное мышление она входит только как частный случай логики повседневного (эмпирического) опыта — «логики твердых тел». Поэтическая, или художественная логика — это логика «воображаемая», для которой антиномичное мышление естественно. И в то же время существует феноменологическая заданность нашего обыденного мышления. Д.Н. Овсянико-Куликовский хорошо раскрыл процесс, свойственный обыденному мышлению, фиксирующемуся в обыденном языке. «Лишь только начнем думать о себе, о близких, о людях вообще, о разных обстоятельствах нашей жизни, лишь только начнем погружаться в воспоминания о прошлом, — сейчас же вынырнут в нашем сознании образы, на этот раз не ускользающие, а нарочито задерживаемые в мысли, и эти образы сгруппируются в целые картины жизни. При этом мы не будем безучастными и случайными зрителями этих картин; они, несомненно, будут окрашены в известные настроения, с которыми мы их созерцаем, они вызовут в нас ряд различных чувств, натолкнут нас на новые мысли, даже смогут привести нас к какому-либо общему воззрению на жизнь, на окружающую среду, на людей, с которыми мы сталкивались, на себя самих» (257, с. 93). Историки культуры говорят о типизации в повседневности, упоминая и жанры речи М.М. Бахтина.

Типы повседневных взаимоотношений — это типы ситуаций, личностей, мотиваций. Они выражаются в категориях обыденного языка, воплощающих человеческий опыт предшествующих поколений. Человек рождается в этот мир «типических определенностей» и уже на ранних стадиях развития, усваивая язык, научается воспринимать явления, предметы, существа в мире как типы, а не как сочетания уникальных и неповторимых качеств: а типологическая интерпретация влечет за собой целую систему других типов (типические личности, типические мотивы, типические ситуации), в своей совокупности составляющих житейско-практическую версию социальной структуры общества в целом. Если событие состоялось и, следовательно, взаимное типологическое понимание достигнуто, то значит, повседневные версии социальных структур, содержащихся в сознании участников, совпали, образовав тем самым взаимоприемлемую основу дальнейшей совместной деятельности. Интересны художественные практики, существующие в обыденной жизни. Человек, задумываясь о своей жизни, вспоминает, анализирует, фантазирует. Перед нами своего рода «художественное произведение», или, по меньшей мере, его элементы. Это набросок «поэзии», отрывок из «романа», бытовая картина, не без «психологического анализа»: тут же и штрихи юмористического или даже сатирического характера, тут же «немножко лирики».

В большинстве случаев обыденная мысль вращается в тесном круге. «Мыслитель», живущий в душе каждого, большей частью закрепощен текущей жизнью, и когда он обнаруживается, то ему трудно выйти из рамок этой жизни.

Философы начали пристально исследовать в конце XIX века мир повседневной жизни, или «жизненный мир». Исследования Овсянико-Куликовского входили в эпистему этого времени. Жизненный мир представляет собой совокупность первичных фундирующих (термин Гуссерля) интенций, его изучение должно раскрыть процесс возникновения из него различных систем знания, в том числе объективных наук, объяснить отношение последних к жизненному миру и тем самым наделить их недостающим человеческим содержанием. А. Шюц, ученик Гуссерля, рассматривает жизненный мир как «предданное». Науке, если она действительно желает быть «строгой», необходима не столько формальная строгость, то есть логическая формализация и научные методы, сколько выяснение ее генезиса и обусловленности миром предданного, из которого оно рождается и в котором живет. Это мир, предшествующий объективирующей научной рефлексии, мир человеческой непосредственности, феноменальный (в гуссерлевском смысле) мир чувствования, стремления, фантазирования, желания, сомнения, утверждения, воспоминания о прошлом и предвосхищения будущего и т.п., короче, это и есть жизненный мир.

Историки подчеркивают, что не следует ставить знак равенства между общественной и повседневной жизнью, хотя общественная жизнь и бытовая повседневность образуют две нераздельные стороны единого целого. Общественная жизнь связана с бытом потому, что воплощена в людях, и лишь в деятельности людей осуществляются «коренные ее процессы» — производство, классовая борьба, социальные отношения, культура.

Современные историки пользуются понятием внутренней формы, характерной как раз для ономатопоэтической парадигмы. Эту тенденцию можно обнаружить в работе Г.С. Кнабе «Древний Рим: история и повседневность» (1986). «В последней трети прошлого века складывается и быстро приобретает универсальный характер представление, согласно которому мир состоит не только из предметов, людей, фактов, атомов, вообще не только дискретен, но может быть более глубоко и адекватно описан как своеобразное поле напряжения... Такие представления не исчерпываются своей логической структурой и носят в большей или меньшей степени образный характер. Они близки в этом смысле тому, что в языкознании называется внутренней формой, — образу, лежащему в основе значения слова, ясно воспринимающемуся в своем единстве, но плохо поддающемуся логическому анализу» (161, с. 196).

Понятие внутренней формы — это понятие философии языка, исходящей из философии Плотина, развитой В. фон. Гумбольдтом и получившей развитие в ономатопоэтическом направлении русского языкознания (работы А.А. Потебни, А.Г. Горнфельда, А.В. Ветухова). Понятие внутренней формы с ее противопоставленностью внешней форме и содержанию близко к понятию эйдосов (идеи-вещи) в феноменологической философии. Не случайно А.А. Потебня говорил о «наглядности» внутренней формы. Таким образом, если брать понятие внутренней формы широко, для характеристики определенного времени, то можно подразумевать под ней иерархически расположенные семантические пласты, позволяющие дойти до некоторых первооснов, устойчивых структур, раскрывающих сущностное содержание данного периода времени. Это принцип современной «тотальной» (М. Фуко), или «локальной», истории. Особую значимость при этом приобретает опора на текст. В данном случае, это текст мемуаров, запечатлевающий определенные события.

Одно из лучших определений текста дал И.Р. Гальперин: «Текст — это произведение речетворческого процесса, обладающее завершенностью, объективированное в виде письменного документа, литературно обработанное в соответствии с типом этого документа, состоящее из названия (заголовка) и ряда особых единиц (сверхфразовых единств), объединенных разными типами лексической, грамматической, логической, стилистической связи, имеющее определенную целенаправленность и прагматическую установку» (80, с. 18). Прагматическая установка исторического типа текста связана с сообщением истории, то есть сообщением о тех событиях, которые вписываются в парадигму глобальной или тотальной исторической науки. Что же касается мемуарного текста, то это такая разновидность текста, которая в силу своей природы исторически отмечена. Историческая отмеченность мемуарного текста обусловлена тем, что в основе его лежат воспоминания о событиях жизни конкретного человека, которые по причине того, что они имели место в действительности, вписаны в исторические контексты тотальной и глобальной истории.

По данным «Словаря русского языка», «воспоминание» — ’1. То, что сохранилось в памяти, мысленное воспроизведение этого, возобновление представления о ком-, чем-либо. 2. (воспоминания) Записки или рассказы о прошлом’. «Прошлый» — ’1. Такой, который предшествовал; прошедший, минувший, противоп. будущий. 2. В знач. сущ. прошлое. Прошедшее, минувшее время, жизнь, минувшие события’.

В текстах мемуаров есть и образ прошлого, и образ будущего. Несмотря на то, что вспоминаются прошедшие события, время, в котором живет мемуарист, пишущий данный текст, то есть некое настоящее для него, это все равно будущее по отношению к событиям, которые он вспоминает. Тем не менее следует отметить определенную «инверсию» времени, как это ни парадоксально звучит. Понятно, что время необратимо, но память способна феноменологически воспроизвести не только конкретные события в прошлом, но и их соотношения, взаимодействия, то есть феноменологически запечатлеть прошлое.

Таким образом, одно из определений текста, данное З.Й. Шмидтом, «как феноменологически заданный первичный способ существования языка» (399, с. 105) как нельзя подходит к определению мемуаров. Может быть, потому, что семантические ситуации, с которыми связаны все релевантные (значимые) для текста объекты, участники речи, структурируются в нашем сознании при чтении под воздействием и с опорой на языковые особенности мемуаров. Мемуарист говорит «я вспоминаю», «я помню», «мне врезалось в память», и далее он пытается облечь свои воспоминания в определенную языковую форму так, чтобы воздействовать на собеседника, в результате чего данное языковое запечатление, в свою очередь, побуждает, интендирует возникновение в сознании воспринимающего определенных видов, картин, сцен. Происходит так называемое феноменологическое «переживание предметности». Но в мемуарах, в силу определенной селекции событий и фактов, запечатлеваются наиболее значимые события прошлого, с точки зрения мемуариста.

Основой для мемуаров, как правило, является повседневность. Л.Г. Ионин рассматривает историзм повседневности трояко: 1) повседневность как совокупность традиционных, уже «ставших» типов суждения и действий; 2) включенность прошлого и будущего в повседневную жизнь в качестве одного из существенных структурных моментов; 3) историческое изменение повседневности.

Повседневность — это особая форма социальности. Л.Г. Ионин определяет повседневность как «общий, интерсубъективно структурированный, типизированный мир социального действия и коммуникации» (145, с. 118). В определенной степени типизация и структурированность находят воплощение в процессе написания текста, а в текстах мемуаров «типизированный мир» социального действия и коммуникации обусловлен временным вектором «настоящее» для мемуариста — «прошлое». Философское понимание истории и, в частности, феноменологический подход, с точки зрения З.Й. Шмидта, «..должен быть основан на том, что вещи и элементы никогда не выступают полностью изолированными (по крайней мере, для людей), но постоянно являют собой составные части связей («историй»), ложась в основу этих связей и порождая их; вещи и элементы являются функторами, или носителями, ролей в «историях», то есть в связях интересов, целей, действий и переживаний событий; вещи и элементы включены как в процессы восприятия, так и в «истории» пережитых событий, обсуждения и обработки» (399, с. 92). Вещи и элементы восприятия обобщаются в языке текста. «Язык как parole или speech, феноменологически данный в текстах, осуществляется как а) систематическое соединение элементов в соответствии с правилами; б) социально успешное использование языка в историях» (там же, с. 96).

Первые страницы текста мемуаров С. Поволоцкого «Что мои очи видели» посвящены эвакуации семьи Поволоцкого из города Вильно, который вот-вот должен быть занят немцами. «Запомнилась мне также огромная, метавшаяся по всему вокзалу толпа. Горы чемоданов на перронах... — отмечает Поволоцкий. — К вагону трудно было пробиться. Меня на руках нес мой отчим. За ним шли моя мать и Стася. Дорогу для нас пробивал высокий, немолодой уже мужчина в военном мундире. Это был наш хороший знакомый, занимавший какой-то пост в так называемом «военном передвижении», он ехал с нами до Харькова в одном купе, и именно благодаря ему нам удалось получить это купе» (274, с. 443).

Данный фрагмент показывает, что мемуарист рассказывает об исторически значимых событиях, ситуациях, обобщенных лексемой «эвакуация»: «Эвакуация — это слово впервые я услышал, когда наша семья выезжала из города Вильно, где мы проживали. В городе была паника. Говорили о том, что город вскоре займут немцы». «Эвакуация» — ’организованный вывоз, удаление кого-, чего-либо (людей, учреждений, предприятий, оборудования и т.п.) из одной местности в другую для предохранения от опасности во время войны, стихийных бедствий’ (МАС). В данном случае речь идет о Первой мировой войне. «Война» — ’организованная вооруженная борьба между государствами или общественными классами’ (МАС). Понятно, что речь идет о событии, имеющем историческую значимость. Как же запечатлевается эвакуация на страницах мемуаров С. Поволоцкого? Номинации, связанные с вещами и сущностями, «вокзал», «толпа», «горы чемоданов», «человек в военном мундире», создают ситуацию бедствия. Положение дел обозначается глаголами и глагольными формами «метавшаяся по всему вокзалу», «трудно было пробиться», «дорогу пробивал» как экстраординарное событие. Такого рода события свидетельствуют о разрушении сложившегося уклада жизни, об изменении обыденной жизни, вмешательстве в нее каких-то чрезвычайных обстоятельств. Эти обстоятельства маркируют так называемые «разрывы» и «расколы», «прерывности», то есть «знаки темпоральной разлаженности». Они позволяют установить «определение границ того или иного процесса, точек изломов, нарушений привычного хода вещей, амплитуды колебаний, порогов функционирования, разрывов причин и причинноследственных связей» (369, с. 12).

В современной исторической науке прерывность — это и исторический концепт, объект исследования и инструмент исследования. В данном случае, мемуары Поволоцкого уже в инициальной части исторически детерминированы.

Мемуары — это важнейший источник для осмысления повседневности и повседневной жизни. Как известно, общественная и бытовая жизнь образуют отельные стороны единого целого: «...общественная жизнь связана с бытом потому, что воплощена в людях, и лишь в деятельности людей осуществляются коренные ее процессы — производство, классовая борьба, социальные отношения, культура. Люди эти живут в домах, окружены своими, их продолжающими и их выражающими вещами, пользуются так, а не иначе устроенными орудиями труда, руководствуются привычками и нормами. Соответственно и участвуют они в жизни общества, движимые не биологическим инстинктом, а повседневными человеческими потребностями — в частности, и необходимостью облегчить жизнедеятельность свою и своих близких, привязанностью к своему укладу бытия и людям, в которых он воплощен, к составляющим его вещам, обыкновениям, ценностям, стремлением защитить и улучшить этот свой мир, ненавистью к его врагам. lt;...gt; Быт, со своей стороны, неотделим от социальнополитических и идеологических процессов потому, что вся семантика повседневных форм жизни, бытовых вещей, материально-пространственной среды, их стиля и моды основывается, положительно или отрицательно, на общественном опыте» (161, с. 7).

Семиотический подход к описанию повседневности истории связан с опорой на текст (в данном случае мемуаров), так как в тексте как во вторичной знаковой системе осуществляется внутренняя классификация и выявление соотношений между элементами семантических рядов повседневности. Первичной знаковой системой для вербальных текстов является язык как система знаков, в котором уже осуществляется обобщение, классификация знаний о мире. В тексте (лат. textus — связь, ткань, сцепление) знаки языка приведены в особое соответствие в связи с целью использования языка как материала текста. Особенностью мемуарных текстов является то, что знаки языка используются здесь в референциальной функции, хотя образность, воображение, опосредованность от описываемых событий существуют, что обусловливает особенности знаковой системы мемуарного текста: он референциален, так как связан с определенными вещами и событиями, и в то же время эта связь опосредована точкой зрения мемуариста, особенностями его памяти.

Для семиотического исторического анализа нами избраны воспоминания Сергея Поволоцкого «Что мои очи видели». Используем мы их по той причине, что 1) они связаны с нашим Ставропольским регионом, 2) отражают переломный момент в истории России (история «прерывностей», по М. Фуко): 1915—1921 годы; 3) они написаны взрослым человеком (дистанция во времени — приблизительно 75 лет), все эти годы проживавшим в другой стране — Польше, но имеют характер непосредственных впечатлений, связанных с детством, проведенным в Пятигорске.

Впервые воспоминания С. Поволоцкого «Co oczy moje widzialy» были опубликованы в Польше, в Лодзи, в 1996 году. В 2005 году эти воспоминания были предоставлены нам сотрудницей музея-заповедника М.Ю. Лермонтова А.Н. Коваленко. Родственники С. Поволоцкого Виктор Степанович и Неонила Ильинична Поволоцкие проживают сейчас в Пятигорске. Они передали нам рукопись и выразили согласие на публикацию мемуаров. Мемуары опубликованы в 2006 году в книге «Ставропольский текст: Описания, очерки, исследования» (см.: 274). Надо отметить, что, по-видимому, С. Поволоцкий написал мемуары по-польски, по замечанию редакции книги «Co oczy moje widzialy», затем мемуары были переведены на русский женой автора Евдокией Поволоцкой (авторство перевода не обозначено). В данном случае для анализа представлен свежий, «нерастиражированный» текст. Он ярко отображает значимость описываемых событий, произошедших в Пятигорске в пред- и послереволюционный периоды. Познакомиться с ним важно всем, кто изучает историю кавказского региона, историю России.

Как известно, события революции, охватившие в начале века всю страну, хорошо изучены. Но курортные города, жизнь в которых имеет «транзитивный» характер, чаще всего в процессе исторического изучения не берутся во внимание. То, что Пятигорск — небольшой курортный город на Северном Кавказе с устоявшейся повседневной жизнью и в то же время чрезвычайно подвижной, в силу того, что состав отдыхающих на курорте постоянно меняется, обусловливает особенности его среды, уклада повседневной жизни.

Характер повседневности Пятигорска детерминируется его географическим положением, близостью к республикам Северного Кавказа (Карачаево-Черкесия, Кабардино- Балкария, Дагестан, Северная Осетия), а также к странам Закавказья (Грузия, Армения, Азербайджан). По своему происхождению Пятигорск составляет оппозицию нынешнему краевому центру Ставропольского края — городу Ставрополю. Ставрополь формировался вне строгих перспективных планов градоустройства. Что же касается Пятигорска, то он на самых первых этапах строился как город-курорт, ориентированный на европейские стандарты, что также сказывается на укладе города и формировании его среды. В работе Л.Д. Верховеца «Садоводство и виноградарство в районе Кавказских Минеральных Вод. 1825—1850 годы» отмечается: «По представлению генерала от инфантерии А.П. Ермолова в 1822 году, последовало высочайшее повеление составить планы и проект устройства Кавказских Минеральных Вод... Для осуществления высочайшей воли... была учреждена в 1823 году по предложению генерала Ермолова особая строительная комиссия, на которую впоследствии было возложено и самое управление водами. При комиссии этой состояли два архитектора, иностранцы, братья Бернардацци, по заключенному с ними Министерством внутренних дел условию прочие члены назначались Главным кавказским начальством из разных ведомств, по мере надобности» (64, с. 35).

Здесь Л.Д. Верховец ссылается на «Очерк истории развития Кавказских Минеральних Вод» С. Кулибина (СПб., 1896. — С. 40—41). Разработки основных элементов инфраструктуры КМВ осуществлялись с приглашением иностранных специалистов. Так, С.А. Смирнов в работе «Значение Кавказских Минеральных Вод в смысле государственном и экономическом» (1871) пишет: «.первая и самая существенная нужда наших вод состоит в гидравлических работах, соответственных современным усовершенствованиям по этой части. lt;...gt; В настоящее время мы имеем по этой части одного специального, весьма опытного техника Жюля Франсуа, главного инженера французских минеральных вод. lt;...gt; Мы имеем известного своею ученостью геолога, академика Абиха, участие которого в составлении плана будущих гидравлических работ могло бы еще более гарантировать самостоятельное достоинство этого плана» (319, с. 76).

Начало XX века, предреволюционный и послереволюционный периоды — время бурного расцвета культуры в России. Пятигорск — место активного взаимообмена культур России и Европы, культуры народов Кавказа, о чем также свидетельствуют мемуары Поволоцкого.

Мемуары имеют нарративный характер. Хотя они и страдают некоторой отрывистостью, но в целом рассказывают правдивую «историю» событий, происходивших с 1915 по 1921 год. Эти события оказали большое влияние на формирование Поволоцкого, который очень любил Пятигорск и на протяжении всей жизни возвращался в город своего детства: «По вполне понятным причинам воспоминания эти носят несколько хаотичный и отрывистый характер, — пишет Поволоцкий. — В сущности говоря, это ряд отдельных картинок прошлого, врезавшихся в память ребенка, а затем подростка, каким их автор был в те далекие годы. Попал он с семьей в Пятигорск в 1915 году, а выехал оттуда поздней осенью 1921 года. Навсегда он сохранил в своей памяти воспоминания детских лет, проведенных им в Пятигорске среди запомнившихся ему людей, которых давно нет в живых» (274, с. 442). В финальной части воспоминаний также фиксируются временные границы событий и указывается на продолжение их развития в памяти автора и в реальной жизни, так как, по- видимому, путь Поволоцкого как театрального деятеля был определен в годы пребывания в Пятигорске: «Все это произошло летом 1921 года. А поздней осенью этого же года мы с матерью выехали из Пятигорска к себе на родину в Польшу. Так прервалась моя «театральная» деятельность и карьера. Сохранил, однако, я в своей памяти на всю жизнь воспоминание не только о ней, но, главное, о ставшем для меня навсегда близким и дорогим, горячо мною любимом Пятигорске» (там же, с. 550).

Мемуары Поволоцкого носят характер первопознания, очень важного в таких областях знания, как герменевтика, феноменология, семиотика, где изучается «схватывание смыслов». Считается, что детский возраст (когда, однако, молодой человек уже способен к размышлению и обобщению) способствует «схватыванию» мира в его сущностных смыслах. Мир, увиденный ребенком, — это мир, «увиденный впервые», когда не примешиваются «заранее-знания», которые в процессе феноменологической редукции обычно «выводятся за скобки». Детское восприятие — это чистое и сущностное восприятие мира, которое тем не менее было Поволоцким отрефлектировано впоследствии. Это взгляд с двух временных проекций: «детского схватывания» и взрослой рефлексии. Особую роль играет любовь к Пятигорску, привязанность к городу, которую Поволоцкий пронес через всю свою жизнь.

Судя по тому, что Поволоцкий часто возвращался в Пятигорск (даже женился он на жительнице Пятигорска), что он всю жизнь развивал и углублял те увлечения, которые сформировались у него в Пятигорске (театр, журналистика, общественная деятельность), русская культура в той форме, в какой она была представлена в определенные годы в определенном месте, сыграла для видного польского деятеля культуры Сергея Поволоцкого важную роль, чего он и сам не отрицал. Так, во второй своей книге «Moj romans z teatrem» (Lodz, 1997) Поволоцкий постоянно обращается к именам А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, М.Ю. Лермонтова, КД. Бальмонта, Л.В. Собинова, Ф.И. Шаляпина, которые являются героями его «романа с театром».

В нарративную историю России (синтагматика) мемуары Поволоцкого включены следующим образом: в них дано освещение последовательно происходящих событий: эвакуация из города Вильно (слово эвакуация в смысловом отношении выделено), приезд в Пятигорск, жизнь в Пятигорске в до- и послереволюционный периоды. Нарратив четко делится на три периода: освещение событий Первой мировой войны, революции и Гражданской войны (а также кратковременного периода после окончания гражданской войны); отъезд в Польшу в 1921 году.

Жизнь мемуариста в Пятигорске связана с определенными историческими деятелями и событиями, значимыми не только для всей страны, но и для всего мира. В то же самое время мемуары как нарратив имеют многослойный характер. На основании критерия «характер освещения событий» можно выделить следующие слои: 1) исторические события; 2) события обыденной жизни как взаимосвязанные сущности; 3) впечатления от них; 4) рефлексия над ними.

Если двигаться в направлении развития нарратива, то обнаруживается, что факты, события, имена людей, социальные группы, пространственно-временные показатели, атрибуты повседневной жизни (еда, магазины, кофейни и т.д.) в определенной ритмической последовательности повторяются, образуя некоторые устойчивые структуры. Это та обстановка, в которой развивается действие, то есть история. Так, например, некоторые структуры повседневности, темы повседневности (еда, мода), повторяясь на протяжении всего текста, приобретают особую значимость в контексте тех революционных перемен, которые происходят в 1917—1918 годах. И, может быть, они наилучшим образом их выражают. Так, обилие кулинарной продукции в предреволюционное время в городе-курорте и ее отсутствие в послереволюционный период лучше всего раскрывает картину утраченного благополучия как городом-курортом, так и страной в целом. В связи с этим, исходя из определенных критериев, мы выделили наиболее явно повторяющиеся «темы», которые позволяют изучить данный период археологически, вглубь, раскрыть особенности внутренней формы повседневности данного периода истории Пятигорска на основе мемуарного текста.

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Семиотика повседневности курортного города Пятигорска (по данным текста мемуаров Сергея Поволоцкого «Что мои очи видели»):

  1. ЧТО НИКАКОЙ СОТВОРЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ, ВИДЯ БОГА, НЕ ВИДЕЛ БЫ ВСЕГО, ЧТО МОЖНО В НЕМ ВИДЕТЬ
  2. В.              И. Сергеев ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА В СИБИРИ НАКАНУНЕ И В ПЕРИОД ОСНОВАНИЯ ПЕРВЫХ РУССКИХ ГОРОДОВ
  3. Вопрос: Итак, что же произошло на самом деле в пятницу 14 нисана 33 (по более точным данным, 30) года н. э.?
  4. Глава 11 Ю. М. ЛОТМАН О СЕМИОТИКЕ КУЛЬТУРЫ
  5. Истоки исследований семиотики
  6. Глава 16. О чем молчат мемуары
  7. Мемуары из амнезии
  8. Семиотика как метод исследования культуры
  9. А.А. Русалинова: «мы РАБОТАЛИ ЧЕСТНО И ВИДЕЛИ ХОТЬ И СКРОМНЫЕ, НО РЕЗУЛЬТАТЫ СВОЕГО ТРУДА»7
  10. МОИ ОСНОВАНИЯ
  11. МОИ СЛОВА ЛЕГКИ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ
  12. Сказки из коллекции Сергея Ивановича Долженко
  13. ГЛАВА 2 МЕМУАРЫ СПЕРМАТОЗОИДА