<<
>>

Многослойность нарратива: «История России с древнейших времен» С.М. Соловьева

Особенности языка исторических исследований у нас мало изучены, а ведь это огромный пласт научных текстов, уже построение которых — свидетельство истории. Это осознали сами историки, связав в последнее время свои штудии с семиотикой, филологией.

Семиотика истории — в определенной степени освоенное пространство, оно связано с именами Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского, А.Я. Гуревича, Г.С. Кнабе и др.

В настоящее время филологический «поворот» в историческом знании связан с пересмотром содержания понятия «реальность». Реальность понимается как культурный акт творения, совершенный автором. При этом познающий субъект становится слитым с объектом, а текст автора предстает не как конечный результат творческой деятельности, а как открытое, текучее пространство культурного (вербального и невербального) сообщения. При этом логическая цепочка: авторское намерение — процесс письма — авторский текст — чтение — письмо — читатель — переводит исторический текст в систему других текстов; происходит «уравнивание» в правах всех жанров текста (научный — художественный, вербальный — невербальный), возникает интерес к «метакритике» (133, с. 15). История, текст, язык ставятся при этом в изоморфные отношения, что позволяет уточнить многие аспекты, в частности то, через какую классификационную сетку осмысляется история.

Возрастающее внимание к тексту историка в настоящее время связано еще и с тем, что оппозиция формирования «отдельных индивидов» и «объективных, надындивидуальных продуктов культуры» как нельзя актуальна для историка, который имеет дело с текучей реальностью, означенной темпорально. История — это «способ осуществления жизни, которая артикулирует себя в модусах времени» (271, с. 107). Акт действий и их взаимосвязь запечатлевается в тексте, а в качестве осознанной субъективности он становится объективирующим фактором в истории.

В этом плане особенно интересно обратиться к тексту русского историка С.М.

Соловьева и его уникальной «Истории России с древнейших времен», энциклопедизм которой, по нашему мнению, не превысил в России никакой другой исторический текст. Это можно утверждать уже в силу идеологических соображений, ведь в России «история» постоянно перестраивается и переписывается (неслучаен сейчас скандал вокруг школьных учебников, которые то внедряются в практику преподавания, то столь же быстро отменяются). «История...» С.М. Соловьева, по нашему мнению, стала «первой» и, может быть, последней «большой» российской историей, которая писалась в сравнительно нейтральной идеологической среде. Сейчас полемика вокруг русской истории «обострена» затянувшимся «пересмотром» истории, созданной в период социализма. А интерес к этой теме большой. Велика популярность исторических романов, часто сомнительного свойства, или, того хуже, рассказов Эдварда Радзинского, который завораживает миллионы телезрителей исторической «попсой».

Роль инициации, или первого произведения как семиологического факта, изучалась нами в семинаре «Textus: Текст как явление культуры» в 1994 году. Специально по этой теме был выпущен сборник статей «Первое произведение как семиологический факт» (1995). Первое произведение является частью знаковой системы, с которой оно связано. Творчество, в том числе и научное, — знаковая система, а знак, как известно, «нельзя отождествлять ни с индивидуальным состоянием сознания автора или какого-либо из субъектов, воспринимающих это произведение, ни с тем, что мы называем «произведением-вещью». Оно существует как эстетический или научный объект, местонахождением которого является общественное сознание в целом» (245, с. 88).

Анализ первого произведения как семиологического факта связан с решением нескольких проблем: 1) проблемы аутентичности, или «авторства» первого произведения (что можно рассматривать в качестве «первого»); 2) проблемы антиципации (устремленности вперед) — связи первого произведения с последующим в творчестве художника; 3) проблемы рекурсивности (обращенности назад) — отношения первого произведения художника с предшествующими текстами (принадлежащими данной парадигме).

Проблема аутентичности (греч. authentikos — подлинный, исходящий из первоисточника) возникает в связи с тем, что понимать под «первым произведением». Эта проблема решается как в процессе самоинтерпретации текста автором, так и в процессе интерпретации (изучения) текста исследователем. Под аутентичностью текста первого произведения мы понимаем приведение текста автором в соответствие с его личностью, необходимостью выразить то, что он хочет, то есть установление прямой связи между языком духовного мира, на котором он осознает себя, и языком, в данном случае, науки.

В.О. Ключевский, анализируя творчество С.М. Соловьева в статье «Памяти С.М. Соловьева» (1904), фиксирует первенство С.М. Соловьева семиотически, определяя его в разных семантических планах, употребив лексему «первый» в нескольких значениях. С.М. Соловьев, по мнению В.О. Ключевского, — выдающийся ученый. Он «...первый пересмотрел всю массу исторического материала, оставшегося от жизни русского народа с первой половины IX до последней четверти XVIII в.» (Ключевский, Памяти, с. 222). При этом С.М. Соловьев вооружился, по мнению В.О. Ключевского, приемами и задачами, выработанными исторической наукой первой половины XIX в. «Первый» в употреблении В.О. Ключевского — ’такой, который прежде других начинает какое-либо действие’, а также ’предшествующий всем другим’ и ’находящийся впереди’ (МАС). «.Он, как маяк, еще долго будет служить первым указателем пути даже для тех, кто далеко разойдется с ним.», — пишет Ключевский (там же). В то же время сам Соловьев ограничивал свое первенство, удерживая за собой только заслугу «первой тяжести расчистки пути, первой обработки сырого материала» (159, с. 223).

«Он впервые обработал и высказал.» — так определяются научные приоритеты С.М. Соловьева, при этом указывается на то, что знания такого в русской исторической науке уровня не существовало раньше благодаря во многом тому, что Соловьевым были использованы и «первые, часто нетронутые источники» (там же). «Первый» здесь ’предшествующий всему прочему, самый первый, начальный, исходный’, а также ’являющийся началом, первым этапом, первой ступенью чего-то’ (МАС).

И наконец, Соловьев — «первый мастер своего дела. хранил. свойства ученых старого времени: все изучить в подлинниках» (159, с. 224—225). «Первый» здесь ’превосходящий всех других себе подобных’, а также ’высший по своей значимости, главный’ (МАС). Такие особые, исключительные позиции скрываются за словом «первый» (см. об этом: 272). В тех случаях, когда до Соловьева практически ничего не было сделано, например, в «повествовании о времени», следовавшем за смертью Петра, тогда история переходила к «летописному изложению», — указывает В.О. Ключевский (159, с. 223). Позиция историка лабильна: Соловьев «первый», но «лучший» именно тогда, когда опирается на знание, наработанное предшественниками. Такие смыслы позволяют В.О. Ключевскому применить к тексту С.М. Соловьева научную метафору «месторождение» русской истории, как тот сам говорил о Петре. Первая история становится той, из которой впоследствии вырастает все здание. Лексема «месторождение» имеет два значения: 1. Устар. Место, где кто-либо родился, родина кого-либо’ и 2. ’Место нахождения полезных ископаемых, а также скопление этих ископаемых’ (МАС). В употреблении Ключевского это метафора, в которой актуализируются оба значения. Из такого источника, как «История.» Соловьева, можно черпать неиссякаемые богатства; так и оказалось впоследствии.

Последующая «история» во многом вырастает из первой, соловьевской. Это подтверждается и некоторыми устойчивыми методологическими позициями его ученика В.О. Ключевского, а также тем, что в «нарративной» (традиционной) истории С.М. Соловьева вычленяются различные «осадочные пласты», а линеарные последовательности замещаются глубинными структурами, которые вскрывают в системе «глобальной» истории систему «тотальных» историй (М. Фуко), находящихся в связях друг с другом. Этому способствует, в частности, то, что построение текста С.М. Соловьева относительно единообразно. Как мы уже указывали, каждой главе своей «Истории...» он предписывает фрейм, который подтверждает, что внешнему течению описания глобальной истории сопутствует в конкретном периоде (в системе «прерывностей» — М.

Фуко) стратификационный подход, то есть осуществляется проникновение в глубины истории, постепенное снятие слоев, напластований и покровов конкретного исторического периода.

Текст Соловьева строится на антиномии — типичная наррация, иногда на уровне художественной прозы, и внутренняя деконструкция нарратива, интуитивное выделение страт, структурирование истории, способствующее пробросу к исследованиям второй половины XX века и даже предвосхищающее их.

Возникает аналогия с авангардистскими типами текстов, также имеющими знаковый характер: в авангардистском типе текста в основную структурную позицию ставится изнанка структуры классического текста — вертикальные связи и отношения. Семиотический подход в истории, с его стратами и парадигматикой, — это постановка в основную структурную позицию внутренних структур глобального текста, возможное рассмотрение их в системе противопоставления (оппозиционный анализ), определение знакового характера исторических событий, реалий.

А постмодернистская позиция с ее остановкой на «тотальном», «микроистории» — это и есть фактически заданность изучать внутренние структуры истории-нарратива вглубь, иерархически. «Первая» «История.» С.М. Соловьева как раз и позволяет подтвердить мысли Р Арона о том, что «большие» исторические тексты нарративами в полном смысле этого слова не бывают, так как синкретично содержат в себе то и другое — наррацию и микроисследование (или в терминах М. Фуко, глобальную и тотальную историю — см.: 367).

В. Шмид так определяет нарратив: «...понятие о нарративности, которое легло в основу настоящей работы, сформировалось в структуралистской нарратологии. Согласно этой концепции решающим в повествовании является не столько признак структуры коммуникации, сколько признак структуры самого повествуемого. Термин «нарративный», противопоставляемый термину «дескриптивный», или «описательный», указывает не на присутствие опосредующей инстанции изложения, а на определенную структуру излагаемого материала.

Тексты, называемые нарративными в структуралистском смысле слова, излагают, обладая на уровне изображаемого мира темпоральной структурой, некую историю. Понятие же истории подразумевает событие. Событием является некое изменение исходной ситуации: или внешней ситуации в повествуемом мире (естественные, акциональные и интеракциональ- ные события), или внутренней ситуации того или другого персонажа (ментальные события). Таким образом, нарративными, в структуралистском смысле, являются произведения, которые излагают историю, в которых изображается событие» (398, с. 13). Мы придерживаемся этого же взгляда на повествовательную структуру текста.

Р Арон указывает: «Рассказ стал одной из главных тем рассуждений англо-американских аналитиков, независимо от их позиции lt;...gt; ...аналитики начали с главной темы о единичной связи, то есть объектом размышлений об объяснении были связь между событием и тем, что ему предшествовало. Затем они перешли к последовательности событий и заявили, что аналитическая философия истории должна не только выяснять связь между двумя событиями, но и пытаться проследить последовательность во времени. Причем эта последовательность представляет собой элемент интерпретации. Очевидно, что если рассматривать историю в узком смысле этого слова, то рассказ — это одна из основных форм исторического знания» (10, с. 295). Р Арон делает две оговорки: «Во-первых, все крупные работы по истории не являются рассказами; работы Марка Блока «Феодальное общество» или Буркхардта «Цивилизация Возрождения в Италии» не являются рассказами. Во-вторых, можно так сформулировать мысль: если верно, что нет истории без рассказа, то нет рассказа без умопостигаемой связи между событиями. Поэтому я не считаю, что исходная точка рассказа выше исходной точки единичной последовательности. Я вижу даже основания, согласно которым лучше брать за исходную точку единичную последовательность, потому что если исходить, как я это делаю, из единичной связи, то можно раскрыть как знание структур, так и структуру рассказа. Но если ограничивать теорию истории историей рассказа, то за ее пределами останется большое число элементов» (там же).

Обращение к таким уникальным текстам, как «История...» С.М. Соловьева, позволяет увидеть все возможности большого исторического текста: сознательное — подсознательное в его структуре; микро              макроисторию; научное — художественное — философское тече

ния в ней и многое другое.

Посылка наша весьма проста. Видимо, следует изучать большие тексты многомерно, синтагматически — как наррацию, повествование, как запечатлевание каузальных связей, темпо- ральности, что в целом входит в понятие континуальности исторического текста. И не стоит «бороться» с нарративом, как это делают современные историки. Но при этом определенные периоды относительной стабильности, как, впрочем, и «изломы», следует изучать парадигматически. Выше указывалось, что многослойный текст обладает и организацией, и самоорганизацией, в процессе чего выкристаллизовываются периоды (на «изломах» синтагматики), которые можно изучать условно синхронично, идя «археологически» вглубь. Таким образом, нарратив (глобальная история) и синхроническое изучение периодов вглубь взаимодополнительны, между ними нет противоречия. «Большая история», или «глобальная», как именует ее М. Фуко (см.: 367), дает возможность многослойного, во многом обусловленного парадигматикой текста исследования, — учтения метадискурсивности, рефлексии над тем, как пишут историки, а от этого можно идти к теории истории и, наконец, к ее философии.

Речь идет о том, что большие нарративы, в том числе и «История.» С.М. Соловьева, представляют собой многослойные тексты, в которых можно выделить условное множество слоев-текстов, что в результате представляется как троемирие, о котором говорит К.Р. Поппер: 1) мир эмпирических фактов, 2) способ их ментальной, в частности, исторической обработки и 3) мир сущностных идей, последнее — как раз то, что можно назвать общественным сознанием в целом, миром объективных, надындивидуальных продуктов культуры, и, наконец, отнести их к эпистеме — связной структуре идей, функционирующей в определенный период времени. На это указывает К.Р. Поппер, говоря о том, как выкристаллизовываются сущностные идеи и как критицизм становится двигателем эмерджентности — возникновения принципиально новых мыслей, положений в науке: «В ходе эволюции аргументатив- ной функции языка критицизм становится главным инструментом дальнейшего роста этой функции (логика может рассматриваться как органон критики). Автономный мир внешних функций языка делается миром науки (276, с. 122). Выход «за собственные пределы посредством отбора и рациональной критики» становится путем поиска истины и содержания в науке с помощью «рационального обсуждения» (там же).

Этот путь применим для исследования «Истории.» С.М. Соловьева именно потому, что выход его «за собственные пределы» возникал у него тогда, когда было что критиковать, анализировать в предшествующем знании, в противном случае, как уже указывалось, изложение приобретает в тексте характер «летописного», констатационного.

Мы используем диалог ученика С.М. Соловьева В.О. Ключевского с учителем, который он вел на протяжении всей жизни. Статьи о Соловьеве «С.М. Соловьев как преподаватель» (1896), «Памяти С.М. Соловьева» (1904), написанные В.О. Ключевским, — это бесценное свидетельство рациональной критики текста Соловьева знающим и действующим историком, находящимся с ним в одной парадигме. Именно Ключевский смог выявить сущностные особенности «Истории.» Соловьева и, не ставя задачей анализ нарратива, он тем не менее выявил его структурные особенности — неодноплановость, многомерность, что позволяет нам в процессе изучения текста Соловьева подтверждать некоторые наши наблюдения, перепроверять их.

Мы выделяем три основных слоя текста-нарратива С.М. Соловьева на основе критерия особенности подачи информации, что подтверждается исследованием его В.О. Ключевским: эмпирический слой (слой фактов, событий), теоретический (слой исторических обобщений) и философский (слой рефлексии над предыдущими). Слои текста, их взаимодействие порождают глубину, заданную феноменологически. Эмпирический слой, образующий нарратив Соловьева, В.О. Ключевский анализирует с точки зрения приведения множества фактов к наименьшему числу предпосылок: он «связал одной мыслью разорванные лоскуты исторических памятников и вынес на свет всю наличность уцелевших фактов нашей истории» (159, с. 222).

«Одна» мысль, «одно» направление — это большая заслуга историка, умеющего систематизировать данные: «Он двигался в одном направлении, которое отразилось в ходе всей русской исторической литературы» (там же). Важно и то, что эта мысль проста: «Простая мысль: народная жизнь никогда не порывает со своим прошедшим; такой разрыв — только новая метафора» (там же) — утверждает не только детерминированность исторических событий, но и нарратив как основную форму их осмысления и изложения. Простая мысль — это и результат огромного отбора фактов, их систематизации, структурирования.

В.О. Ключевский говорит о стиле мышления историка: С.М. Соловьев, имея дело «с огромным количеством прочно поставленных фактов», внес «мало ученых предположений» в историческую литературу; «имел трезвый взгляд»; в его текстах «мало ученого сора» (там же, с. 223). Соловьев — «ученый со стажем, хорошо воспитанной мыслью». У него преобладает «живой, но серьезный, подчас жесткий рассказ». Это «сухой историк»: «русский до мозга костей, он слишком любил свой народ, чтобы льстить ему» (там же, с. 224). Целостность мышления Соловьева Ключевский видит в том, что, «изучая крупные и мелкие явления истории», Соловьев «не терял из вида общих законов» (там же). Обобщение идет у историка параллельно с изложением, это соотношение взаимодополнительно и гармонично: «Широкие обобщения и сопоставления, стереотипные положения о естественности и необходимости исторических явлений; о закономерности в истории; параллели между личной и массовой народной жизнью — такие общие исторические идеи, которыми Соловьев любил, как световыми полосками, прокладывать в своем изложении фон исторической жизни, оказывали формирующее действие на мышление русского читателя, еще не отвыкшего мешать историю с анекдотом...» — так анализирует Ключевский особенности дискурсивного мышления Соловьева (там же, с. 227).

Ставится вопрос о многомерности текста, выделяются прагматический (эмпирический) и моралистический уровни организации текста. «Настойчиво говорил и повторял он, где нужно, — пишет В.О. Ключевский, — о связях явлений, о последовательности исторического развития, об общих его законах, о том, что он называл необычным словом — «историчностью». Важна и аналогия жизни народов с жизнью отдельного человека, наконец, — как пишет Ключевский, — столь известная и любимая фраза «естественно и необходимо» (160, с. 218).

Рассматривается сущность исторических событий, дается оценка их связи друг с другом: «Соловьев был историк-моралист: он видел в явлениях людской жизни руку исторической Немезиды или, приближаясь к языку древнерусского летописца, знамение правды божией» (там же, с. 218—219).

Выкристаллизовывание стереотипов (некоторых наиболее общих положений) шло у Соловьева в рефлексии над первым (эмпирическим) слоем. В первом слое факт изоморфен событию, слово — целому тексту. Отсюда возможность выделения внутренних структур: жизнь отдельного человека — жизнь народа; оправдание жизни человека — правдой Божией.

Второй слой текста Соловьева — техника историка: восхождение в метадискурсивно- сти от истории фактической к истории размышляющей, теории истории. В.О. Ключевский вспоминает: «Соловьев давал слушателю удивительно цельной, строгой нитью проведенный сквозь цепь обобщений фактов взгляд на ход русской истории, а известно, какое наслаждение для молодого ума, начинающего научное изучение, чувствовать себя в обладании цельным взглядом на научный предмет. Обобщая факты, Соловьев вводил в их изложение осторожной мозаикой общие исторические идеи, их объяснявшие. Он не давал слушателю ни одного крупного факта, не озарив его светом этих идей. Слушатель чувствовал ежеминутно, что поток изображаемой перед ним жизни катится по руслу исторической логики; ни одно явление не смущало его мысли своей неожиданностью или случайностью. В его глазах историческая жизнь не только двигалась, но и размышляла, сама оправдывала свое движение (выделено нами. — КШ,,ДП..)» (там же, с. 218).

Метадискурсивность такого текста заключается в том, что историк осуществляет наглядную рефлексию над излагаемыми событиями, дает им оценку, показывает возможные способы формирования и представления знаний. В разделе о начальных этапах правления Петра I в «Истории.», как и на протяжении всего текста, Соловьев осуществляет эти метадискурсивные повороты, то есть те повороты, где он говорит о способе мышления историка, повествования, рассуждения, подачи материала: «.не станем говорить о будущем», «обратимся к сравнениям из природы», «.отсюда обязанность историка при описании великого переворота не отрывать главного деятеля, вождя, от народа, от общества, с самого начала следить, как образовалось его существо под влиянием условий, приготовленных историею народа...» (325, с. 428). Мало того, что эти высказывания наглядно показывают ход мысли историка, но здесь есть место указанию на то, как следует строить теорию истории. Оговариваются условия, условности описания, они маркированы с помощью предикатов «обратимся», «обязанность не отрывать.», «следить, как.» и т.д.

Механизмы, причины восхождения от фактического к теоретическому, по Ключевскому, заключаются в «феноменальной памяти», в «устройстве ума», который Ключевский определяет как «редкий ученый механизм»; в «энергии умственных интересов» (159, с. 225). Широта исторического взгляда — отражение широты исторического образования человека, чутко следящего за важными событиями времени. Наука — часть жизни, но это не одно и то же: «жизнь не будет торопить науку»; «жизнь не будет навязывать науке решение вопроса» и «жизнь своими движениями и требованиями должна возбуждать науку, но не должна учить науку, а должна учиться у нее» (там же, с. 232—334). Как и в «Истории.» Соловьева, жизнь и наука — разные слои, взаимообусловливающие друг друга.

Качество текста, как и говорения Соловьева, — многомерное и многослойное. Оксюморон «говорящее размышление», который употребляет Ключевский в процессе анализа, как раз указывает на взаимодействие двух слоев текста С.М. Соловьева — говорение (нарратив) и размышление (формирование теории): «С кафедры слышался не профессор, читающий в аудитории, а ученый, размышляющий вслух в своем кабинете. Вслушиваясь в это, как бы сказать, говорящее размышление, мы старались ухватиться за нить развиваемых перед нами мыслей и не замечали слов. Я бы назвал такое изложение прозрачным» (160, с. 215). «Прозрачность» свидетельствует о гармонизации текста, его слоев, ведь у «Соловьева слово всегда было по росту мысли». Много раз Ключевский говорит о «гармонии мысли и слова» Соловьева, это означает умение мыслить фактами, извлекая из слова подлинное концептуальное содержание в освещении события, а это уже философская посылка. Говоря о «страшной борьбе», связанной с сильным сопротивлением народа, о том, как рассуждать историку о такого рода периодах, Соловьев разворачивает концептуальную мысль о цивилизующем значении христианства (325, с. 428).

Рассуждая спустя двадцать лет после смерти С. М. Соловьева о значении его как историка, В.О. Ключевский говорит о 29 томах «Истории России...» С.М. Соловьева как о «громадной книге», значение которой прояснилось за эти годы. Вступая в диалог с учителем, В.О. Ключевский создает когнитивную структуру, представляющую собой некоторый гештальт понимания личности Соловьева, его текста. В структуру гештальта текста Соловьева входят следующие компоненты: повествователь — мыслитель-теоретик — историк-философ. И все это внутренне образует целостность и гармонию, именно совершенный текст, который имеет значимое для чтения не только внешнее (нарративное), но и внутреннее строение. Вертикальное строение многослойного текста Соловьева как раз и позволяет говорить о внутренней его гармонии: «. исторические явления стоят на своих местах, освещены естественным светом» (159, с. 224).

Речь идет о гармонии как метапринципе и показателе совершенства текста и о гармонической вертикали, на которой фиксируется многослойность внутренней структуры: 1) факт, 2) мысль о нем, посылка к созданию теории истории и, наконец, 3) концептуальное содержание, философская составляющая. Нарратив Соловьева В.О. Ключевский анализирует многомерно: мыслитель, говорит он, «скрывался в нем за повествователем», «рассказ развивался на историко-философской основе, без которой история становится забавой праздного любопытства» (159, с. 224). Итак, повествование историка — теория истории — философия истории — вот основные слои, составляющие текст С.М. Соловьева.

Внутренняя гармонизированная вертикаль этих слоев ведет в анализе Ключевского к точной аналогии: «В детстве, помню, где-то я видел старинные колонны, обвитые вьющимся растением. Свежая жизнь бежала по холодному мрамору старины и так стройно обвивала его, что мне казалось, будто эти вьющиеся побеги растут из самого мрамора. Когда я вслушивался, как Соловьев перевивал факты нашей истории общими историческими идеями, своею прагматикой и моралистикой, мне не раз вспоминались эти старые колонны с обвивающими их побегами вьющегося растения, и мне думалось, что эти идеи органически вырастали из объясненных им фактов» (160, с. 214). Речь идет о том, что факты ведь уже отобраны историком Соловьевым, их внутренняя систематизация и соотношение порождает идеи более высокого уровня абстрагирования.

Ж.-Ф. Лиотар в своей работе «Состояние постмодерна» (1979) показывает, что наука с самого начала конфликтовала с рассказами (recitals) (202, с. 9). Он убедительно доказывает, что нарративность имеет место в процессе формирования традиционного знания. Важно при этом показать наличие в системе нарратива структурных операторов, которые собственно и составляют знание, «оказывающееся, таким образом, в игре» (там же, с. 54—55). Структурные операторы формируют второй — промежуточный слой текстов, в котором складываются теоретические посылки нарратива: «Таким образом, рассказы позволяют, с одной стороны, определить критерии компетентности, свойственные обществу, в котором они рассказываются, а с другой — оценить, благодаря этим критериям, результаты, которые в нем достигаются или могут быть достигнуты. lt;...gt; Нарративная форма, в отличие от развитых форм дискурса знания, допускает внутри себя множество языковых игр. Так, в рассказе можно найти во множестве денотативные высказывания, относящиеся, например, к небу, ко времени года, к флоре и фауне, деонтические высказывания, предписывающие, что нужно делать в отношении этих референтов или в отношении родства, различия полов детей, соседей, чужеземцев; вопросительные высказывания, которые включаются, например, в эпизоды вызова (отвечать на вопрос, выбирать часть из доли); оценочные высказывания и пр. Критерии оказываются здесь переплетенными в плотную ткань, а именно ткань рассказа и упорядоченными ввиду целостности, характеризующей этот род знания» (там же, с. 56).

К.Р Поппер в работе «Объективное знание» (1972) говорит о многослойности текста, который предполагает главное в науке — рост знания, он состоит в усовершенствовании имеющегося знания, меняющегося в надежде приблизиться к истине: «Поскольку все наши предрасположения в некотором смысле суть приспособления, — пишет К.Р. Поппер, — к неизменным или медленно меняющимся условиям связи, про них можно сказать, что они пронизаны теорией (theory impregnated), понимая при этом «теорию» в достаточно широком смысле, я имею в виду то, что всякое наблюдение связано с некоторым множеством типичных ситуаций-закономерностей, между которыми оно пытается выбрать. Я думаю, что мы можем утверждать и большее: нет таких органов чувств, в которые не были бы генетически встроены определенные предвосхищающие (anticipatory) теории. Глаз кошки реагирует определенным образом на типичные ситуации, для чего в него заранее встроены готовые структуры, соответствующие биологически наиболее важным ситуациям, которые кошке приходится различать» (276, с. 76). Это же отмечали А.-Ж. Греймас и Ж. Курте, высказывая мнение, что под внешними атрибутами фигуративного повествования — наррации — существуют более абстрактные и более глубинные системы, имеющие определенное имплицитное значение, «управляющее производством и пониманием этого рода дискурса» (101, с. 503).

Определение нарратива — всегда затруднительная задача. Вот дефиниция Р Арона: «Мы называем нарративными такие высказывания, которые ссылаются на события, разделенные во времени и происходящие в определенной последовательности: чтение Юма разбудило Канта от догматического сна; Версальский договор разбудил немецкий национализм; большая часть романтических тем появляется у Жан Жака Руссо. Эти различные высказывания предполагают временной порядок и уже ставят несколько логических проблем» (10, с. 296). Нарратив выстраивается в ходе дискурсивного мышления, особенности которого определил и К.Р Поппер: «Дискурсивное мышление есть человеческий способ познания, состоящий в том, что мы в ходе некоторого рассуждения, которое требует времени, шаг за шагом развертываем нашу аргументацию» (276, с. 131). Таким образом, в ходе дискурсивного мышления шаги выстраиваются как последовательно (горизонтально), так и на микроуровне внутри — вертикально. То, что Поппер называл дискурсивным мышлением, Соловьев именовал историческим мышлением, или «историчностью» в широком смысле. С.М. Соловьев последовательно выстраивал историю Российского государства, но в то же время намечал изломы, расколы, между которыми формировались относительно стабильные периоды, которые он и описывал археологически, вглубь, выстраивая структуры, напоминающие сейчас структуру фрейма. Эти структуры организованы иерархически — от более общих к частным.

Петр I — ключевая фигура «Истории.» Соловьева. Интересно, как выстраивается текст С.М. Соловьева именно в той части «Истории.», в которой он ведет разговор о Петре. Этот разговор ведется и в плане наррации (повествования) и в плане археологии истории (иерархически вглубь). В.О. Ключевский отмечает, что Соловьев «поставил рядом с заглавием своего труда другое, частное, повторенное и в дальнейших томах до смерти Петра Великого: «История России в эпоху преобразования» (159, с. 233). Это был шаг приведения исследования к наименьшему числу предпосылок, начало той путеводной линии, которая должна была вести читателя, искусная метадискурсивная посылка. «История России» — история новой России, подготовляемой к преобразованию, преобразуемой и преобразованной, и первые 12 томов труда — только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе», — пишет В.О. Ключевский (там же, с. 229).

Реформа Петра становится неизменным критерием при оценке происходящих событий: «На что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источником имеет, что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут» (там же, с. 231). В тексте «Истории...» Петр представлен как исторический деятель — некая константа, точка отсчета, которая вбирает все концептуальное содержание текста, и в то же время образ раскрывается так многопланово, что способствует порождению множества других планов повествования: «.меняются лица и обстановка, а преобразователь как будто продолжает жить, наблюдает. одобряет или порицает их деятельность», — пишет В.О. Ключевский (там же, с. 234). В.О. Ключевский точно улавливает и тональность текста Соловьева: «Благоговейное удивление перед деятельностью Петра» (там же, с. 233). Определяется организующая идея текста: «Мысль о реформе как связующая основа в ткани проходит в повествовании из года в год, из тома в том» (там же).

В концептуальной структуре четырнадцатого тома второй главы — «Падение Софии; деятельность царя Петра до первого Азовского похода» — Петр — главное действующее лицо «Истории.», переворот — ее основной концепт. В концептуальную структуру (структуру фрейма) входят элементы с семами противопоставления, противоборства. Иностранцы — женитьба — столкновение; намерение Софьи венчаться на царство — вражда к царице; Голицын и Шакловитый — напрасные старания поднять стрельцов; неудовольствия — сбор стрельцов; бегство — напрасные попытки примириться; розыск — ссылка; распря — жизнь; доносы — отягчение участи — розыск — казнь; отстранение — заключение в монастырь; доносы — ссоры — царские потехи.

Соловьев полемично заостряет свою «Историю.», вводя, возможно, гипотетично в инициальной части главы легенду о Петре: «В одном государстве царственный ребенок, вследствие семейной вражды, гонения от родственников, подвергался страшным опасностям, спасся чудесным образом, воспитывался в уединении, среди низких людей, набрал себе из среды этих людей новую храбрую дружину, одолел с нею противников и стал основателем нового общества, нового могущественного государства, проводил всю жизнь в борьбе и оставил по себе двойную память: одни благословляли его, другие проклинали» (325, с. 225). Здесь же историк реагирует на этот текст, осуществляя над ним многоплановую рефлексию. И хотя даются неоспоримые известия о «русском царе Петре Алексеевиче», С.М. Соловьев отказывается от примитивной нарративности, говоря о том, что нужно уходить от легенд, былин и исторических вымыслов.

Это одна из первых установок исследуемой главы, которая представляет собой часть разворачивающегося второго слоя — слоя формирования теоретических посылок. Вот одна из них: «Мы видели, что во второй половине XVII века русский народ явственно тронулся на новый путь; после многовекового движения на восток он начал поворачивать на запад, поворот, который должен был необходимо вести к страшному перевороту, болезненному перелому в жизни народной. Когда мы говорим о просвещении, о цивилизации, то разумеем громадную силу, которая бесконечно поднимает народ, ею обладающий, над народом, у которого ее нет: как же теперь с понятием о слабости соединить понятие силы? Как предположить, что широта и ясность взгляда, сдержанность, самостоятельность, плоды цивилизации давней и крепкой, должны быть достоянием народа цивилизованного?» (там же, с. 226). Здесь мы видим и обобщение, и дефиницию, поданную метадискурсивно: «Когда мы говорим о просвещении... то разумеем...», и вопросы, которые останавливают ход повествования.

Как такого рода высказывания вписываются в структуру повествования, нарратива? Р. Арон отмечает: «Что касается Галье, то он исходит из рассказа или повествования и считает, что объяснение появляется в момент остановки, вроде осечки в рассказе» (10, с. 296). Во время этой осечки и происходит поворот от микрособытия к макрособытию: «Моя история, ограниченная во времени и пространстве, обнаруживает свою собственную логику на уровне микрособытия, — утверждает Р. Арон. — Именно в той мере, в какой объяснение микрособытия отличается от объяснения бури или землетрясения, человеческая история имеет собственную логику. Я вновь нахожу свое высказывание банальным: как раз в той мере, в какой человек является сознательным участником события, воссоздание человеческого прошлого в его временной последовательности имеет специфические черты. Но многие из этих специфических черт вновь обнаруживаются при ссылке на нарративные высказывания» (там же, с. 296—297).

Преднамеренный характер микрособытия связан с репрезентацией прошлого. Рефлексия над событием, обобщение осуществляется у Соловьева по принципу аналогии: «Наша революция XVIII века уяснится через сравнение ее с политическою революциею, последовавшей во Франции в конце этого века. Как здесь, так и там болезни накапливались вследствие застоя, односторонности, исключительности одного известного направления; новые начала не были переработаны народом на практической почве; необходимость их чувствовалась всеми, но переработались они теоретически в головах передовых людей, и вдруг приступлено было к преобразованиям; разумеется, следствием было страшное потрясение: во Франции слабое правительство не устояло, и произошли известные печальные явления, которые до сих пор отзываются в стране» (325, с. 427).

В результате слово «революция» наполняется глубочайшим концептуальным содержанием, включающим опорные элементы: народ — передовые люди — слабое правительство. Связь в системе этой триады нарушена, и как следствие — страшное потрясение в жизни народа. Словосочетания: «страшное потрясение», «слабое правительство», «печальные явления» — становятся в один ряд, обнаруживающий внутреннее содержание концепта «революция».

Рассказ о Петре начинается и ведется стилизованно — на фольклорной основе, как бы на былинный лад: «В России один человек, одаренный небывалою силой, взял в свои руки направление революционного движения, и этот человек был прирожденный глава государства» (там же). Смысл рассказа подвергается анализу на основе выведения общего закона: «Если наша революция в начале XVIII века была необходимым следствием всей предшествовавшей нашей истории, то из этого вполне уясняется значение главного деятеля в перевороте Петра Великого: он является вождем в деле, а не создателем дела, которое потому есть народное, а не личное, принадлежащее одному Петру» (там же). «Великий человек», «представитель своего народа» — таковы термины, в которых Соловьев размышляет о Петре.

И далее осуществляется переход к мыслям и высказываниям, которые уже наслаиваются на систему событий. Так, абстрагируясь от конкретных событий, вернее от события переворота, который историк именует «революцией», Соловьев формулирует название целого периода русской истории — «Богатырский». Соответствуют этому и термины, используемые по отношению к Петру: «богатырь», «исполин», человек с «неимоверной деятельностью»: «В России более, чем в каком-нибудь другом европейско-христианском государстве, общество, вследствие своей истории, предоставило простор для деятельности верховной власти, и поэтому неудивительно, что в России XVIII века мы встречаем двоих государей с неимоверной деятельностью — Петра I и Екатерину II. Общество юное, неразвитое не допускает разделения занятий: отсюда сильному человеку возможность и необходимость браться за все, упражнять свои силы в многоразличных родах занятий; отсюда многообразная деятельность Петра; вследствие тех же общественных условий увидим впоследствии на другом поприще многообразную деятельность Ломоносова» (там же, с. 429).

Петр — часть этого «древнего» периода истории, и вот соответствующие характеристики, включающие несколько точек зрения: гиперболическая точка зрения народа — «полубог», «Геркулес», точка зрения историка — «величайший из богатырей»: «Петр со своими сподвижниками заканчивает, собственно говоря, древний, богатырский отдел русской истории. Это последний и величайший из богатырей; только христианство и близость к нашему времени избавили нас (и то не совсем) от культа этому полубогу и от мифических представлений о подвигах этого Геркулеса. Общество юное, кипящее неустроенными силами, произвело исполина, как юная земля в допотопное время произвела громадные существа, скелеты которых приводят в изумление наш мелкий род. Но становится страшно: куда будут направлены эти силы при таком отсутствии умеряющих, образовательных начал? Какие нравственные пеленки приготовило общество для Петра, как оно воспитает, образует исполина? (выделено нами. — КШ,,ДП..)» (там же, с. 430). Обратим внимание на рассуждение Соловьева, которое стилистически выделяет различные точки зрения, в том числе мышление в «фольклорном стиле». В системе этих точек зрения вырастает философская рефлексия С.М. Соловьева, который находит для своих рассуждений соответствующие концептуальные термины, которые определяют структуру истории, а также структуру личности выдающегося исторического деятеля: «древний, богатырский отдел русской истории», «последний и величайший из богатырей». Здесь мы видим номинирование и осмысление уже самих концептуальных структур истории: «богатырский отдел истории», «богатырь».

Выстраивание многомерного здания нарратива идет и горизонтально, и по вертикали вверх (от фактов — к теории — к философии), и феноменологически вглубь. «Глубина» текста формируется через интенциональные установки: «они живо представляли себе, как это происходило...», а более частотно множественные интенции к формированию конкретных видов, сцен, побуждающих к феноменологическому «сознанию о»: «Перед глазами постоянно печальная мать, толкующая с ближними людьми о своей невзгоде, ссылке братьев, благодетеля Матвеева; ребенок пламенный, восприимчивый, питается, раздражается семейною враждою; то, что другие дети узнают только из нянькиных сказок, как злые родственники гонят невинных детей, как последние или гибнут, или торжествуют, то маленький Петр испытывает в действительности, он уже герой драмы, действующее лицо, он ненавидит гонителей настоящею, действительною ненавистью, и сочувствие его к героям посильнее, чем у других детей к их сказочным героям, ибо эти герои он сам, его мать, дядья» (там же, с. 431). Мы начинаем «видеть» происходящее глазами Петра, и это осуществляется так: сначала — конкретная сцена: «перед глазами» Петра «печальная мать», далее — он «герой драмы» — и здесь рамки расширяются, выстраивается иерархия конкретных и обобщающих смыслов. Мы видим и «переживаем» конкретную предметность в рефлексии.

Подробный анализ личности одного из сподвижников Петра — Лефорта, рассказ об отношении к нему Петра сопровождается не только опорой на позитивные данные, но и фиксацией ошибок: «Эта самая ошибка для нас и важна, ибо показывает, какое преувеличенное мнение имел Петр о Лефорте, как, следовательно, легко подчинялся его влиянию, и неудивительно, если обратим внимание на возраст Петра. Петр в 1690 году не был тем Петром Великим, каким он был в 1709 или 21 годах. Молодой Петр привязался к иностранцу Лефорту и дал ему такое важное значение в государстве; возмужалый Петр, Петр Великий, имел правилом не возводить иностранцев на первые места в государстве» (там же, с. 455). В результате возникает феноменологическая акцентуализация нескольких «глубинных» слоев: мы «видим глазами Петра», мы «рассуждаем вместе с ним», все это встраивается в систему событий, над которой осуществляется рефлексия Соловьева. Таким образом, многослойное мышление Соловьева способствует пониманию явления «в пределе его» (П.А. Флоренский) — с одной стороны мы восходим по уровням абстрагирования вместе с историком, с другой стороны — все более и более конкретизируем виды, картины, сцены, которые предстают в неязыковых слоях через актуализацию точек зрения.

Реймон Арон определяет наиболее частотные операторы простой нарративности: «В некритической части своего труда Галье утверждает, что то, чем отличается историческое знание от знания наук о природе, это то, что он называет нарративом, а я — повествованием или рассказом. Я не думаю, что с точки зрения логики есть различие между повествованием и рассказом. Если угодно, то можно сказать, что термин «рассказ» используется для обозначения упражнения, которое когда-то приписывали детям: их просили рассказать то, что с ними произошло, не прибегая к общим суждениям или правилам. Самая примитивная форма рассказа («и затем, и затем, и затем») уже содержит важный элемент повествования, в понимании философов аналитической школы, а именно временную последовательность, причем порядок, в котором события произошли, имеет решающее значение» (10, с. 294).

У Соловьева имеются и такого рода операторы, но более частотна частица вот, позволяющая ему мыслить многомерно, сопоставлять единичные события; микроистория постоянно содержит посылки разрастания в макроисторию. И так в связи с каждым событием на каждой странице. Такое мышление можно, по-видимому, назвать голографическим. «Вот передовые люди, одни из первых повернувшие на новую дорогу, сознавшие необходимость образования и преобразования; но как они еще недалеко ушли! Двуверы, двуглавые Янусы: одна голова обращена вперед, другая назад, говорят по-латыни и пьянствуют, уносят с собой конфеты с чужого обеда! Вот еще любопытный рассказ о том же князе Борисе. Знаток латинского языка позвал к себе иностранцев и изумил их своим грубым обращением с музыкантами-поляками, привел в ужас выходкой против несчастного учителя детей своих, также поляка. Князь Борис не любил, как видно, сдерживаться; он был также очень откровенен и в письмах своих к Петру: он начинает их обыкновенно латинскими фразами, но одно оканчивает так: «Бориско, хотя быть пьян» (325, с. 433). «Вот», обозначающее единичный факт, сменяется оператором «обыкновенно».

Итак, первое русское произведение подлинно исторической мысли является тем нарративом (большая, глобальная история), который содержит в себе возможности формирования всех планов исторического знания — последовательного изложения фактов, событий (собственно нарратив), теории истории, процесса ее формирования, и наконец, философии истории, то есть установления концептов, рефлексии над концептуальным содержанием текста.

Если идти археологически, вглубь, то здесь содержатся и посылки к формулированию микроистории — многослойному исследованию определенного периода, исторического события. Текст Соловьева обладал той высокой степенью эвристичности, которая и способствовала в дальнейшем «росту» исторического знания, о чем свидетельствует продуктивная критика «Истории...» С.М. Соловьева его учеником В.О. Ключевским. Диалог с учителем привел к созданию им собственной истории Российского государства, что говорит о позитивном росте исторического знания, инициированного первым (во всех смыслах этого слова) историком России С.М. Соловьевым.

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Многослойность нарратива: «История России с древнейших времен» С.М. Соловьева:

  1. Под редакцией академика РАН Л.В.Милова. История России с древнейших времен до начала XXI века ., 2010
  2. Сергей Михайлович Соловьев. История России с древнейших времен. Книга II. 1054—1462, 1998
  3. под ред. А.Г. Кузьмина, С.В. Перевезенцева.. Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г.: учеб, пособие для студ. высш. учеб, заведений, 2004
  4. Кузьмин А. Г.. История России с древнейших времен до 1618 г. : учеб, для студ. высш. учеб, заведений : в 2 кн .Кн. 2., 2004
  5. Кузьмин А. Г.. История России с древнейших времен до 1618 г.: учеб, для студ. высш. учеб, заведений : в 2 кн.Кн 1, 2004
  6. Георгий Владимирович Вернадский, Михаил Михайлович Карпович. Древняя Русь История России – 1, 1996
  7. Проценко О .Э.. История восточных славян с древнейших времен до конца XVIII в.: Учеб.-метод. пособие, 2002
  8. Глава I 1. Военная история Отечества с древних времен до наших дпсіі. Т.П. М.. 1995
  9. Б. Ю. Иванов, В. М. Карев, Е. И. Куксина, А. С. Орешников, О. В. Сухарева. ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВА С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО НАШИХ ДНЕЙ, 1999
  10. НРАВСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ УЧАЩИХСЯ В ПРОЦЕССЕ ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ СССР С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО КОНЦА XVIII в. (VII КЛАСС)
  11. ОБРАЗОВАНИЕ АФИНСКОЮ ГОСУДАРСТВА АТТИКА ДРЕВНЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ