<<
>>

Метапоэтика рецепции (принятия). Конец XVII - XVIII век

Развитие русской филологической мысли в конце XVII — XVIII веке тесно связано с формированием просветительской идеологии. Прогрессивные мыслители периода петровских преобразований Ф.

Прокопович, В.Н. Татищев выдвигали новые социально-политические, философские и эстетические идеи, защищали теорию естественного права и общественного договора, рассматривали происхождение государства и власти с точки зрения естественного развития общества и соглашения людей к взаимной выгоде.

Ф. Прокопович и В.Н. Татищев защищали идеологию «просвещенного абсолютизма», В.Н. Татищев был сторонником крепостнических отношений и рассматривал их как результат общественного договора. Отталкиваясь от теории естественного права, А.Д. Кантемир выступал за монархический строй, но считал, что правление и законы государя должны согласовываться с естественными законами народа, его обычаями и правами. Он был против привилегий родовитого дворянства, считая, что по своей природе все люди равны. Просветительские идеи во многом определили характер его эстетических воззрений. Из идеи равенства людей в естественном состоянии, развиваемой АД. Кантемиром, вытекало убеждение в высоком гражданском назначении искусства. Утверждая познавательное и воспитательное значение искусства, Кантемир считал, что искусство должно воспитывать не исполнителя воли монарха, а гражданина, прививать идеи гражданского долга перед народом и государем.

Ф. Прокопович, как известно, придавал особое значение фантазии в художественном творчестве, противопоставлял логическое мышление художественному, тяготел к репрезентативному искусству, красочности выражения, к эстетике барокко, которую он интерпретировал через понятие decorum. Близость к эстетике барокко отмечается в воззрениях Кантемира, который высоко ценил Растрелли. В отличие от Ф. Прокоповича и Татищева он сближал науки и искусства, объединял фантазию и логическое мышление.

Сатира в его понимании — нравоучительное сочинение. Таким образом, искусство во многом формировалось в отношении к правительственным целям и программам.

Эстетические и метапоэтические идеи поэтов конца XVII — начала XVIII века складывались во взаимоотношении с западноевропейской эстетикой, во многом через ее принятие и усвоение. Понятие рецепции (от лат. receptio — принятие) означает заимствование и приспособление обществом социологических и культурных форм, возникших в другой стране или в другую эпоху. Это важнейшее для русской эстетики и метапоэтики понятие глубоко рассмотрел Л.В. Пумпянский в работе «К истории русского классицизма» (1923—1924). Ученый утверждал, что «русская литература есть одна из литератур, происшедших от рецепции античности; ближайшая ей в том отношении параллель — французская и новонемецкая литература» (245, с. 30).

Путь развития такой литературы связан с открытием античности, образования классического идеала. «То, что совершилось около 1730 года, будет сопутствовать всей истории русской литературы, — пишет Л.В. Пумпянский, — быть может, вся она может быть представлена как ряд духовных волн, идущих с Запада и на русской почве претерпевающих исключительно интересную эстетическую судьбу. Это дает русской литературе совершенно особое место

и есть, вероятно, ее характеристикум. 1) Несколько волн рецепций: а. ода (и ее особая судьба до Державина), б. баллада (не нашедшая национальных судеб), в. поэма (до «Медного всадника»), г. комедия (до «Ревизора»), д. авантюрный роман (до «Мертвых душ»), е. новый роман (до Достоевского и Л. Толстого), ж. новая немецкая лирика (до Фета...); последним из этих явлений была волна французского символизма. Эта формальная рецептивность есть главная черта русской литературы (выделено нами. — КШ, ДП). 2) Исключительный дар совершенствования каждой формальной темы; возможно измерить громадный пройденный путь ее прототипа на Западе до позднего, зрелого плода в России, заканчивающего целую традицию, которая — в иных случаях — только здесь получает свой полный смысл (например, линия Мёрике — Фет, Ж.

Санд — Достоевский, бельгийский и французский символизм — Вяч. Иванов). Эстетически совершить (завершить) есть, по-видимому, особый дар русского гения; с этим связан особый дар значительности (вследствие чего так много в западной литературе кажется нам недостаточным, несерьезным) и образной краткости (особенно в лирике и комедии), с чем связано отвержение ряда западных поэтов (Ламартин, В. Гюго, ее французской poesie oratoire (ораторская поэзия — фр.)). 3) Бросается в глаза отсутствие театра (трагедии) и, напротив, исключительный дар к комедии (и раблезианского и классического типа). 4) С этим ли в связи отсутствие центрального национального стиха (четырехстопный ямб, heroic line (героический стих — англ.), alexandrin (александрийский стих — фр.) — три основных русских стиха, представляют у нас три великие чужие культуры), 5) в связи ли тоже с отсутствием трагической сцены гипертрофированное развитие чистой лирики и романа? 6) Наконец, с этим ли в связи особая русская постановка вопроса о самооправдании литературы? Этот вопрос стал национально-эстетическим вопросом в русской литературе. Что бы ни говорили, этот вопрос пока не решен и, надо надеяться, и не будет решен в России; в глубине, русское сознание не перестает видеть в литературе общественную функцию и, следовательно, подчиняет ее высшей цели всякого общества — социальной правде. Именно это требование и разрушило русский классицизм (основанный на отношении слова к сущему); в младшей русской литературе слово одинаково относится и к сущему и к должному. Это настолько бросается в глаза, что у немецкого экспрессионизма новая ориентация на социально должном совпала с новой ориентацией на русской литературе. Да, нигде так серьезно, как в России, не ставилась эта тема и теоретически (в знаменитых печатных спорах) и биографически (две половины жизни лучших русских писателей: Гоголя, Л. Толстого, Лескова, А. Блока, Достоевского, В. Иванова). Эта черта показывает провизорское значение классического совершенства для русской литературы.
Все это делает русскую литературу одною из самых трудных для понимания» (там же, с. 31—32).

Г.Г. Шпет, как и другие исследователи процессов формирования русской культуры в начале XVIII века, в работе «Очерк развития русской философии» (1922) пытается осмыслить взаимодействие западноевропейской и русской культур, но делает иные акценты: «XVII век в Западной Европе — век великих научных открытий, свободного движения философской мысли и широкого разлива всей культурной жизни. Последний не мог не докатиться и до Москвы — против ее собственной воли. Блестящее одиночество в Европе восточного варварства начинало быть препятствием для развития самой Европы. Со второй половины века западное влияние пробивается в Москву все глубже с каждым десятилетием, если не с каждым годом. В ночной московской тьме стали зажигаться грезы о свете и знании. Одних, как Котошихина, эти грезы выгоняли из Москвы на Запад, другие, подобно Ртищеву, пытались как-то воплотить эти грезы на месте, но, признанные «злотворцами», они жестоко платились за «рушение» веры православной. Уделом культурных усилий и тех и других одинаково было ничтожество. Народ русский охранял свое невежество за непроницаемой бронею и умел заставить молчать мечтателей. Государственные верхи все больше уходили от народа, и если не хотели уберечь своих, то зато и не могли уберечься от чужих. Окцидентированные греки, как братья Лихуды, и славяне, как Кижанич, или киевские выученики, как Симеон Полоцкий, были в Москве не случайными и сходного типа гостями, хотя принимали их здесь по-разному. Можно сказать даже, между ними и под их влиянием в Москве образовалось нечто вроде борьбы культурных мнений, как бы в результате которой получилось своеобразное их объединение в Спасском монастыре за Иконным рядом» (315, с. 25—26).

Как видим, процесс восприятия западноевропейской культуры был осложнен консерватизмом России, но решительные действия Петра I ускорили его. «К южному источнику культурных веяний присоединен был Петром источник северный, — пишет Г.Г.

Шпет. —

Если там дуло латинством и средневековым католицизмом, то с севера пахнуло реформаторством и новою Европою. Сквозной ветер должен был освежить невежественный покой России, прежде чем можно было приступить к какой бы то ни было культурной работе. Киев оказал Петру безмерную поддержку. По пути, проложенному Симеоном Полоцким и Дмитрием Ростовским, пошли вперед такие ученики киевской школы, как Стефан Яворский, Гавриил Бужинский, Феофан Прокопович. По доброй их воле или против воли Петр заставил всех действовать, как ему нужно было» (там же, с. 27).

Г.Г. Шпет не был сторонником мнения об открытости русских культурных деятелей к античной традиции, о ее глубоком восприятии: «Россия вошла в семью европейскую. Но вошла как сирота. Константинополь был ей крестным отцом, родного не было. В хвастливом наименовании себя третьим Римом она подчеркивала свое безотчество, но не сознавала его. Она стала христианскою, но без античной традиции и без исторического культуропреемства. Балканские горы не дали излиться истокам древней европейской культуры на русские равнины. Тем не менее в наше время произносятся слова, будто Россия более непосредственно, чем Запад, восприняла античную культуру, так как-де она почерпала ее прямо из Греции. Если бы это было так, то пришлось бы признать, что Россия эту культуру безжалостно загубила. Россия могла взять античную культуру прямо из Греции, но этого не сделала.

Варварский Запад принял христианство на языке античном и сохранил его надолго. С самого начала его истории, благодаря знанию латинского языка, по крайней мере в более образованных слоях духовенства и знати, античная культура была открытою книгою для западного человека. Каждый для себя в минуты утомления новою христианскою культурою мог отдохнуть на творчестве античных предков и в минуты сомнения в ценности новой культуры мог спасти себя от отчаяния в ценности всей культуры, обратившись непосредственно к внесомненному первоисточнику. И когда настала пора всеобщего утомления, сомнения и разочарованности, всеобщее обращение к языческим предкам возродило Европу (выделено автором.

— КШ,ДП).

Совсем не то было у нас. Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории? Солунские братья сыграли для России фатальную роль... И что могло бы быть, если бы, как Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом языке?» (там же, с. 28—29).

Все это спорные, до сих пор не разрешенные вопросы. По-видимому, в чем-то прав и тот и другой исследователь. Но сейчас важен не столько сам процесс рецепции, сколько рассмотрение конкретных фактов и метапоэтических событий, связанных с принятием, усвоением того, что уже сформировалось в поэтической культуре на Западе, и того, какие формы усвоения, переосмысления, обогащения и развития уже известного материала принимал этот процесс. Здесь следует сделать одно важное замечание: если Россия действительно прямо (через язык) не была связана с античной традицией, эту культурную «недостаточность» восполнила во многом русская поэзия и русская метапоэтика, так как для самих поэтов источником знания поэзии и теории творчества были античные образцы.

Интересно отметить, что первые сведения по поэтике в России были почерпнуты читателями у Лаврентия Зизания («Грамматика словенска» — 1596). А далее появляется «Грамматика» (1619) другого филолога — Милетия Герасимовича Смотрицкого, в которой также имелись сведения по поэтике и риторике. Таким образом, истоки российской поэтики лежат в русле русской грамматики.

В коллективной монографии «Возникновение русской науки о литературе» (1975) отмечается, что теоретико-литературная мысль России еще XVI—XVII веков характеризовалась двуязычием. Большое распространение (даже можно сказать большее) имели грамматики, риторики и собственно поэтики, написанные на латинском языке.

Авторы коллективной монографии «Возникновение русской науки о литературе» (1975) указывают на то, что, как и в других странах Европы, в России в XVI—XVII веках продолжался процесс формирования национального единства русского народа в условиях растущего национального самосознания с его естественным стремлением к размежеванию с культурой и обычаями других народов. В то же время этот процесс сопровождался стремлением к общению с другими народами. Развитие и обогащение русской национальной культуры шло «за счет усвоения (выделено нами. — КШ.,ДП) культурных ценностей других народов. Переводы и переложения с языка одного народа на язык другого становились достоянием последнего, обогащая его культуру, играя роль известного стимулятора в ее развитии.

Все это имело место и в истории русской теоретиколитературной мысли XVI—XVII веков, способствуя появлению на русском (книжнославянском) языке грамматик и рито- рик, где определенное место занимали вопросы поэзии. Суждения «о метре», «о просодии стихотворной» и «о тройных родах глоголания» хотя и не отвечали художественному опыту русской литературы и не были собственно элементами ее национальной поэтики, тем не менее расширяли кругозор читателей и слушателей, их представления о возможностях поэтического слова и многообразии художественных форм, давая образцы того, как надо писать и говорить в соответствии с законами поэзии и красноречия, открытыми великими мыслителями и ораторами прошлого» (86, с. 30).

«Двуязычность» теоретико-литературной мысли того времени была характерна для всей Европы, — отмечают авторы монографии «Возникновение русской науки о литературе». — Латинские поэтики возникали, издавались и переиздавались (или переписывались) повсеместно. Всеевропейской известностью пользовалась поэтика в стихах И. Виды («De arte poetica». Италия, первое издание — 1520), поэтики Ю.Ц. Скалигера («Poetices libri septem». Франция, первое издание — 1561) и Я. Понтана («Poeticarum Institutionum libri tres». Германия, первое издание — 1594). Кроме того, в Италии большой популярностью пользовалась также латинская поэтика А. Донати (1631), в Германии — Я. Масселы (1654), в Польше — М. Сарбевского (ок. 1640) и т.д. Одновременно создаются и поэтики на национальных языках: «L’Art Poetique» В. Френе (ок. 1598) и Н. Буало (1674, Франция), «Apology for Poetry» Ф. Сиднея (1595, Англия), «Buch von der Deutschen Poetrei» М. Опица (1624, Германия) и т.д.» (там же, с. 31).

Античная традиция воспринималась и усваивалась в России. Замечательными памятниками раннего периода развития теоретико-литературной мысли в России, написанными на латинском языке, и в то же время последними достижениями латиноязычной теоретиколитературной мысли в Европе являются «Поэтика» («De arte poetica») и «Риторика» («De arte rhetorica») Феофана Прокоповича (1681 — 1736), курсы которых он читал в Киево- Могилянской академии соответственно в 1705 и 1706—1707 годах. Несмотря на то что эти работы появились в начале XVIII века, по своему характеру они все-таки ближе поэтикам и риторикам XVII века.

Важно отметить, что исторически сложилось так, что русская теоретико-литературная мысль XVI—XVII веков существовала и развивалась во многом в отрыве от художественной практики русских писателей того времени. Система понятий о литературе, выработанная западноевропейской наукой, на которую опирались теоретики поэзии, авторы грамматик, поэтик и риторик, не имела никаких точек соприкосновения с системой понятий, сложившейся в России к концу XVII века на основе более чем семисотлетнего существования ее литературы: «Так, например, в художественной практике русских писателей сформировалась своя оригинальная, устойчивая система литературных понятий: «повесть», «слово», «житие», «сказание», «песня», «действо» и т.п., — которых не знала литература многих европейских стран. И хотя эта система не была теоретически осознана и закреплена в виде определенного «курса» или «пиитики», тем не менее она существовала в сознании наших писателей XVI—XVII веков, которые не могли просто взять и переключиться на новую, европейскую систему поэтических жанров, предлагаемую теоретиками. lt;...gt; Любое новое понятие, в том числе и о литературе, только тогда получает право на жизнь, когда связано прямой познавательной зависимостью с соответствующим явлением реальной действительности. Для того чтобы новые западноевропейские понятия о литературе прочно вошли в русское теоретиколитературное сознание, необходимо было написать на русском языке такие произведения, такие стихотворения, которые бы не только соответствовали этим понятиям, но были бы приняты читателями и литературной общественностью. Именно этого и не знала русская литература XVI—XVII веков «Некоторые писатели того времени, — отмечал уже Н.И. Греч, — старались. ввести стопосложение греческое, основанное на мнимой долготе и краткости гласных букв; но стихи, сим размером писанные, оставались чуждыми и дикими для русского слуха» (там же, с. 42—43).

Исследователями отмечается, что в результате все более углубляющегося противоречия между теорией и практикой теоретико-литературная мысль России, опиравшаяся исключительно на западноевропейскую литературную теорию, в начале XVIII века остановилась. Этот «перерыв» продолжался около тридцати лет. У отдельных русских филологов тех лет возникает идея вообще отказаться от западноевропейских понятий о литературе, и прежде всего от новой системы стихосложения, на том основании, что «просодия стихотворная», созданная по образцу и подобию древнеэллинской, русской поэзии «не нужна и едва уподобляема» (189, с. 6). «Перед русской литературой и литературоведением того времени была поставлена задача — войти на равных в систему общеевропейской художественной культуры. А для этого был только один путь: творческое усвоение (выделено нами. — КШ,,ДП) всего лучшего, что было создано западными литературоведами. Первым русским поэтом, кто решительно встал на этот путь, был В.К. Тредиаковский. Он несколько раньше А.Д. Кантемира начал присвоивать «к нашим обычаям» формы западноевропейской поэзии: первая сатира была написана Кантемиром в 1729 году, первая «элегия» — то есть также произведение совершенно новое по своей форме для русской литературы — была создана Тредиа- ковским в 1725 году. Тредиаковский испробовал свои силы буквально во всех поэтических родах. Именно Тредиаковскому впервые в России удалось связать литературную теорию с художественной практикой: его теория поэзии опиралась на его же собственное поэтическое творчество» (86, с. 43—44).

Формирование русской метапоэтики в конце XVII—XVIII веке не представляло собой какого-либо единства, хотя некоторые общие тенденции были присущи многим поэтам, и в частности принятие, усвоение и формирование на почве национального самосознания, знаний о родном языке новых поэтических форм. Этот процесс складывался в ходе полемик, характеризовался многоголосием, разными подходами, экспериментами в области поэзии и рефлексией над ней. Перейдем к анализу частных метапоэтик, которые, хотя и отражают полемический склад метапоэтики XVIII века, но и выражают суть усвоения поэтами западноевропейских манер, характер становления русской поэзии и метапоэтики.

Феофан Прокопович

Феофан Прокопович (мирское имя — Елиазар) (1681 — 1736) — украинский и русский писатель, церковный деятель, просветитель. Сын купца, обучался в Киево-Могилянской духовной академии. Идеолог обновления культуры и церковных реформ, выдающийся оратор и публицист петровского времени. В сане архиепископа проводил политику подчинения церкви единодержавной власти государя, критиковал схоластику, обличал реакционных священников, за что был прозван «безбожным ересиархом».

Ф. Прокопович — автор трагедокомедии «Владимир», русских, латинских и польских лирических стихов, в которых утверждаются идеи петровских реформ. Он одним из первых понял писательство как государственную службу, а не только как служение Богу.

В стихотворении «К автору «Сатиры» он одним из первых в русской метапоэтике осуществляет рефлексию над текстами неизвестного собрата по перу, выделяет такие особенности его творчества, как ум поэта, добродетель, смелое перо, стремление к искоренению пороков.

Феофан Архиепископ Новгородский

к автору «Сатиры»

1

Не знаю, кто ти, пророче рогатий, знаю, коликой достоин ти славы.

Да почто ж было имя укривати?

Знат, тебе страшны силных глупцов нравы.

Плюнь на их грозы! Ти блажен трикрати.

Благо, что дал Бог ум тебе тол здравий.

Пусть весь мир будет на тебе гневливый, ты и без щастья доволно щасливий.

2

Объемлет тебе Апполин великий,

любит всяк, иже таинств его зрител.

О тебе поют парнасские лики,

всем честным сладка твоя добродетель

И будет сладка в будущие векы,

а я и ныне сущий твой любитель. Но сие за верх славы твоей буди, что тебе злие ненавидят люди.

3

А ти, как начал, течи путь изрядний, коим книжнии теклы исполины,

И пером смелим мещи порок явний на нелюбящих ученой дружини

И разрушай всяк обичай злонравний, желая в людех доброй перемени,

Кой плод учений не един искусить,

а злость дураков язик свой прикусит.

Первая половина 1730

Ф. Прокопович утверждает действенный характер поэзии, деятельностную натуру художника.

Теоретические основы метапоэтики Прокоповича обусловлены глубоким знанием греческих и римских классиков, теоретиков искусства и творчества; изложены в теоретиколитературных трактатах «De arte poetica» (Поэтика) и «De arte rhetorica» (Риторика). Особенности построения трактатов обусловлены использованием их данных в качестве курсов, прочитанных в Киево-Могилянской академии в 1705—1706 годах.

В метапоэтике Прокоповича делается установка на различие между наукой и искусством, выявляются особенности художественного творчества. Поэтический вымысел в искусстве рассматривается как определяющий критерий этого различия. Поэзия, по мнению Прокоповича, близка сфере философского познания. Текст «Поэтики» (1705) характеризуется взаимообусловленностью научного и художественного мышления автора. В «Предисловии» он делает установку на рецепцию «Поэтики», восхищаясь античными образцами поэзии и теоретическими исследованиями поэтов: «Много было и в древности да немало и в новое время выдающихся писателей как греческих, так и латинских, которые с таким усердием и старанием разработали поэтические наставления и издали превосходные толкования, что, кажется, нельзя уже ничего ни пожелать, ни прибавить. И это искусство, бесспорно одно из самых прекрасных и привлекательных, имело уже столько наставников, сколько требовало его значение. Поэтому не без основания кто-нибудь, пожалуй, удивится, что и мы также пытаемся прибавить нечто от наших скудных способностей к столь многочисленным трудам богатых дарований. Ведь это почти то же самое, что прибавить свет солнцу или брызнуть в море каплю воды с пальца. Хотя эти и тому подобные обстоятельства чрезвычайно отпугивали меня от намерения взяться за этот труд, однако у меня появились кое-какие соображения, которые не только не отвратили от задуманного труда, — каков бы он ни был, — как бесполезного, но даже убедили меня в его необходимости. Среди этих соображений не последнее место занимала мысль о том, что в наше время почти во всех училищах у преподавателей той и другой словесности установился обычай излагать курс своим ученикам не по изданным другими трудам, а черпая как бы из собственных запасов» (242, с. 15).

Работа написана с целью преподавания основ поэтического творчества в учебных заведениях того времени, в том числе в Киевской духовной академии. Отталкиваясь от античных образцов, Ф. Прокопович говорит о том, что он собирается дать им собственную интерпретацию. В этом — установка не только на принятие, усвоение (рецепцию), но и осмысление, интерпретацию поэтического творчества.

В основу «Поэтики» положен принцип степени важности предметов разговора. В первой части, которая определяется как «Вступление в поэтику», помещены общетеоретические рассуждения о происхождении, пользе и необходимости поэтического искусства, о природе, предмете и назначении поэзии, поэтическом мастерстве, о необходимости для каждого поэта выработки стиля и способов достижения этого с многочисленными примерами- упражнениями: «Итак, даже по самому своему содержанию поэзия приобретает большую ценность. Добавь к этому и то, что великий светоч ума человеческого — философия — либо рождена, либо вскормлена поэзией (выделено нами. — К.Ш, ДП.). Ведь те, кто

писал о различных философских школах и направлениях, утверждают, что первая и древнейшая философия была поэтической, то есть, что все те истины, которые людям издревле удавалось отыскивать путем философствования, они излагали другим под покровом песен и сказаний — произошло ли это от обычая египтян, которые, по-видимому, впервые начали заниматься философией и все свои представления о божественном вкладывали в иероглифы и некие знаки по подобию, или же потому, что в те времена, по замечанию Юста Липсия (Руководство к стоической философии, кн. 1, дисс. 1), почитали более возвышенным и более соответствующим величию предмета выражать его торжественно звучащими стихами? Тогда процветали знаменитые древнейшие философы и в то же время и поэты: Мусей, Лин, Орфей, Гесиод, Гомер и др. Первым Ферекид изменил прежние приемы философствования, начав писать прозой, и заставил философию, только что повзрослевшую в святилище Муз, научиться говорить с толпой» (там же, с. 18).

Важно отметить, что Феофан Прокопович определяет и обосновывает связь поэзии и философии. Это стало предметом особой рефлексии философов XX века, которые, поняв, что философский язык обладает недостаточной гибкостью, использовали метафорический поэтический язык. Об этом не раз говорит М. Хайдеггер: «Художественное творение раскрывает присущим ему способом бытие сущего. В творении совершается это раскрытие- обнаружение, то есть истина сущего. В художественном творении истина сущего полагает себя в творение. Искусство есть такое полагание истины в творение» (294, с. 280—281).

В новом для начала XX века учении о феноменах, феноменологии Э. Гуссерль утверждает связь поэзии и феноменологии. Называя поэзию истинной феноменологией, Г. Башляр во многих работах, в том числе и в «Новом рационализме», раскрывает суть близости поэзии и феноменологии. Феноменологи исключительное предпочтение отдают языку и поэзии, так как в языке, а именно в слове, объективируется предмет, а «поэтический образ, — отмечает Г. Башляр в предисловии к книге «Поэтика пространства», — являет собой простейший пример жизненного опыта языка. Рассматриваемый как сама суть сознания, он обнаруживает свою феноменологичность» (22, с. 118). Эти данные очень важны для метапоэтики, которая во многом основывается на философских данных, отталкивается от философской сущности поэзии, которую, как видим, отмечают сами поэты в метапоэтических исследованиях.

Воспитательное воздействие поэзии, ее пользу, искоренение пороков с ее помощью — эти общие места для метапоэтик начала XVIII века Ф. Прокопович снабжает подробностями, связанными с описанием гармонического воздействия поэзии, эстетического наслаждения, которое она приносит, облагораживая душу: «Все это вполне достаточно доказывает значение поэзии, а еще более значительной делает ее та великая польза, которая обильно проистекает от нее на благо людей. Из произведений поэтов мы познаем и гражданский, и военный образ жизни. Гомер, описывая скитания и битвы Улисса, а Виргилий — плавания и войны Энея, прекрасно наставляют и гражданина, и воина, как жить на родине и на чужбине. Также и прочие отличнейшие авторы в изучаемой нами области всецело заняты восхвалением благодеяний, порицанием проступков, преумножением чьей-либо славы или позора. При этом поэты прививают добродетели душе, искореняют пороки и делают людей, раз они избавлены от вожделений, достойными всяческого почета и хвалы. И они делают это тем легче и успешнее, что стихи их в силу наслаждения, порождаемого размером и стройностью, охотнее слушаются, с большим удовольствием прочитываются, легче заучиваются, глубоко западая в души» (242, с. 19).

Поэзии свойственно, по мнению Ф. Прокоповича, возвышать человека над мирскими делами, воспламенять его героический дух: «Немало способствует поэзия также возбуждению героического духа на войне. Александр воспламенялся на деяния Марса более гомеровскими песнями, чем трубами и тимпанами. Полагая, что он сравнялся славой с Ахиллесом или даже превзошел его, Александр признавался, что завидует только тому, что Гомер был глашатаем славы Ахиллеса. Наконец, что же больше помогает и наставляет в человеческой жизни, как не примеры предков, их мужественные и мудрые деяния, преданные памяти потомства и украшенные величайшими похвалами?» (там же).

Следует обратить внимание на стиль «Поэтики», благородную манеру изложения и на то, что в «Поэтике» наблюдается гармоническое соединение научного знания и искусства слова. «Поэтика» Ф. Прокоповича, которая была написана им на латыни, тем не менее даже в переводе представляет величественный и выразительный текст. Стилем изложения Ф. Прокопович осуществляет репрезентацию особенностей поэтического языка, применяя тро- пеические средства, фигуры речи: «наслаждение, порождаемое размером и стройностью», «Александр воспламенялся на деяния Марса более гомеровскими песнями, чем трубами и тимпанами» и т.д.

Во второй книге автор в большей степени проявляет себя как художник, рассматривая самые важные поэтические формы — эпической и драматической поэзии. Он осмысляет древность, дает объяснение термину «эпическая поэзия», определяет содержание эпической поэзии и рода стиха, которым следует писать эпопею; говорит о трех частях эпопеи и прежде всего об определении темы и призывании божества; рассматривает повествование, погрешности и удачи в гекзаметре; говорит о различии между поэтическим и историческим повествованием; рассматривает поэтический вымысел, композицию эпического повествования, что преимущественно украшает эпическое повествование; высказывается об амплификации, пафосе и пристойном; приводит примеры, подтверждающие учение, сравнивая поэтическое повествование с историческим; рассуждает о трагедии, комедии и трагикомедии, о стихотворных размерах, встречающихся в трагедиях.

Вот пример его сопоставления языка историка и поэта: «У поэта с историком я не усматриваю ни в чем сходства, кроме только того, что тот и другой — повествователи. lt;...gt; Все же расхождений у них больше. Здесь я отмечу некоторые различия в обоих повествованиях. Поэт отличается от историка самим родом речи, так как один пользуется стихотворной речью, а другой — прозаической, хотя и это различие, по мнению Аристотеля, не является слишком большим. Аристотель утверждает, что если передать стихами историю Геродота, то все же это будет история, а не поэма. Поскольку у исторического повествования преимущественно три достоинства: краткость, ясность и правдоподобие — поэт должен соблюдать два последних, не заботясь о краткости. Мало того, он намеренно подробно распространяется там, где историк может говорить в немногих словах; за исключением более кратких повествований, которые составляют незначительную часть в поэме. Однако и здесь поэт пространнее и более подробен, чем историк. Историк следует естественному порядку вещей и излагает сперва то, что совершалось раньше, а затем то, что случилось позже. Напротив, поэт располагает свое произведение в художественном порядке, и ему позволено начинать с конца и заканчивать началом или же ставить конец в середине, середину в начале, а начало в конце, как это будет выяснено ниже. Стиль и украшения поэтического повествования делают его совершенно отличным от истории. Ведь поэтам предоставлена величайшая свобода отыскивать всякого рода украшения, лишь бы только они не были напыщенными и не вредили красоте. А историческое и ораторское повествование хотя и должно быть гладким, но без всяких прикрас; причем ораторское повествование более нарядно, историческое же менее отделано. Так что историк должен быть чрезвычайно осмотрителен и скуп в выборе слов, оратор — смелее и пышнее, поэт вполне свободен и щедр. Чтобы нагляднее представить это, считай, что историческое повествование подобно какой-нибудь престарелой матроне, ораторское — царице, а поэтическое выступает, словно новобрачная, прикрашенная всякого рода изяществами. Поэтому историк сказал бы о человеке разгневанном: «Он воспламенился гневом»; оратор мог бы сказать: «из-за неистовой ярости гнева, казалось, он пылал огнем». Но только поэту пристало выразиться так:

Гнев пламенеет и скорбь в костях разгорается твердых.

И более пространно Овидий говорит о Геркулесе Неистовом (Метаморфозы, IX, III). lt;...gt; Главная же разница между поэтом и историком, по наблюдению Аристотеля, заключается в том, что историк рассказывает о действительном событии, как оно произошло; у поэта же или все повествование вымышлено, или, если он даже описывает истинное событие, то рассказывает о нем не так, как оно происходило в действительности, но так, как оно могло или должно было произойти. Это все достигается благодаря вымыслу или воспроизведению, которые пора уже нам вкратце разобрать» (там же, с. 52—53).

Третья книга посвящена произведениям, уступающим «вышеупомянутым почти во всех отношениях». Названы формы «буколической», «сатирической», «элегической», «лирической» и «эпиграмматической» поэзии. Метапоэтика Прокоповича характеризуется строгой рационалистической классификацией родов и жанров поэзии, в обиход вводится разветвленная система терминов поэтики. «Стиль элегий, — пишет Ф. Прокопович, — должен быть средний или цветистый, слова — отобранные, но не слишком напыщены, изречения немногословны, уподобления — кратки, примеры — подобраны в небольшом числе: либо подобные, либо противоположные, фигуры должны встречаться чаще, главным образом такие, что служат для изображения переживаний. Лучше всего, чтобы элегия изображала сильные и пылкие страсти, о которых читай выше, где было сказано о пафосе.

Относительно стиха, которым пишется элегия, ограничимся здесь лишь немногими замечаниями: Итак, элегия пишется, следовательно, гекзаметром и пентаметром, соединенными попеременно. По поводу этих стихов следует знать следующее правило: мысль не должна переходить за пределы пентаметра в другой гекзаметр, но оставаться в каждом отдельном пентаметре; а еще незаконченную мысль, повторяю, можно растянуть на большее число дистихов, пока она вся не закончится. Пентаметрический стих (ведь о гекзаметре мы сказали выше) лучше всего оканчивать на двухсложное слово, что явствует из многих примеров; неплохо также, когда он кончается четырехсложным; на трехсложном же — не так хорошо. односложное слово довольно красиво в конце, если элидируется предшествующая гласная» (там же, с. 74).

«Поэтика» Ф. Прокоповича содержит подробные разборы произведений античных поэтов, рекомендации поэтам. Она находится в диалогических отношениях с поэтикой барокко и характеризуется критикой «курьезного слога» барочной риторики, ее чрезмерного аллегоризма.

«Феофан Прокопович, подобно всем теоретикам того времени, — пишут авторы коллективной монографии «Возникновение русской науки о литературе» (1975), — не допускал мысли о возможности существования какой-либо «чистой» поэзии, не приносящей людям пользы. lt;...gt; И хотя основным предметом поэзии является человек... тем не менее «поэты сочиняют хвалы великим людям и память о их славных подвигах передают потомству». то есть далеко не всякий человек может быть предметом поэзии. Так в недрах латинских поэтик формируется краеугольный камень эстетики классицизма. В своей «Поэтике» Феофан Прокопович разрабатывает достаточно стройное учение о поэте как искусном мастере. В центре этого учения находятся понятия о «подражании» и «стиле». «Подражание» Феофан Прокопович считает необходимым условием образования поэта, единственным способом овладения тайнами поэтического мастерства, которое закрепляется в определенном стиле. lt;...gt; Существенной стороной теории стилей Феофана Прокоповича является признание содержательной функции каждого из стилей, что обусловливает их выбор автором, их «уместность». На различении стилей основывается предложенная Феофаном Прокоповичем система основных прозаических жанров» (86, с. 35, 40).

В «Поэтике» Ф. Прокопович продемонстрировал возможности творческой рецепции, через теорию «подражания» и «стиля» показал пути освоения устойчивых образцов поэтики и возможности их развития.

Михаил Васильевич Ломоносов

М.В. Ломоносов (1711 — 1765) — ученый-энциклопедист, философ, поэт, художник.

М.В. Ломоносов получил энциклопедическое образование в России и Западной Европе, в том числе в Славяно-греко-латинской и Киево-Могилянской академиях.

Метапоэтика М.В. Ломоносова представлена в «Письме о правилах российского стихотворства» (1739), «Кратком руководстве к красноречию» (1748), трактате «О пользе книг церковных в российском языке» (1757), а также в стихотворных произведениях.

В метапоэтике М.В. Ломоносов соединил строгие методы научного подхода с опытом художника. Он развивал ее на стыке философских идей эмпиризма и рационализма. Как ученый и философ М.В. Ломоносов находился под влиянием идей Г.В. Лейбница. Рассматривая возникновение идей как результат восприятия внешнего мира, М.В. Ломоносов считал важнейшим актом творческого процесса так называемое «совображение». В его понимании — это творческая фантазия, которая не только представляет вещи, но раскрывает внутреннюю связь и зависимость их друг от друга в определенных обстоятельствах. Про

цесс художественного творчества М.В. Ломоносов рассматривал как разумное обобщение наблюдений, поэтому требовал «рачительного» наблюдения и изучения человеческих страстей, жизни и нравов общества, чтобы понять причины и смысл явлений.

Поэтическое творчество в метапоэтике М.В. Ломоносова выступает важным средством распространения передовых научных и общественно-политических идей, характеризуется энциклопедичностью. Еще с XVII века влечение к стихотворству приобретает в России довольно значительные масштабы. Стихи «входят в быт, из переписки тех лет узнаем о «личных и творческих контактах, регулярности стихотворных занятий, корпоративном самосознании, терминологически оформленном сочетанием «духовный союз»...» (223, с. 35).

В метапоэтических произведениях М.В. Ломоносов, опираясь на опыт античной и новоевропейских литератур, а также на трактаты В.К. Тредиаковского, разработал стройную теорию русского силлабо-тонического стихосложения, в основных чертах существующую и поныне, что выражается в отработанной и функционирующей до настоящего времени стиховедческой терминологии. Им был создан курс общей теории литературы, опирающейся на русские литературные образцы.

Трактат М.В. Ломоносова «О пользе книг церковных в русском языке» — первый опыт русской стилистики — является применением учения античных филологов о трех стилях («высоком», «посредственном», «низком») к русскому литературному языку и жанрам русской литературы. Метапоэтика М.В. Ломоносова характеризуется нормативным характером, предписывает «чистоту российского штиля».

Обращает на себя внимание тщательная выверенность метапоэтики Ломоносова по отношению к русскому языку.

Искусные певцы всегда в напевах тщатся,

Дабы на букве А всех доле остояться,

На Е, на О притом умеренность иметь,

Чрез У и через И с поспешностью лететь,

Чтоб оным нежному была приятность слуху,

А сими непринесть несносной скуки уху.

Великая Москва в языке толь нежна,

Что А произносить за О велит она.

В музыке что распев, то над словами сила;

Природа нас блюсти закон сей научила.

Без силы береги, но с силой берега,

И снеги без нея мы говорим снега.

Довольно кажут нам толь ясные доводы,

Что ищет наш язык везде от И свободы:

Или уж стало иль; коли уж стало коль;

Изволи ныне все везде твердят изволь;

За спиши, спишь и спать мы говорим за спати.

На что же, Трисотин, к нам тянешь И некстати?

Напрасно злобной сей ты предприял совет,

Чтоб, льстя тебе, когда Российской принял свет Свиныи визги вш и дикии, и злыи,

И истинныи ти, и лживы, и кривыи.

Языка нашего небесна красота Не будет никогда попранна от скота.

От яду твоего он сам себя избавит

И, вред сей выплюнув, поверь, тебя заставит

Скончать твой скверной визг стонанием совы,

Негодным в русской стих и пропастным увы!

Первая половина ноября 1753

«Первое и главнейшее мне кажется быть сие: российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить, — писал М.В. Ломоносов в «Письме о правилах российского стихотворства» (1739). — Второе: чем российский язык изобилен и что в нем к версификации угодно и способно, того, смотря на скудость другой какой-нибудь речи или на небрежение в оной находящихся стихотворцев, не отнимать, но как собственное и природное употреблять надлежит. Третие: понеже наше стихотворство только лишь начинается, того ради, чтобы ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить, надобно смотреть, кому и в чем лучше последовать» (180, с. 147).

Для формирования метапоэтики М.В. Ломоносова большое значение имели его труды по филологии и языкознанию. Особенно важную роль в гармоническом упорядочении элементов русского стиха сыграла «Российская грамматика», вышедшая в свет в 1757 году. Хотя в ней М.В. Ломоносов не прибегает к стиховедческим штудиям, она в определенной степени способствовала упорядочению языковых форм, потому что М.В. Ломоносов стремился к установлению законов русской речи. Собственно лингвистический, стилистический, риторический и поэтический критерии находились в метапоэтической теории М.В. Ломоносова в координации.

Проблема содержательности стихотворной формы, актуальная в настоящее время, получает глубокое осмысление в полемике М.В. Ломоносова с В.К. Тредиаковским и А.П. Сумароковым. Чтобы писать стихи на русском языке, нужно знать законы русского языка — вот исходное положение метапоэтики Ломоносова. «В противоположность Тредиаковскому, — пишет Б.В. Томашевский, — который был, конечно, в гораздо большей степени теоретик, чем поэт, Ломоносов в своей поэтической практике был больше поэт, чем теоретик. lt;...gt; Зато в своей практике он значительно усовершенствовал тот стих, на который он ориентировался и дал довольно богатые образцы русского нового стиха. Собственно говоря, с Ломоносова и пошла новая русская поэзия. Формы, которые указал Ломоносов, это те же самые формы, которыми в большей части случаев пользовался Пушкин и позднейшие поэты» (280, с. 336).

По мнению Г.А. Гуковского, М.В. Ломоносов тщательно изучил западноевропейское стихосложение, проштудировал немецкую литературу по теории стиха. Он применил эти данные к русскому языку и убедился, что русские стихи можно писать не только хореем, как утверждал Тредиаковский, но и другими размерами, в частности ямбом, который стал потом размером большинства стихотворений М.В. Ломоносова и дошел до наших дней как наиболее популярный размер (106, с. 84).

Разработанное в «Риторике» (1748) учение о развитии словесных тем привело М.В. Ломоносова к рассмотрению речевой орнаментики, так называемых «витиеватых речей», которые реализуются через прием замкнутого периода — мелкие синтаксические единицы соединяются в отношения целой иерархии соподчиненных элементов, периода. Это была уже иллюстрация теоретических воззрений М.В. Ломоносова в области языка, риторики и поэтики. «Ломоносов строит целые колоссальные словесные здания, напоминающие собой огромные дворцы Растрелли; его периоды самым объемом своим, самым ритмом производят впечатления гигантского подъема и пафоса. Симметрически расположенные в них группы слов и предложений как бы подчиняют человеческой мысли и человеческому плану необъятную стихию настоящего и будущего» (там же, с. 102). В структуре периодов Ломоносова использованы синтаксические навыки классического латинского красноречия. Но в то же время здесь уже видны возможности и сила русского языка, используя который, М.В. Ломоносов стихийно исходит из принципа языковой относительности, когда не только мы владеем языком, но и язык владеет нами. Такого рода поэтический язык репрезентативен: «В этих периодах Ломоносов хочет гигантским взглядом окинуть все пространство, все богатства великой страны, объединить все разнообразие ее состава в стройном движении государственного механизма, воплощенного в сложной стройной архитектуре фразы. Аналогичным образом строится предложение и в стихах, в одах Ломоносова» (там же).

Некоторые исследователи считают, что «подлинным отцом» русского тонического и его разновидности — силлабо-тонического стихосложения является М.В. Ломоносов: «Отказавшись «запирать» русский стих в определенное число слогов, возведя чередование ударных и неударных слогов в основную норму, которой должна быть подчинена стихотворная речь, то есть другими словами, обратив в первичные признаки стиха те, которые для Тредиаковского были только вторичными, введя в оборот, кроме двухсложной стопы, и трехсложную, признав одинаковые права за ямбом, хореем, анапестом и дактилем, узаконив «мужские» и дактилические рифмы наравне с «женскими» и допустив, наконец, возможность варьировать длину стиха в пределах от двух до шести стоп, Ломоносов определил тем самым основы классической системы русского стихосложения, которая в главнейших своих чертах остается незыблемой до наших дней» (51, с. 784).

С.И. Вавилов подчеркнул национальный характер когнитивного стиля Ломоносова: «Никто не сомневается в общем значении эвклидовой геометрии для всех времен и народов, но вместе с тем «Элементы» Эвклида, их построение и стиль глубоко национальны, это одно из замечательнейших проявлений духа Древней Греции наряду с трагедиями Софокла и Парфеноном. В таком же смысле национальна физика Ньютона, философия Декарта и наука Ломоносова. История русской науки показывает, что ее вершинам, ее гениям свойственна особая широта задач и результатов, связанная, однако, с удивительной почвенностью... Эти черты, этот стиль работы, которые мы встречаем и у Менделеева, и у Павлова, особенно выразительны у Ломоносова» (76, с. 23).

В метапоэтике М.В. Ломоносова сочетается внимание к западноевропейским образцам (рецепция) и смелое экспериментаторство, осуществленное на базе глубинных знаний русского языка, его риторики и стилистики. Метапоэтика М.В. Ломоносова является одной из первых метапоэтик энциклопедического склада, так как в ней гармонично сочетаются знания по лингвистике, стихосложению, стилистике, философии во внутренней опоре на естественнонаучные постулаты.

Николай Михайлович Карамзин

Н.М. Карамзин (1776—1826) — критик, историк, журналист, издатель, писатель, возглавивший школу сентиментализма, реформатор русского языка.

Н.М. Карамзин издавал журналы «Московский журналист», «Вестник Европы», в которых сотрудничали Г.Р. Державин, М.М. Херасков, И.И. Дмитриев, В.А. Жуковский и другие известные литераторы. Мировоззрение Н.М. Карамзина отличалось противоречивостью: он разделял просветительские взгляды, но подчас выступал противником просветительской идеологии. Эта двойственность проявляется в его эстетической теории.

Метапоэтика Н.М. Карамзина представлена работами «Нечто о науках, искусствах и просвещении» (1794), «Что нужно автору?» (1794), «О богатстве языка» (1795), «Несколько слов о русской литературе» (1797), «О сравнении древней, а особливо греческой, с немецкою и новейшею литературою» (1791) и стихотворными произведениями.

В метапоэтике Карамзин приходит к выводу о единстве целей науки и искусства: суть наук — в «познании науки и человека», цель искусства в «подражании натуре». Эти цели мотивированы природным стремлением человека «к улучшению бытия своего, к умножению жизненных приятностей»: «Что суть искусства? — Подражание натуре. Густые, сросшиеся ветви были образцом первой хижины и основанием архитектуры; ветер, веявший в отверстие сломленной трости или на струны лука, и поющие птички научили нас музыке, тень предметов — рисованью и живописи. Горлица, сетующая на ветви об умершем дружке своем, была наставницею первого элегического поэта; подобно ей, хотел он выражать горесть свою, лишась милой подруги, — и все песни младенчественных народов начинаются сравнением с предметами или действиями натуры. Но что же заставило нас подражать натуре, то есть что произвело искусство? Природное человеку стремление к улучшению бытия своего, к умножению жизненных приятностей. От первого шалаша до Луврской колоннады, от первых звуков простой свирели до симфоний Гайдена, от первого начертания дерев до картин Рафаэлевых, от первой песни дикого до поэмы Клопштоковой человек следовал сему стремлению. Он хочет жить покойно: рождаются так называемые полезные искусства; возносятся здания, которые защищают его от свирепости стихий. Он хочет жить приятно: являются так называемые изящные искусства (выделено автором. — КШ, ДП.), которые усыпают цветами жизненный путь его» (139, с. 209—210).

Карамзин разделяет искусства на два рода: «полезные» (архитектура) и «приятные» («изящные искусства»). Но оба рода искусств так же необходимы, как и науки, они способствуют совершенству человека.

Определяется тенденция развития национальных особенностей искусства, связь национальных традиций культуры с понятиями нравственной («любовь к согражданам») и физической («природное чувство») любви к отечеству. В то же время в «Письмах русского путешественника» Карамзин определяет предмет эстетики как науку о чувственном познании, эстетический вкус относит к чувственному удовольствию, считая рациональное познание второстепенным.

Реформаторская направленность метапоэтики Карамзина связана с критикой эстетики классицизма, с доминированием субъективного восприятия природы. Величественной героике противопоставляется обыденное, мир чувств простого человека, утверждается самоценная красота в искусстве.

Результативность метапоэтики Карамзина выражается в создании «нового слога», органически сочетающего национально-русские и общеевропейские языковые особенности. Наблюдается решительный разрыв с архаической традицией церковнославянской письменности, основа письменного языка — живая разговорная речь образованного общества. Художественно-выразительные средства языка, по мнению Карамзина, должны быть обогащены с помощью западноевропейской культуры литературного слова: заимствование иностранных слов, лексические и фразеологические кальки. Характерна работа Карамзина в области синтаксиса предложения и текста: сокращение объема и протяженности предложения, преобразование периода, перевес сочинения над формами подчинения. Выдвигается лозунг борьбы с громоздкими, запутанными, патетически- ораторскими, тяжеловесными конструкциями; наблюдается преодоление нормативности теории «о трех штилях».

В стихотворении «Протей, или несогласия стихотворца» Н.М. Карамзин так рассуждает о поэзии:

Предметы разный вид имеют здесь для нас:

С которой стороны они явятся взору,

И чувству таковы. — Поди в весенний сад,

Где ветреный Зефир, резвясь, целует Флору В прелестных цветниках — там зрение пленят И роза и ясмин, и ландыш и лилея:

Сорви что выберешь по вкусу своему.

Так точно, нежный вкус к Поэзии имея,

Читай стихи — и верь единственно тому,

Что нравится тебе, что сказано прекрасно И что с потребностью души твоей согласно;

Читай, тверди, хвали: хвала стихам венец.

Поэзия — цветник чувствительных сердец.

1798

По словам В.Г. Белинского, «Карамзин имел огромное влияние на русскую литературу: он преобразовал русский язык, совлекши его с ходуль латинской конструкции и тяжелой славянщины и приблизив к живой, естественной, разговорной устной речи» («Сочинения Александра Пушкина»).

Вопросы языка находятся в центре метапоэтики Н.М. Карамзина. «Создание «нового слога» русской литературной речи, который должен был органически сочетать национально-русские и общеевропейские формы выражения и решительно порвать с архаической традицией церковнославянской письменности, было связано с именем Н.М. Карамзина, — пишет В.В. Виноградов в «Очерках по истории русского литературного языка XVII—XIX веков» (1982). — Карамзин стремился во всех литературных жанрах сблизить письменный язык с живой разговорной речью образованного общества. Однако, считая русский общественно-бытовой язык недостаточно обработанным, Карамзин надеялся поднять его идеологический уровень и усилить его художественно-выразительные средства с помощью западноевропейской культуры литературного слова. Он призывал писателей к заимствованию иностранных слов и оборотов или к образованию соответствующих русских для выражения новых идей и в своей литературной деятельности дал яркие и чаще всего удачные образцы словотворчества (ср., например, такие образования, как влюбленность, промышленность, будущность, общественность, человечный, общеполезный, достижимый, усовершенствовать и др.). Стараясь привить русскому языку отвлеченные понятия и тонкие оттенки выражения мысли и чувства, выработанные западно-европейской культурой, Карамзин расширил круг значений соответствующих русских или обрусевших церковнославянских слов (например, образ — в применении к поэтическому творчеству; потребность, развитие, тонкости, отношения, положения и мн. др.). Освобождая русский литературный

язык от излишнего груза церковнославянизмов и канцеляризмов (вроде: учинить, изряд- ство и т.п.), Карамзин ставил своей задачей образовать доступный широкому читательскому кругу один язык «для книг и для общества, чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут» (83, с. 197).

Вот как рассуждает Н.М. Карамзин «о богатстве языка»: «Истинное богатство языка состоит не во множестве звуков, не во множестве слов, но в числе мыслей, выражаемых оным. Богатый язык тот, в котором вы найдете слова не только для означения главных идей, но и для изъяснения их различий, их оттенок, большей или меньшей силы, простоты и сложности. Иначе он беден; беден со всеми миллионами слов своих. Какая польза, что в арабском языке некоторые телесные вещи, например, меч и лев, имеют пятьсот имен, когда он не выражает никаких тонких нравственных понятий и чувств? В языке, обогащенном умными авторами, в языке выработанном не может быть синонимов; всегда имеют они между собою некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают» (140, с. 206).

Интересно отметить, что в 1802 году Платон Бекетов предпринял издание гравированных портретов, составивших «Пантеон российских авторов». Тексты к нему были написаны Н.М. Карамзиным. Карамзин воспользовался здесь данными метапоэтики. Так, например, о Бояне и о его поэзии мы узнаем из метапосылок автора «Слова о полку Игореве». «Мы не знаем, когда жил Боян и что было содержанием его сладких гимнов, — пишет Н.М. Карамзин, — но желание сохранить имя и память древнейшего русского поэта заставило изобразить его в начале сего издания» (86, с. 225—226). В «Слове о полку Игореве» Боян назван «соловьем старого времени», а на приложенной к «Пантеону» гравюре он изображен слушающим соловья и подражающим ему на лире.

Александр Христофорович Востоков

А.Х. Востоков (1781 — 1864) — русский поэт, филолог-славист, член Российской академии (с 1820 года), академик (с 1841 года), секретарь Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

Метапоэтика А.Х. Востокова представлена в наибольшей полноте в работе «Опыт о русском стихосложении» (1812, отдельное издание — 1817), а также в стихотворных произведениях («Опыты лирические и другие мелкие сочинения в стихах», 1805—1806). В работе «Рассуждение о славянском языке» (1820) заложил основы сравнительного славянского языкознания в России. Автор двух грамматик русского языка — «пространной» и «краткой» (1831), «Описания русских и словенских рукописей Румянцевского музея» (1812), «Грамматики церковнославянского языка» (1863). А.Х. Востоков — издатель «Остромирова евангелия» (1843), участвовал в составлении «Словаря церковнославянского и русского языка» (в 4 томах, 1847). Под его редакцией вышли «Опыт областного великорусского словаря» (1852), «Дополнение» к нему (1858). А.Х. Востоков — составитель «Словаря церковнославянского языка» (в 2 томах, 1858, 1861).

Мы рассматриваем филологические исследования А.Х. Востокова в разделе «Метапоэтика», потому что он был известным поэтом, первым его исследованием была работа по стихосложению. Интересно отметить и то, что практически все работы А.Х. Востокова пронизаны тонкими наблюдениями лингвиста и поэта, анализирующего язык в функциональном аспекте, в том числе и придающего большое значение эстетической функции языка. Он постоянно анализирует морфологические формы с точки зрения их стилистического употребления и особенное внимание уделяет формам, встречающимся в поэтической речи. Вот как, например, А.Х. Востоков в «Русской грамматике» описывает формы существительного «любовь» : «Любовь, любви, любовью. Но когда сие существительное употребляется как имя собственное, тогда во всех падежах единственного числа сохраняет гласную о: Любовь, Любови, Любовью. В стихах и нарицательное имя любовь может склоняемо быть любови, вместо любви» (255, с. 18).

Или, например, функционирование кратких прилагательных в стихотворных текстах: «Со спрягаемым окончанием прилагательных не должно смешивать усеченного окончания их, употребляемого стихотворцами. Напр., бел горюч камень. Частракитов куст (вместо: белый, горючий — частый ракитовый). Подробнее об этом говорится в § 43» (там же, с. 29, с. 42).

В «Прибавлении о дательном независимом» А.Х. Востоков отмечает: «В важной речи у стихотворцев употребляется заимствованный из церковнословенского языка дательный падеж, неуправляемый другими словами, и названный так потому дательным самостоятельным, или независимым. Таковый дательный падеж, объемлющий всегда два или три слова, существительное или местоимение личное с прилагательным или причастием, есть сокращение придаточного предложения, начинающегося словами когда, между тем, как; сии союзы изъяснительные выкидываются; а глагол, к коему они относились, обращается в причастие, которое вместе со своим существительным или местоимением личным ставится в дательном падеже; напр., вместо слов: когда взошло солнце, мы отправились в путь; между тем как мы плыли, поднялась буря, можно сказать: возшедшу солнцу, мы отправились в путь; плывущим нам, поднялась буря» (там же, с. 139).

«Грамматика» А.Х. Востокова пронизана исследованием семантики грамматических форм, употребление грамматических форм дифференцируется не только первичными, но и вторичными, часто переносными значениями.

Стихотворение «Свидание с музою» (дата написания неизвестна) отображает борьбу мыслей и чувств, связанных с поэзией и наукой. По мнению В.Н. Орлова, стихотворение относится к тому времени, когда А.Х. Востоков окончательно изменил «Поэзии» для «Грамматики» (221, с. 534). «Я забрел в вертеп к Грамматике», — говорит Востоков, имея в виду свои филологические работы, которые, как мы видели, не лишены интересов к поэзии.

Свидание с музою

«Где ты так долго гостил, мой беглец?» — «Ах, мало ли где я Был, расставшись с тобой? Там, у восхода горы,

Я забрел в вертеп к Грамматике, к оной Сивилле,

Дух имущей пытлив: закабалила меня!

Корни слов послала копать, в стебельки, в лепесточки Расщипать для нее нежны цветы языка.

В сей работе меня нашли проезжие, взяли

В город с собой — научить дельному, в люди пустить.

Вырвали тут из рук моих и лукошко с корнями,

Кои я накопал, ах! и священный твой дар,

Муза, сняли с меня за плечами висевшую лиру,

И побросали во прах всё, чем я дорожил.

Тщетно я умолял их пустить меня на свободу,

Брошенной ими под куст лиры глазами искал.

С хладной насмешкой мне жестокие так говорили:

«Лета мечтаний прошли, дельным займися теперь.

Труд и заботу возьми в сопутники к храму Фортуны,

С горем носи пополам знаки приязни ее!»

Я вздыхал и нехотя шел с трудом и заботой;

Часто грустил по тебе, спутнице прежней моей».

— «Кто же избавил тебя от их тиранства и лиру Отдал обратно тебе?» — «Тронут моею мольбой,

Зевс послал Эрмия прогнать от меня бледнолицых Слуг Фортуны — сует. Он кадуцеем своим

К ним прикоснулся — вздремали. Меня он свободного вывел На тропу, где я лиру оставил свою.

Там еще она лежала, и ржавые струны

Проросли травой, сладостный тон в ней заглох.

Ты настроишь ли мне ее вновь, благодатная Муза?» «Попытаюсь, но нет, всё уже лира не та.

Я подарю тебе другую, с пониженным тоном,

Воспевать не мечты юности, и не любовь —

Воспевать деянья мужей и строгую мудрость». «Ах! позволь мне еще юность воспеть и любовь».

lt;1807gt;

Используя творческий опыт поэта, языковеда, лингвиста, А.Х. Востоков подходит к исследованию поэзии как ученый-стиховед, разработав особый теоретико-методологический подход. Он состоит 1) в рассмотрении истории двусложных и трехсложных размеров на основе опыта предшественников (Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова) и современников (Жуковского, Гнедича и Мерзлякова); 2) стихосложение связывается Востоковым с особенностями национального языка; 3) языковой критерий («свойство языка нашего») становится главным при подходе к силлабо-тоническим размерам. Благодаря этому он смог осуществить сравнительный анализ систем стихосложения, свойственных разным языкам, и прийти к выводу о том, что «стихосложение каждого языка сохраняет свои особенности, даже когда подражает чужим размерам» (87, с. 298).

Полемичной заостренностью определяется отношение Востокова к деятельности С. Полоцкого, Ф. Прокоповича, В.К. Тредиаковского и особенно М.В. Ломоносова: он считал, что эти поэты насильственно европеизировали русское стихосложение. На основе свойств русского языка Востоков доказывает возможность использования только определенных размеров (ямба, хорея, дактиля, анапеста и амфибрахия): «Ломоносовъ ввелъ стопосложеше въ Русскую поэзда съ тогдашнихъ Немецкихъ образцовъ, — пишет А.Х. Востоков в «Опыте о русском стихосложении» (1817). — Ямбы четверостопные постановилъ онъ преимущественно лирическимъ размеромъ, а шестистопные или Александршсюе стихи учинились подъ перомъ его и Суморокова размеромъ эпическимъ, элегическимъ, и драматическимъ, — не потому, чтобы таковой размеръ былъ въ Русскомъ языке для всЬхъ сихъ родовъ поэзш удобнейшимъ и равно приличнымъ; а единственно потому, что онъ такъ употреблялся у Французовъ и Немцовъ. Спрашивается, зачемъ Ломоносовъ не избралъ для Петрiады своей вместо единообразнаго Александршскаго, свободнейшш какой нибудь размеръ, напр. анапестоямбическш или дактилохореическш, которые онъ самъ хвалить въ письме сво- емъ о правилахъ Россшскаго стихотворства? Вотъ его слова: «за наилучшiе, велелепнейттче и къ сочинешю легчайшiе, во всЬхъ случаяхъ скорость и тихость дЪйстая и состояше вся- каго пристраспя изобразить наиспособн,Ьйш1е, оные стихи почитаю, которые изъ Анапе- стовъ и Хореевъ (?) состоятъ» (Лом. томъ I. стран. 19. издашя 1803 въ С.П.б. при Ак. Наукъ). Далее его же слова: «очень также способны и падающiе, или изъ Хореевъ и Дактилевъ составленные стихи къ изображена крепкихъ и слабыхъ аффектовъ, скорыхъ и тихихъ д’Ьйствш быть видятся». Тутъ онъ приводитъ въ примеръ «скораго и яраго дейсгая» два стиха дактилохореичесюе:

Бревна катайте на верхъ, каменья и горы валите,

Лесъ бросайте, живучей выжавъ духъ, задавите.

Онъ бы верно умелъ, власлю своего даровашя, ввести между нами сш размеры, и не мало бы тЬмъ разширилъ границы поэзiи нашей. Благодарить конечно должно Ломоносова уже и за то что онъ, введешемъ правильныхъ стопъ, освободилъ Россшскую Музу отъ недо- стойныхъ цепей прежняго, такъ называемаго средняго стихотворства, и подчинилъ лирическое ея пареше законамъ мелодш равнейшей и пр1ятн,Ьйшей; однако жалеть при всемъ томъ можно, что онъ стЬснилъ для нее свободный ходъ Эпопеи единообразнейшимъ изъ всЬхъ стиховъ, Александршскимъ съ рифмами. Но надобно сказать правду: онъ былъ только лирикъ. Эпопея, равно какъ и Трагедiя была не его дело. Когда уже Петрiада его есть во всемъ подражаше Генрiаде, то не удивительно, что онъ и въ стихосложенш не посмелъ удалиться отъ сего образца своего. Между тЬмъ, примеръ Ломоносова, Хераскова и Петрова освятилъ между нами шестистопные ямбы въ качестве стиха эпическаго; а дактилохореическш экза- метръ по несчасию съ самаго начала попался въ руки Тредiаковскаго, который также имелъ отвагу затевать новое, только не имелъ вовсе дарованiя и вкуса къ учинешю новаго своего привлекательным^ и потому своею ославленною Тилемахидою ославилъ и размеръ какимъ она писана, и надолго отвратилъ отъ онаго публику. Опыты деланные въ послЪдствш, чтобъ оный возстановить, были слишкомъ неважны и слабы, а потому и безуспешны. Для сего ну- женъ Генiй, и Генш Эпопеи, который бы написалъ поэму симъ размеромъ, въ такой же степени занимательную и превосходную, въ какой степени скучна и груба Тилемахида. Трудная задача! довольно однако на первой случай и того, что изъ новейшихъ поэтовъ нашихъ Бо- бровъ осмелился въ дидактическихъ поэмахъ по Аглинскимъ образцамъ свергнуть съ себя узы Александршскаго стиха и риемы, — и имелъ въ томъ удачу; а Державинъ, Дмитрiевъ,

Карамзинъ и друг1е, въ творен1яхъ лирическихъ прiучаютъ насъ опять къ белымъ стихамъ, къ дактилямъ и ко всемъ другимъ размерамъ как1е только согласны съ нашею тоническою прозодiею» (там же, с. 291—292).

Работа о метрической системе стихосложения позволила Востокову выделить три типа стихосложения (метрическое, силлабическое, тоническое). Особое внимание он уделяет тоническому стихосложению, считая его русским народным строем стиха: «I. Стихосложеше метрическое, въ которомъ стихи по стопамъ слагаются. Оно принадлежитъ собственно Грекамъ; отъ нихъ заимствовано Римлянами, а въ послЬдствш также некоторыми изъ новейшихъ Европейскихъ языковъ, кои нашлись способными къ стопосложешю. Сгихосложеше силлабическое или слогочислительное. Въ ономъ стихи по числу слоговъ сочиняются. Употребляется оно Итал!янцами, Французами, Поляками и иными, коихъ языки за ограниченностью ихъ прозод1и мало либо вовсе неспособны къ стопосложен1ю. Наконецъ стихосложенie тоническое, сочиняющееся по ударенммъ (выделено автором. — КШ,ДП). Къ сему-то разряду принадлежать наши русск1я песни, и можетъ быть также отчасти народныя песни многихъ другихъ нац1й (Норманскихъ Скальдовъ, Немецкихъ Миннезингеровъ, и проч...) Сгихосложеше сего роду до сихъ поръ кажется никемъ еще у насъ не было разсмотрено съ надлежащимъ вниман1емъ; хотя оно къ намъ ближайшее и (по крайней мере для простолюдимовъ) согласнейшее со свойствомъ Рус- скаго языка. Читатель самъ посудитъ о томъ, когда мы приступимъ къ сему разсмотрешю: теперь же просимъ его запастись терпен1емъ и предварительно обозреть съ нами первыя две формы. С1е нужно, сколько для общаго сравнешя, а более для того, что и с1и обе формы вводимы были некогда неограниченно въ языкъ Русской; первая же изъ нихъ, т.е. стопосла- гательная форма, введена бывъ потомъ съ некоторыми ограничен1ями, учинилась господствующею въ поэзш нашей» (там же, с. 287—288).

Для этого А.Х. Востокову пришлось разработать оригинальный стиховедческий инструментарий, ввести понятие «прозодического периода» и поставить вопрос о градации ударений. Оригинальность метапоэтики Востокова в том, что он разработал методику интонационного анализа стиха, хотя применил ее только к фактам народного стихосложения. До сих пор важное теоретическое и методологическое значение имеют замечания о нерасторжимости стиха и музыкальной мелодии в песенных стихах, исследования музыкальномелодических ходов в них, вопрос о стиховедческих «вольностях и фигурах».

«Надеюсь, что сими опять примерами довольно объяснилъ я читателю разность стихо- сложен1я Русскаго, стараго и новаго, — пишет А.Х. Востоков. — Первое есть оригинальное Русское, довольствующееся одними ударешями, незнающее употреблешя стопъ и риемы. С1и новыя прикрасы стали известны простонароднымъ стихотворцамъ нашимъ со времени введен1я и разпространен1я въ Росс1и книжной словесности; когда и въ ихъ устахъ твердиться стали песни Сумарокова, Попова, Нелединскаго, Дмитр1ева, и пр. съ коихъ они и начали перенимать не только размеръ, но и слогъ и выражешя свои, кто какъ умелъ. Такимъ обра- зомъ составился сей новый складъ простонародныхъ песенъ» (там же, с. 316)

Метапоэтика А.Х. Востокова венчает направление первого этапа метапоэтики с преобладанием научного подхода и научных посылок в корреляции с художественным опытом поэта (Ф. Прокопович, В.К. Тредиаковский, М.В. Ломоносов). «Желательно, чтобы люди съ та- лантомъ попытались истребить въ насъ сей предразсудокъ, естьли только можно, облагород- ствовавъ и возвысивъ Русской размеръ стихами своими: или бы доказали, что стихосложен1е Русское по несовершенству своему не заслуживаетъ извлечено быть изъ праха, въ какомъ оно доселе пресмыкалось», — пишет А.Х. Востоков, утверждая языковой критерий в создании и осмыслении русского стиха в качестве одного из доминирующих (там же, с. 321).

Хотя А.Х. Востоков и анализирует античные европейские образцы, его метапоэтика — это не только метапоэтика усвоения, но и метапоэтика утверждения стиховых форм, соответствующих особенностям русского языка. Как видим, русская метапоэтика складывалась в ходе глубоких научных полемик. Важно, что наиболее авторитетными авторами метапоэтических текстов были поэты, которые подходили к языку с научной точки зрения. Таким образом, в качестве критерия создания и исследования поэтических текстов вводился не только языковой (в опоре на природный русский язык), но и лингвистический критерий (в опоре на современное состояние науки о языке). Как известно, А.Х. Востоков был выдающимся лингвистом своего времени, одним из основоположников сравнительноисторического языкознания.

Уже в первой четверти XIX века «Опыт о новом стихосложении» А.Х. Востокова стал самой авторитетной работой в области народного стихосложения (см.: «Предисловие» к «Древним российским стихотворениям...» (М., 1818), «Учебную книгу российской словесности» Н.И. Греча (СПб., 1820)).

«В русском стиховедении первой четверти XIX века осваивались и развивались плодотворные достижения русской филологии XVIII века. (выделено нами. — КШ,,ДП) lt;...gt; Если Тредиаковский и Ломоносов, опираясь на отечественный материал, все же активно оперировали данными западноевропейской науки (хотя и взятыми применительно к особенностям национального стихосложения), то А.Х. Востоков, не ограничиваясь простым усвоением традиций науки предшествующего периода, разрабатывает новый инструментарий стихового анализа, в котором нашла место интонация, более непосредственно, чем ритм, связанная с содержательными особенностями стиха. Таким образом, не ограничиваясь чисто ритмическим изучением стихотворного текста, исследователи проникали в его глубинные сферы, более тесно связанные с семантикой. Этому способствовало и интенсивное обращение ученых к народному стиху...» (86, с. 224).

А.Х. Востоков, обладая поэтическим дарованием и научным складом ума, много сделал для анализа отечественной и европейской традиции в русской поэзии и метапоэтике.

«Поэтическое творчество Востокова — особое явление в русской поэзии начала XIX века, не измеряемое параметрами какого-либо литературного направления. Тяготея к высокой поэзии, имея склад ума преимущественно абстрагирующий и философский и обращаясь непосредственно (минуя в основном традиции классицизма) к античной классике, Востоков впервые в русской литературе целенаправленно пошел по пути, намеченному В.К. Тредиаковским, и предвосхитил опыты В.А. Жуковского и Н.И. Гнедича в гекзаметре.., а также создал русские эквиваленты античным логаэдическим размерам.» (232, с. 492).

Может быть, штудии В. Хлебникова, связанные с поиском родственных для русского языка корней среди славянских языков, были восприняты им из русской поэтической, лингвистической и метапоэтической традиции, которую развивал А.Х. Востоков, по крайней мере, парадигматические отношения в области метапоэтики установить возможно. Вспомним работу А.Х. Востокова «Рассуждения о славянском языке», в которой рассматривается проблема родства славянских языков: «Каждый из новославянских языков и диалектов сохранил какие-нибудь особенные, потерянные другими слова, окончания и звуки общего их прародителя, древнего славянского, как сие можно видеть, сличая их грамматики и словари с памятниками, от древнего языка оставшимися» (88, с. 50).

И «Русская грамматика», и «Опыт о русском стихосложении» — это работы активного типа, в которых о языке и поэзии говорится в трех планах: семантики, синтактики и прагматики, то есть, в определенной степени, это «руководство к правильному употреблению слов в разговоре и в письме», — как пишет А.Х. Востоков во «Вступлении» к «Русской грамматике» (255, с. 1). Работы А.Х. Востокова имеют огромный эвристический потенциал, они опередили свое время, вполне заслуживают внимания в XXI веке, спустя почти двести лет со времени их создания.

Частные метапоэтики С. Полоцкого, И. Хворостинина, К. Истомина, А.Д. Кантемира, В.К. Тредиаковского, А.П. Сумарокова, Я.Б. Княжнина, В.И. Майкова, М.М. Хераскова, И.И. Дмитриева, А.Н. Радищева, Г.Р. Державина, В.А. Жуковского, Д.В. Давыдова, К.Н. Батюшкова, Н.И. Гне- дича см. в словаре К.Э. Штайн, Д.И. Петренко «Русская метапоэтика» (323, с. 79—112). Электронная версия словаря и антологии «Три века русской метапоэтики» — textus2006.narod.ru. 

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Метапоэтика рецепции (принятия). Конец XVII - XVIII век:

  1. 2. ЦИНСКАЯ ДЕРЖАВА В ПЕРИОД РАСЦВЕТА (КОНЕЦ XVII-XVIII вв.)
  2. XVIII век
  3. Глава XXIII. Секты XVII и XVIII веков
  4. РАЗДЕЛ II Великие философы XVII — первой ПОЛОВИНЫ XVIII вв.
  5. Г л а в а 8. ГОСПОДСТВО МЕТАФИЗИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ В ЕСТЕСТВОЗНАНИИ XVII—XVIII ВЕКОВ
  6. Просвещение Сибири в XVII—XVIII вв.
  7. Развитие философии и естествознания в XVII-XVIII вв.
  8. 1. ФИЛОСОФИЯ XVII-XVIII вв.: СПЕЦИФИКА, СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ
  9. 2. Розвиток соціальної філософії в XVII - на початку XVIII ст.
  10. Глава 1 ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ В XVII—XVIII ВЕКАХ
  11. ТЕАТР И КУЛЬТУРА XVII - ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА
  12. Развитие права в России в конце XVII — первой половине XVIII в.
  13. Л. А. СОФРОНОВА. Поэтика славянского театра XVII - первой половины XVIII в.: Польша, Украина, Россия, 1981
  14. Развитие теории познания и социально-политических учений XVII—XVIII вв.
  15. 6. КАТЕГОРИЯ МАТЕРИИ В КЛАССИЧЕСКОЙ НЕМЕЦКОЙ ФИЛОСОФИИ (КОНЕЦ XVIII — ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX в.).
  16. Эволюция британского эмпиризма конца XVII – середины XVIII в.: Д. Локк, Д . Беркли, Д. Юм