<<
>>

Метапоэтика деконструкции. Постмодернизм

  Известная оппозиция классических и неклассических типов текста, выведенная Р. Бартом (см.: 18), несет указание и на их корреляцию, то есть на наличие некоторого единства. Оно обусловлено природой поэтической речи, которая изначально является «странной», на практике ею никто не пользуется, ее невозможно воспроизвести в обычной речи, разве только процитировать, она непереводима: когда мысль стремится к выражению в поэзии, она не отсылает к чему-то существующему в другом месте — эта речь «непрозрачна».
Мысль в поэзии «остается у самой себя», вербализуя себя, хотя поэзия и отличается «оптическим» подходом к действительности, то есть наглядна, в стихотворном тексте все элементы сливаются в нерасторжимое структурно-смысловое единство, то есть достигают особой гармоничности. Даже в классическом типе поэтического текста мы имеем дело с «нарушением принципа соблюдения запретов» (Ю.М. Лотман) на сочетание тех или иных элементов текста, известно также и то, что в нем «язык преодолевает» себя как лингвистическая определенность (М.М. Бахтин), то есть децентрация и деконструкция единиц языка — характерные особенности поэтической речи.

Эти явления выражаются: 1) в децентрированности лирического субъекта, смещенного, целиком растворенного в целостной системе поэтического текста; 2) в том, что значимость поэтической речи выступает на границах значений слов, в стилистических «отклонениях», затрудняющих привычный «обмен» знака на значение; 3) в смещении центра тяжести с собственно языковых единиц на сегменты, которые являются внешними приметами стихотворной речи: стих, рифма, стопа, строфа, графические элементы текста; 4) в «оживлении» механического — тех элементов языка, на которые в обыденной речи мы не обращаем внимания: звукопись, слоги, морфемы и т.д.; 5.) в «узаконении всего произвольного» (П.А. Флоренский) — разрубленных слов, деформированных предложений, растянутых, «откушенных» слов и т.д.; 6) в обнажении «сырьевой» природы поэтического слова, собственной его жизни, связанной с архаическими, реликтовыми напластованиями, и в частности отношением внешней и внутренней формы; 7) в перемещении центра тяжести с ведущих текстовых категорий — последовательности и связности — на их внутреннее и внешнее «сокрушение».

Исследователи говорят о «беспорядочности» смысловых линий текста, о том, что логикограмматические формы и синтаксис уходят на задний план, а на передний план выдвигается слово с его излучающей силой смыслов: «Когда мы читаем текст, — пишет Р Барт, — то становимся похожи на муху, совершающую по комнате множество резких, порывистых, суетливых перемещений» (17, с. 478).

Центр тяжести в поэтических текстах перемещается с грамматических средств связи на общую координирующую связь посредством симметрии (различного рода повторов). Все это характеризует классический тип текста, в котором синтагматическая последовательность элементов внешне сохраняется, но такое же важное значение приобретают внутренние вертикальные упорядоченности, связанные с формированием гармонии. Гармония в поэзии, как и в музыке, вертикальна. И не случайно РО. Якобсон в статье «Поэзия грамматики и грамматика поэзии» говорит о том, что внутренние вертикальные структуры текста поражают своей красотой (см.: 335). Имеются в виду гармонически упорядоченные звуковые, словные, морфемные и другие вертикали.

Таким образом, потенции для возникновения аналитической практики авангардистов алгоритмически заложены уже в классическом типе текста, который на фоне различного рода неклассических текстов можно рассматривать в относительно стабильной инвариантной позиции, «изнанка» его структуры и становится опытным «полем» для авангардистской рефлексии. Эпистемологическая реальность постмодерна подтверждает это: коррелирующие с постмодерном постструктурализм, стратегия деконструкции также связаны с обращением к маргинальным элементам, «изнанке» структуры в языке и тексте, к неструктурному в структуре.

Ж.-Ф. Лиотар в работе «Состояние постмодерна» показывает, что постмодерн конфликтует с рассказами, то есть с нарративностью, синтагматикой: «Нарративная функция теряет свои функторы: великого героя, великие опасности, великие кругосветные плавания и великую цель. Она распыляется в облака языковых нарративных, также денотативных, прескриптивных, дескриптивных и т.п.

частиц, каждая из которых несет в себе прагматическую валентность sui generis. Каждый из нас живет на пересечении траекторий многих этих частиц. То есть мы не формируем без необходимости стабильных языковых комбинаций, а свойства, которые им придаем, не всегда поддаются коммуникации. Таким образом грядущее общество соотносится не столько с ньютоновской антропологией (как-то структурализм или теория систем), сколько с прагматикой языковых частиц. Существует много различных языковых игр — в силу разнородности их элементов. Они дают возможность своего учреждения только через места сбора и распределения информации — это локальная детерминация» (175, с. 10—11).

Не случаен и тот факт, что основные различия постмодернизма и авангарда рассматриваются в системе «обозримого культурного материала, на основе способов отталкивания от собственного культурного прошлого», то есть от классических текстов: «Первый способ — разъятие прошлого и вольное оперирование его элементами в новых и новых комбинациях. Второй способ — отмена прошлого и попытки создания чего-то абсолютно нового и как можно более непохожего. Первый способ как раз и можно назвать постмодернистским, а второй — авангардистским» (6, с. 17). Думается, что это очень приблизительное разграничение, так как аналитизм и синтетика присутствуют и в авангардистских и классических типах текста, отмены, по определению, в рамках «культурного прошлого» быть не может по причине относительной непрерывности процесса: ведь разрыв классического авангарда с традицией в свое время был фикцией, видимостью: сдвигология А.Е. Крученых родилась из наблюдений над каламбурами в текстах А.С. Пушкина, а корнесловие В. Хлебникова — во многом под влиянием фольклора и фактов родства языков, находящих в нем реализацию.

Как верно отмечает Л.С. Рубинштейн, «проблематика авангарда не решается на уровне текста. Это заблуждение, что текст сам по себе может быть авангардным или неавангардным. Буквально один и тот же текст может быть и одним и другим в зависимости от мотивов его создания, от контекста его культурного бытования и, наконец, от авторской заявки.

lt;...gt; Авангардная проблематика реализуется в сложной системе отношений. Отношений между автором, текстом и адресатом. Текст в этих отношениях играет равнозначную, но не доминирующую роль» (254, с. 344). Постмодернизм и авангард то противопоставляют друг другу, то рассматривают через призму терминологических синонимов. И это показательно: четкой демаркационной линии нельзя провести ни между классическим и авангардистским типами текста, ни между постмодернистскими и авангардистскими. Дело в целой системе динамических признаков, способных нейтрализоваться в тех или иных видах текста: наиболее общие законы гармонии, как установлено, являются применимыми ко всем» типам текста.

Различие кроется не в текстах, а в «сознании» о текстах, если использовать термины феноменологии. Исследователями не раз отмечалась близость поэзии и феноменологии (Р. Ингарден, Г. Башляр). Суть этой близости — в интенциональности — предметной соотнесенности сознания. В поставангардистской практике, особенно в практике постмодерна, в качестве объекта рефлексии выступает уже не предмет («сознание о» предмете), который получает адеквацию с предметами реальной действительности (классический тип текста), а самостоятельные тексты, целые поэтические (художественные) системы, а также язык, разные его пласты (языки), предстающие в данном случае как текст (тексты) в широком (культурологическом) смысле этого слова. Дистанцированность от языка, оперирование различными художественными системами в структуре постмодернистского текста реализуется в возникновении «образа» языка, «образа» текста. Такую образность можно определить как эйдетическую «реальность» — языка и различного рода текстов, отрефлексированных автором и функционирующих уже в качестве самостоятельных единиц поэтического текста.

В результате мы имеем здесь дело с феноменологической установкой особого свойства: «явленность» предметов — вещь уже второстепенная, так как для постмодернистской практики характерно очищение слова от феноменальности — чувственного подобия действительности.

Интендируется концептуальная (когнитивная) сущность языка и различного рода текстов, которые, посредством сложной системы цитирования, сами приобретают предметный (в обобщенном смысле) характер, также концептуализируясь: конкретное содержание в них деформировано, децентрировано, подвергнуто разборке, демонтажу. В.Г. Кулаков пишет: «Модернистские и авангардистские тенденции в принципе общие, однородные... Грубо говоря, авангардистские формы и манеры появляются там, где анализ начинает преобладать над синтезом, где проблемы самого искусства становятся не менее, а то и более важными, чем, скажем, самовыражение или создание собственной мифологии. Авангард — и классический «пост» — важен прежде всего как остроаналитическое искусство, как предельное выражение художественной рефлексии по поводу языка искусства, позиции автора, фактуры материала и т.д.» (158, с. 62).

Л.С. Рубинштейн подчеркивает, что для постмодерниста текст — одновременно повод и следствие разговора, это оптимальная реализация диалогического сознания, где центр тяжести всегда где-то между автором, текстом и читателем, при этом «нетрадиционное художественное сознание представляется как диалогическое. Традиционное — как монологическое. (Я надеюсь, понятно, что речь идет о тенденциях, а не о наличии указанных типов сознания в чистом виде)» (254, с. 343). Отсюда противоположные тенденции в поэтической практике постмодерна. С одной стороны, компрессия текста, внешне ориентированного на классический тип (поэзия Д.А. Пригова, Т. Кибирова и др.), с другой стороны, желание лишить текст строгой линейности, изменить способы его письменной фиксации — расширение визуальных возможностей текста, внешняя его дискретность, которая выражается в пространственных представлениях текста (визуализация) — ветвящиеся тексты, напоминающие гирлянды и коллажи одновременно, тексты на карточках (каталоги).

Целостность текстов, внешне ориентированных на классический тип — это также целостность мнимая, отрефлексированная: текст внутренне дискретен, он полицитатен, причем в качестве цитат могут быть представлены как произведения (текст), так и фрагменты речевой деятельности, представляющей ту или иную картину мира, отличительные особенности языковой личности и даже языкового облика эпохи, например, социализма, через ее «языковой вкус».

«Что же здесь чужого? — пишет Д.А. Пригов. — Здесь все свое. Читатель может обнаружить знакомые слова (а где их не обнаружишь?), очень знакомые фразы (а кто их не употребляет?) и даже целые, где-то знакомые, отрывки (так для чего же они существуют?). Но они обитают сами по себе в своих собственных книгах. Я же имею дело с некими образами их, объемами налипшей на них жизни, вдохнутым и выдохнутым ими воздухом и временем» (240, с. 9).

В построении текстов постмодерна, как и авангарда, учитывается саморегуляция элементов, в данном случае она также отрефлексирована: тексты часто создаются как самоорганизующиеся языковые среды, в которых задается тот хаос, из которого рождается новый порядок. Визуализированные ветвящиеся тексты П. Митюшева реализуют взаимодействие различных видов контекстов — контекстов слова, цикла, текста, корпуса текстов, фрагментов текста. Листы с контекстами (реальными и потенциальными) располагаются на бумажных плоскостях различной формы, скрепленных в причудливые (часто наподобие живописного авангардистского полотна) конфигурации (объемное пространство).

«Конкретное значение слова, — пишет П. Митюшев, — определяется контекстом. Чтобы реализовать многозначность слова, можно дать ему сразу несколько контекстов... Реакция идет непосредственно между контекстами, вступающими во взаимодействие...» (209, с. 325). Такие тексты П. Митюшев называет «энциклопедией контекстов». Модель «ветвящегося текста» приводит к тому, что через каждые несколько слов читатель оказывается перед развилкой, свернув в объемном пространстве текста, он оказывается перед следующей. «Замыкание» (графическое) приводит к тому, что все возможные траектории оказываются сплетенными в жгут, конец у всех вариантов один. Модель текста «вирус» рассматривается как тип языковой эпидемии: заложенные в текст почти невидимые изъяны приводят, при «благоприятных» для них обстоятельствах, к полному разрушению текста-носителя и к формированию текста, не имеющего ничего общего с первоначальным. Постмодернистский текст при этом — рефлексия над изнанкой структуры классического типа текста — его визуализация, то есть в чистом виде эйдетической реальности этих текстов.

В текстах А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, а особенно А.А. Блока часто наблюдается взаимодействие слова одновременно с несколькими внутренними микроконтекстами. Такой пример приводит Д.Н. Шмелев в работе «Проблемы семантического анализа лексики» (1973): «Ударился затылком о родную, // Весеннюю, приветливую, землю» (А.А. Блок. «О смерти»). Д.Н. Шмелев указывает, что «было бы довольно трудно определить, в каком именно из выделяемых в словарях значений употребляется слово «земля» (313, с. 77). Можно уточнить некоторые контексты и значения: «ударился затылком» — значение ’почва’, «о родную» — ’родина’, «весеннюю, приветливую» — ’планета’. Таким образом, налицо потенции к ветвлению текста. Экспликация их и дала бы результаты, сходные с объемными контекстами П. Митюшева.

Наиболее радикальная визуализация рефлексии над языком и текстом представлена в «каталогах» Л.С. Рубинштейна. Рефлексия над предшествующими текстами, избыточное нагромождение цитат приводит к их «нейтрализации», за нагромождением текстов начинает угадываться жизнь, обнаруживаются «общие места», за которыми — общность судеб, обыденная ситуация, фиксирующаяся обыденным языком. Результат здесь противоположен компрессии. Это «разжижение» стиля: «Разжижение... стиля... ведет к умалению роли канона, демонстративному отказу от формализованной поэтики... Итог — после долгого и утомительного обращения к текстам «жизненным» — уличным, газетным и т.д. — наступает этап тасования карточек из лишенного стержня каталожного языка культуры или поэтического немотства, в коем «Весна, весна, весна и т.д.» Некрасова, «Хару, хару, хару (весна)» — Иссии Ютака, «My - му - му - му...» или «шшшшшшш...» оказываются лишь разными фазами культурной афазии, ставшей на сегодня знаком патологии не психиатрических больных, но общества. ...оно крайне любопытно как тип или отражение момента — момента чего? Может быть, самовозрастающего Логоса?.. И есть ли (нужен ли?) выход из черного квадрата?» (324, с. 4). Текст, расположенный на листе, все же в целом континуален, так как представляет некую художественную реальность. «Настоящая» реальность выключена из текстов Рубинштейна. Здесь царят клише — расхожие фразы: Мама мыла раму. Папа купил телевизор. Дул ветер.

14. Таня Чернова — дура.

16. Сергею Александровичу провели телефон.

46. Дул ветер.

50. Пошел дождь.

1987

Обратимся к самоинтерпретации текстов Рубинштейном: «Это предметная метафора моего понимания текста как объекта, а чтения как серьезного труда. Каждая карточка — это и объект, и универсальная единица ритма, выравнивающая любой речевой жест — от развернутого теоретического посыла до междометия, от сценической ремарки до обрыва телефонного разговора. Пачка карточек — это предмет, объем, это Не — книга, это детище «вне- гуттенберговского» существования словесной культуры. Чтение — это труд, игра и зрелище. Мне кажется, что аутентичный, то есть «объемный» вариант моего текста примерно так же соотнесен с плоским вариантом, как, скажем, оркестровая партитура с переложением одного или двух инструментов. Скорее всего, преувеличиваю. Но такую возможность желательно учитывать» (254, с. 346). Исчезает произведение, остается одна ситуация, которую следует домыслить — ситуация потенциально эстетическая, по Рубинштейну. «Смерть» автора становится «реальным фактом», так как это уже не произведение, а «инструментарий», «аналитический аппарат» (В.Г. Кулаков) для создания произведений. Но «аппарат» этот гармонизирован, приведен в готовность к потенциальному эстетическому воздействию.

Для поэтики и эстетики постмодерна сейчас привычное противопоставление «авангардист» — «традиционалист» оказывается неактуальным: «Делается общее дело, в котором важен только результат — художественное качество, художественный эффект» (158, с. 63). В то же самое время, как мы уже отмечали, постмодернисты все-таки стремятся к новому синтезу, новой упорядоченности, им тоскливо в системе «частиц», осколков нарратива. Вспомним тезис В.Я. Строчкова о том, что в авангард не заложена функция сборки, а постмодерну присущ «созидательный синтетический пафос» (275, с. 684). Если авангард, по мнению постмодернистов, «ироничен», то постмодерн «оптимистичен», пародиен, зол, но весел. Если авангардисты разбирали язык и тексты, то постмодернисты идут по следам этой разборки, читают ее и конструируют и классические, и авангардистские тексты на новом основании. Их рефлексия сродни стратегии деконструкции Ж. Деррида, его теории следа, который может обнаружить себя в отклонениях, умолчаниях, неявных и явных отходах от логоцентризма текста.

Тайное становится явным: изнаночные структурные элементы классического текста не только «заработали» во всю мощь, в постмодернистской практике они оказались еще и многопланово отрефлексированными — как имплицитно — в системе внутритекстовой организации, так и эксплицитно — во множестве «предуведомлений», пояснительных текстов, докладов постмодернистов, которые, при внутреннем стремлении к «подавлению артикуляции» в своих поэтических текстах (дискретность текста, пробелы, провалы, паузы, умолчания), так много и, главное, «складно» постмодернисты о них пишут, что с избытком заполняет позиции, связанные с фигурой умолчания. 

<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме Метапоэтика деконструкции. Постмодернизм:

  1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ
  2. "Деконструкция" метафизики
  3. ИНСТАВРАЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ
  4. Ницше и деконструкция (Деррида).
  5. ПОСТМОДЕРНИЗМ
  6. КРИТИКА "МОДЕРНА" И "ПОСТМОДЕРНИЗМ"
  7. ГЛАВА ПЯТАЯ Постмодернизм
  8. 6.8. Постмодернизм
  9. § 29. ПОСТМОДЕРНИЗМ
  10. Постмодернизм
  11. ПОСТМОДЕРНИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ КОМПАРАТИВИСТИКА
  12. ПОСТМОДЕРНИЗМ
  13. Диалогичность постмодернизма
  14. Технология постмодернизма
  15. "Перемещенный предмет" постмодернизма
  16. Пересоздание мира в постмодернизме
  17. Философская дискуссия и постмодернизм
  18. ФРАНЦУЗСКИЙ ПОСТМОДЕРНИЗМ