<<
>>

Осип Эмильевич Мандельштам

  О.Э. Мандельштам (1891 — 1938) — поэт, прозаик, переводчик, теоретик литературы, член петербургского Религиозно-философского общества.

Метапоэтика О.Э. Мандельштама представлена работами «Разговор о Данте» (1932— 1933), «Письмо о русской поэзии» (1922), «Франсуа Виллон» (1910), «Утро акмеизма» (1912), «Слово и культура» (1921), «Письмо о русской поэзии» (1922), «О природе слова» (1922) и др., а также стихотворными произведениями.

О.Э. Мандельштам, энциклопедически образованный поэт, всегда был в курсе достижений современной науки — как гуманитарной, так и естественной. Метапоэтика О.Э. Мандельштама формировалась под влиянием метапоэтики Е.А. Баратынского, А.А. Дельвига, С.Я. Надсона, И.Ф. Анненского, С. Малларме в диалоге с эстетическими воззрениями других представителей акмеизма, полемически обращенного к символистской традиции.

Название журнала акмеистов — «Аполлон» — подчеркивает их ориентацию не на музыкальное, дионисийское начало, а на аполлоновское, основу которого составляла живопись. Поэзия намеков и настроений, по выражению В.М. Жирмунского, заменяется искусством «точно выверенных и взвешенных слов», «художественным созерцанием вещей» (123, с. 109)

Основная проблематика метапоэтики О.Э. Мандельштама коррелирует с идеями феноменологии Э. Гуссерля, находящегося с ним в одной эпистемологической реальности. Если Э. Гуссерль призывает разговаривать с самими вещами, идти к самим вещам, то поэт говорит о «борьбе за представимость целого, за наглядность мыслимого». «Любите существование вещей больше самой вещи, — писал он, — и свое бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма» (195, с. 172). Речь идет не о направленности поэтического мышления на конкретный предмет, а на его существование, конструирование, то есть это и есть «сознание о» предметах.

Silentium

Она еще не родилась,

Она — и музыка и слово,

И потому всего живого Ненарушаемая связь.

Спокойно дышат моря груди,

Но, как безумный, светел день,

И пены бледная сирень В черно-лазоревом сосуде.

Да обретут мои уста Первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

1910

О.Э. Мандельштам уточняет творческий процесс, сходный с «приведением к ясности» в феноменологии, через соотношение слова и вещи: «Не требуйте от поэзии сугубой вещественности, конкретности, материальности. Это тот же революционный голод, сомнение Фомы lt;...gt; Стихотворение живо внутренним образом, тем звучащим слепком формы, который предваряет стихотворение» (195, с. 43). Современный поэт — это тот, в ком «поют идеи, научные системы, государственные теории так же точно, как в его предшественниках пели соловей и роза» (194, с. 580). В этом положении обнаруживается влияние идей А.А. Потебни о взаимодействии науки и поэзии как разных форм познания. Изложение «искусства поэзии» у Мандельштама находится на грани философского, научного и поэтического языков.

В работе «О природе слова» О.Э. Мандельштам развивает идею об «эллинистической» культурной исторической области на востоке Европы. В эту область он включает и русскую культуру, считая, вопреки данным лингвистики, русский язык эллинистическим. В эллинистической культуре язык свободен от государственных и церковных форм, поэтому «русская культура и история со всех сторон омыты и опоясаны грозной и безбрежной стихией русской речи» (192, с. 582). Идя вслед за А.А. Потебней и А.Н. Веселовским, он говорит об обогащении внутреннего содержания слова в поэтическом языке. В метапоэтике О.Э. Мандельштама царит термин «язык»: язык — основа культуры, нации, ее жизнь, движение. Слово — результат культуры и культуростроительный механизм, Акрополь, противостоящий хаосу, небытию.

В метапоэтических текстах О.Э. Мандельштама осмысление языка и слова находится на путеводной нити деятельностной концепции языка и художественного текста, которые обосновали В.

фон Гумбольдт, АА. Потебня, упрочили в метапоэтике символисты. О.Э. Мандельштам берет на вооружение это понятие. Он пишет: «Русский язык — язык эллинистический. По целому ряду исторических условий, живые силы эллинской культуры, уступив Запад латинским влияниям и ненадолго загощиваясь в бездетной Византии, устремились в лоно русской речи, сообщив ей самобытную тайну эллинистического мировоззрения, тайну свободного воплощения, и поэтому русский язык стал именно звучащей и говорящей плотью.

Если западные культуры и истории замыкают язык извне, огораживают его стенами государственности и церковности и пропитываются им, чтобы медленно гнить и зацветать в должный час его распада, русская культура и история со всех сторон омыты и опоясаны грозной и безбрежной стихией русской речи, не вмещавшейся ни в какие государственные и церковные формы.

Жизнь языка в русской исторической действительности перевешивала все другие факты полнотою бытия, представлявшей только недостижимый предел для всех прочих явлений русской жизни. Эллинистическую природу русского языка можно отождествлять с его бытийственностью. Слово в эллинистическом понимании есть плоть деятельная (выделено нами. — КШ, ДП.), разрешающаяся в событие. Поэтому русский язык историчен уже сам по себе, так как во всей совокупности он есть волнующееся море событий, непрерывное воплощение и действие разумной и дышащей плоти. Ни один язык не противится сильнее русского назывательному и прикладному назначению. Русский номинализм, то есть представление о реальности слова как такового, животворит дух нашего языка и связывает его с эллинской филологической культурой не этимологически и не литературно, а через принцип внутренней свободы, одинаково присущей им обоим» (там же, с. 582).

Говоря о философе В.В. Розанове, О.Э. Мандельштам подчеркивает «филологическую природу его души». Филология в разумных пределах дополняет добываемое поэтами знание о поэзии, считает О.Э. Мандельштам. Поэтому ему так дорог словарь В.И.

Даля: «У нас нет Акрополя. Наша культура до сих пор блуждает и не находит своих стран. Зато каждое слово словаря Даля есть орешек акрополя, маленький кремль, крылатая крепость номинализма, оснащенная эллинским духом на неутомимую борьбу с бесформенной стихией, небытием, отовсюду угрожающим нашей истории» (там же, с. 583).

В метапоэтике О.Э. Мандельштам ориентируется на Средневековье. Средневековье О.Э. Мандельштаму дорого потому, что обладало «чувством граней и перегородок»: «Оно никогда не смешивало различных планов и к потустороннему относилось с огромной сдержанностью. Благородная смесь рассудочности и мистики и ощущение мира как живого равновесия роднит нас с этой эпохой и побуждает черпать силы в произведениях, возникших на романской почве около 1200 года. Будем же доказывать свою правоту так, чтобы в ответ нам содрогалась вся цепь причин и следствий от альфы до омеги, научимся носить «легче и вольнее подвижные оковы бытия» (196, с. 579). Отсюда заповедь О.Э. Мандельштама, принятая в «Цехе поэтов» как один из важнейших тезисов акмеизма: «Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма» (там же, с. 578).

О.Э. Мандельштам пользуется понятием синтетики поэзии: «Синтетический поэт современности представляется мне не Верхарном, а каким-то Верленом культуры. Для него вся сложность старого мира — та же пушкинская цевница. В нем поют идеи, научные системы, государственные теории так же точно, как в его предшественниках пели соловьи и розы. Кто сказал, что причина революции — голод в междупланетных пространствах? Нужно рассыпать пшеницу по эфиру» (194, с. 580).

В «Разговоре о Данте» поэт искал логические основания новой техники интерпретации художественного текста. В результате он разработал общую модель развертывания этого произведения в системе множества взаимосвязей, рассмотрел его как гармоническое целое. Определение поэтического текста, данное О.Э. Мандельштамом, является основой современного научного подхода к тексту и теории его гармонии: «Поэтическая речь есть ковровая ткань, имеющая множество текстильных основ, отличающихся друг от друга только в исполнительской окраске, только в партитуре постоянно изменяющегося приказа орудийной сигнализации...» (193, с. 586).

Метапоэтика О.Э. Мандельштама характеризуется универсализмом, осмыслением бытия сквозь толщу культуры.

С.С. Аверинцев пишет: «Нам легче понять такое движение мысли, чем современникам Мандельштама: между его временем и нашим — такое явление, как философия Хайдеггера, только и старавшегося о том, чтобы das Seiende-сущее не закрывало собою das Sein-бытие. Но ведь Мандельштам-то писал: «Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя», — еще в 10-е годы, то есть лет за тридцать до того, как Хайдеггер только начал приходить к своим темам; а тогда о нем не слыхивали даже немецкие философы, не говоря о русских поэтах. Интересно, конечно, что Мандельштам, толком почти не читавший философов, за исключением... Владимира Соловьева, Бергсона и Флоренского, так близко подошел к важнейшей теме западной философии 30—50-х годов lt;...gt; поэзия Мандельштама идет путем поступательного очищения субстанции от случайных признаков, продолжая в этом отношении импульс символизма, хотя сильно его модифицируя. lt;...gt; Взгляд сосредоточен не на вещности вещи, а lt;...gt; на ее бытии — и еще раз на том, что у философа Гуссерля (которого Мандельштам, по-видимому, не знал) называется «интенцио- нальностью», на природе самого познавательного отношения к вещи. lt;...gt; Для него это не тема, а ровный фон всех тем» (4, с. 212).

«.конкретную стратегию творчества (Мандельштама. — КШ, ДП) можно представить следующим образом: стихотворение развивается не за счет приписывания слову вторичного символического значения (перехода от «розы» к «солнцу»), а за счет развития заложенной в самом слове смысловой и образной потенции. Работа со смыслом оказывается подобной работе со звуком: в первом случае речь идет о развитии внутренней формы, во втором — внешней. В приложении к стихотворению в целом такая техника предполагает использование готовой словесной формулы («слова») в качестве образа, предваряющего стихотворение... Применяя «научное» понимание природы слова, заимствованное из трудов филолога- позитивиста Потебни, Мандельштам приходит к утверждению единства в слове двух его природ, слова как вещи (то есть слова в предметном значении) и слова как символа (то есть слова в метафорическом, или символическом значении): слово, не переставая быть вещью — не теряя предметного значения, является символом», — пишет И.

Паперно (224, с. 33).

В метапоэтике О.Э. Мандельштама в гармоническом соответствии находятся термины естественнонаучного и гуманитарного знания. Анализируя «Божественную комедию» Данте, он приходит к выводу о кристаллографичности ее структуры. Важно, что при этом О.Э. Мандельштам не рассматривает «Божественную комедия» как плод только логизирующего ума, но говорит и о художественном инстинкте Данте: «Вникая по мере сил в структуру «Divina Commedia», я прихожу к выводу, что вся поэма представляет собой одну, единственную, единую и недробимую строфу. Вернее — не строфу, а кристаллографическую фигуру, то есть тело. Поэму насквозь пронзает безостановочная, формообразующая тяга. Она есть строжайшее стереометрическое тело, одно сплошное развитие кристаллографической темы. Немыслимо объять глазом или наглядно себе вообразить этот чудовищный по своей правильности тринадцатитысячегранник. Отсутствие у меня сколько-нибудь ясных сведений по кристаллографии — обычное в моем кругу невежество в этой области, как и во многих других, — лишает меня наслаждения постигнуть истинную структуру «Divina Commedia», но такова удивительная стимулирующая сила Данта, что он пробудил во мне конкретный интерес к кристаллографии, и в качестве благодарного читателя — Lettore — я постараюсь его удовлетворить.

Формообразование поэмы превосходит наши понятия о сочинительстве и композиции. Гораздо правильнее признать ее ведущим началом инстинкт. Предлагаемые примерные определения меньше всего имеют в виду метафорическую отсебятину. Тут происходит борьба за представимость целого, за наглядность мыслимого. Лишь при помощи метафоры возможно найти конкретный знак для формообразующего инстинкта, которым Дант накапливал и переливал терцины.

Надо себе представить таким образом, как если бы над созданием тринадцатитысяче- гранника работали пчелы, одаренные гениальным стереометрическим чутьем, привлекая по мере надобности все новых и новых пчел. Работа этих пчел — все время с оглядкой на целое — неравнокачественная по трудности на разных ступенях процесса. Сотрудничество их ширится и осложняется по мере сотообразования, посредством которого пространство как бы выходит из себя самого» (193, с. 590).

Высокий накал образности в метапоэтических текстах О.Э. Мандельштама сосуществует с использованием терминов гуманитарного и естественнонаучного знания. В данном случае используются литературоведческие термины: «формообразование», «композиция», «метафора», «терцины», «строфа» и т.д. Они сосуществуют с естественнонаучными терминами: «тело», «тяга», «структура», «тринадцатитысячегранник», «стереометрическое чутье», «кристаллография» и т.д. Мандельштам использует практически весь спектр значимых естественнонаучных и гуманитарных терминов своего времени, но его метапоэтическая рефлексия гармонически уравновешена тем, что, в конце концов, все выливается в образное осмысление творчества. Такая многомерная поэтика — говорить точно и образно — абсолютно соответствует предмету исследования — художественному творчеству, так как творчество, утверждает, вслед за А.А. Потебней, О.Э. Мандельштам, — это познание в образах. Синтаксис в «Разговоре о Данте» приближается к построению сложной симфонической музыкальной фразы с множеством динамических оттенков: «Дантовские песни суть партитуры особого химического оркестра, в которых для внешнего уха наиболее различимы сравнения, тождественные с порывами, и сольные партии, то есть арии и ариозо, — своеобразные автопризнания, самобичевания или автобиографии, иногда короткие и умещающиеся на ладони, иногда лапидарные, как надгробная надпись; иногда развернутые, как похвальная грамота, выданная средневековым университетом; иногда сильно развитые, расчлененные и достигшие драматической оперной зрелости, как, например, знаменитая кантилена Франчески» (там же, с. 597).

«Одно из противоречий, каким живо творчество Мандельштама, касается собственной природы этого творчества, — пишет С.С. Аверинцев. — «Мы — смысловики», — говорит поэт, и слово это явно не брошено наобум. Его обеспечивает исключительная цепкость, с которой ум поэта прослеживает, не отпуская, одну и ту же мысль, то уходящую в глубину, то выступающую на поверхность, ведет ее из стихотворения в стихотворение, то так, то эдак поворачивает в вариантах. Его обеспечивает высокая степень связности, которую открывают кристальному взгляду самые, казалось бы, шальные образы и метафоры, если не лениться рассматривать их в «большом контексте». Но тот же поэт сказал о «блаженном, бессмысленном слове», и очевидно, что иррациональное начало в его поэзии не может быть сведено на нет никаким умным толкованием. Что во всем этом отличает Мандельштама от всесветного типа поэта ХХ века, так это острое напряжение между началом смысла и «темнотами». Это не беспроблемный симбиоз, в котором эксцессы рассудочности мирно уживаются с эксцессами антиинтеллектуализма. Это действительно противоречие, которое «останется глубоким, как есть». И установка «смысловика», и жизнь «блаженного, бессмысленного слова» остаются... неожиданно меняясь местами. Поэтому Мандельштама так заманчиво понимать — и так трудно толковать» (4, с. 273).

Метапоэтика О.Э. Мандельштама имеет глубинный философский характер и при этом отличается конкретной постановкой проблем, строгим филологическим подходом к тексту.

Частные метапоэтики С.М. Городецкого, А.А. Ахматовой см. в словаре К.Э. Штайн, Д.И. Петренко «Русская метапоэтика» (323, с. 341—346).

Метапоэтика реализма и модернизма представлена именами И.А. Бунина, С. Черного, В.Ф. Ходасевича, Г.В. Адамовича, М.А. Волошина, М.И. Цветаевой, Н.А. Оцупа, В.В. Набокова (см.: там же, с. 304—306, 350—363). Электронная версия словаря и антологии «Три века русской метапоэтики» — textus2006.narod.ru. 

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Осип Эмильевич Мандельштам:

  1. БРЕДОВ Николай Эмильевич
  2. Муж-гад
  3. АКМЕИЗМ в искусстве
  4. РАДИОТЕХНИКА, ТЕЛЕВИДЕНИЕ, КИНЕМАТОГРАФИЯ
  5. СПИСОК ГЕОРГИЕВСКИХ КАВАЛЕРОВ ЗА КИТАЙСКИЙ ПОХОД. 1900-1901 гг..
  6. § 1. Воспитание души — вызов психологии
  7. § 3. Искусство — символический язык души
  8. Противоэпидемические мероприятия
  9. § 3. Место памяти в обучении
  10. БЕСЕДА 3
  11. Поэзия 20-х гг.
  12. § 6. Внешние и внутренние формы психического
  13. Введение
  14. СПЕЦИФИКА НЕЛИНЕЙНОГО НАУЧНОГО МЫШЛЕНИЯ И НЕОБХОДИМОСТЬ ЕГО ФОРМИРОВАНИЯ У УЧАСТНИКОВ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА Ольга Сташкевич
  15. Царь Федор Иоаннович. Гравюра Франко Форма, 1580#x2011;е гг.