<<
>>

«Глубокие идеи» на службе филологии

  Мы уже обращали внимание на стремление ученых к интеграции гуманитарного и естественнонаучного знания. Интеграция осуществляется в научном познании в процессе регуляции и саморегуляции научных парадигм и реализуется в системе общенаучных методов и принципов исследования.

«Глубокие идеи» («deep truths») — теперь уже идиома в общенаучном знании, источник ее — философская рефлексия Н. Бора, выдающегося физика XX века. Как известно, Н. Бор стремился распространить некоторые принципы квантовой механики в системе общефилософского и гуманитарного знания с целью образования единого научного пространства — «единства знания». «Глубокие идеи» — это идеи «революционной» науки, которые в определенный период времени становятся краеугольным камнем научного мышления и меняют ход развития познания. Понятие научной революции обосновал Т. Кун (см.: 66), и основной вклад в философию науки Т. Куна многие ученые видят в том, что он привлек внимание к этому понятию и к тем проблемам, которые возникают в связи с анализом крупных концептуальных преобразований в науке. Как правило, «глубокие идеи» лежат в основе научного знания, заложенного еще античными философами, постоянно возобновляются все в новых и новых модификациях, присутствуют одновременно в различных парадигмах одной эпистемологической реальности, входя в связную структуру идей разных периодов времени. При этом за «глубокими идеями» в разное время сохраняется инвариантное концептуальное содержание.
В лекциях в Массачусетском технологическом институте М. Вартофский обосновал точку зрения, согласно которой внешние репрезентации основываются на первичной базовой деятельности по производству и воспроизводству жизни вида и являются предпосылкой для так называемых внутренних репрезентаций, то есть рефлексивной деятельности воображения, мышления, сознательного целеполагания, которые «представляют собой эволюционизирующие особенности человеческого познания» (31, с. 9). Важно подчеркнуть обнаруженное М. Вартофским единство в эволюционизировании форм репрезентации: научные теории, живопись, литература, по мнению Вартофского, «берут свое начало в формах репрезентаций, возникших одновременно с нашей первичной производственной, социальной и языковой практикой» (там же). Таким образом, в их основе лежит некая глубинная модель, или, как бы мы сказали, глубинный стереотип. По Вартофскому, сделанная вещь, в том числе и художественное творение, саморепрезентирует метод. Литература, как и другие виды искусства, — один из видов «когнитивного присвоения мира» (там же, с. 8). Понимая артефакты широко, в соответствии с аристотелевской традицией, то есть как все то, что создается людьми «путем преобразования природы и самих себя», М. Вартофский считает, что в число артефактов входят и формы социальной организации и взаимодействия, и язык, и формы технологии, и навыки труда. «Производство артефактов с целью их использования является одновременно и производством репрезентаций в том смысле, что артефакты не только находят свое применение в нашей деятельности, но и отражают, представляют, репрезентируют те формы деятельности, в которых они производятся или применяются. Так, результатом изготовления топоров и копий явилась не только возможность рубить и охотиться: в них одновременно репрезентированы и методы их производства (выделено нами.
— КШ, ДП.), и сами процессы рубки дров и охоты на животных как формы деятельности» (там же, с. 9). Таким образом, искусство, и в частности, поэзия саморепрезентирует методы своего исследования.
По-иному интерпретируя знание, общие принципы науки, Дж. Холтон выдвинул идею тематического анализа. «Во многих (возможно, в большинстве прошлых и настоящих понятиях, методах, утверждениях и гипотезах науки имеются элементы, которые функционируют в качестве тем, ограничивающих или мотивирующих индивидуальные действия, а иногда направляющих (нормализующих) или поляризующих научные сообщества» (120, с. 29).
Повторяемость, корреляции «тем», идей — очень важное явление в процессе функционирования научного знания. А. Эйнштейн подчеркивал, что «наука — это попытка привести хаотическое многообразие нашего чувственного опыта в соответствие с некоторой единой системой мышления» (135, с. 67). «Что значит, в сущности, «думать»? — писал А. Эйнштейн. — Когда при восприятии ощущений, идущих от органов чувств, в воображении всплывают картины-воспоминания, то это еще не значит «думать». Когда эти картины становятся в ряд, каждый член которого пробуждает следующий, то и это еще не есть мышление. Но когда отдельная картина встречается во многих таких рядах, то она, в силу своего повторения, начинает служить упорядочивающим элементом для таких рядов, благодаря тому, что она связывает ряды, сами по себе лишенные связи. Такой элемент становится орудием, становится понятием» (там же, с. 132—133). Существенно замечание А. Эйнштейна о том, что теория производит тем большее впечатление, чем проще ее предпосылки, чем разнообразнее предметы, которые она связывает, и чем шире область ее применения (там же, с. 143). Тогда «расширение системы порой не только восстанавливает порядок внутри соответствующей области знаний, но еще и раскрывает аналогии в других областях» (28, с. 481).
Здесь пойдет речь о некоторых общенаучных принципах, которые, как думается, в наибольшей степени соответствуют исследованию художественного текста и его гармонии как основной приметы его красоты, а значит, совершенства, художественности. При этом они репрезентируются самими произведениями, входя в эпистемологическую реальность своего времени.
Важно заметить, что красота как эвристический принцип является важной не только в искусстве, но и в науке, и в дальнейшем, по мнению исследователей, эвристичность его будет все более и более востребована. Несмотря на кажущуюся субъективность понятия красоты, оно редко вызывает разногласия в оценках. Так, под красотой теории понимается установление неожиданных связей между разнородными явлениями, богатство и значительность заключений при минимальном числе правдоподобных предположений, остроумие аргументации. В физике это симметрия законов природы, причем под симметрией понимается «неизменность явлений и описывающих их уравнений при каких-либо преобразованиях» (76, с. 7).
Как видим, здесь речь идет об инвариантности-вариативности. В статье «Физика и философия» (1990) в разделе о красоте как эвристическом принципе А.Б. Мигдал связывает принцип симметрии с принципом относительности; говоря о том, что теория относительности возникла из глубочайшего пересмотра понятий времени и пространства, Мигдал отмечает, что «завершенную красоту теория приобретает, если воспринимать ее как следствие симметрии природы относительно поворотов в четырехмерном пространстве, где четвертая координата — время» (там же, с. 8). Ученые, в том числе и Мигдал, говорят о принципе дополнительности, согласно которому некоторые понятия несовместимы и должны восприниматься как дополняющие друг друга. Идея дополнительности сделала вероятностную интерпретацию не только естественной, но и необходимой. Важно, что красота теории в современной физике имеет почти определяющее значение и в то же время, напоминают ученые, не стоит полагаться на интуитивные представления. «Красота» должна быть методологически и теоретически серьезно подкреплена (там же, с. 11).
Одна из философских теорий, претендующих на универсальность в XX веке, — феноменология. Э. Гуссерль писал: «Феноменология означает новый, дескриптивный философский метод, на основе которого в конце прошлого столетия была создана: 1) априорная психологическая наука, способная обеспечить единственно верную надежную основу, на которой может быть построена строгая эмпирическая психология; 2) универсальная философия, которая может снабдить нас инструментарием для систематического пересмотра всех наук» (44, с. 12). Э. Гуссерль считал, что феноменологическая психология, будучи сравнительно и совершенно новой в той мере, в какой она пользуется интенциональным анализом, открыта для любой из позитивных наук. От тех, кто обучился ее методу, требуется лишь постоянное использование возможно более строгим образом ее формального механизма редукции и анализа для раскрытия трансцендентальных феноменов. «Трансцендентальная проблема, — по Гуссерлю, — есть эйдетическая проблема. Мой психологический опыт, восприятие, воображение и т.п. остаются по форме и по содержанию тем, чем они были, но я рассматриваю теперь их в качестве «структур», поскольку непосредственно сталкиваюсь с предельными структурами сознания» (там же, с. 16—18).
С феноменологией связана герменевтика, а также разрабатываемая в рамках данной парадигмы стратегия деконструкции, которая позволяет конкретизировать некоторые этапы феноменологического анализа. Переключение с анализа элементов центрации на децентрацию, изнаночные элементы («неструктурное в структуре») — практическая заслуга 3. Фрейда, который обратился к подсознанию, проанализировал то, что оказывается обычно за пределами исследования. Внимание к тому, что было маргинальным, а теперь рассматривается в связи со структурным, центрирующим любую систему, в единстве с ним, стало основой постструктурализма, философии «на краях», философии постмодерна.
Дать обоснование децентрации и деконструкции в исследовании неструктурного в структуре наиболее полно смог Ж. Деррида. Мы обращаемся к этой стратегии в целях анализа художественного текста, с тем чтобы внутреннее, тайное, моменты самоорганизации в тексте стали явными («умудренным неведением», по Н. Кузанскому). «Витгенштейн в своей работе «О достоверности» выявил впечатляющую систему предпосылок, которые не доказываются и вместе с тем образуют своеобразные «стержни», вокруг которых вращаются наши решения или сомнения. После Фрейда сфера умалчиваемого и невыразимого предстала как грандиозный подводный архипелаг бессознательного, и психоаналитические стратегии его прочтения также были востребованы в философии. Деконструкция продолжает этот жест, указывающий на отсутствующее, которое она понимает также как некое письмо, хотя и ненаписанное. Письмо создается «двумя руками», одна из которых стирает и выскабливает... Деконструировать философию, — пишет Деррида, — будет значить тогда продумать структурированную генеалогию ее концептов самым последовательным, самым вдумчивым образом, но в то же время, от некоторого извне, для нее неустановимого, не поддающегося именованию, выявить то, что эта история могла скрывать или воспрещать, делать себя историей через это вытеснение, иногда корыстное» (73, с. 27).
Установление глубинного характера названных принципов связано с тем, что в тексте имеет место мимесис не только как воспроизведение действительности, но и как воспроизведение универсальных отношений порядка и способов гармонизации. Гармонические принципы — некие стереотипы — это априорные идеи, вневременные схемы, основания, они проявляются лишь в творчески оформленном материале в качестве регулирующих принципов его формирования. Сами же принципы в дифференциации не зависят от конкретного материала, в котором они реализуются: они имеют общие черты во всех искусствах и творчестве, которое обнаруживает тенденции к красоте и совершенству. Признаки, по которым коррелируют названные принципы в искусстве и научном познании, являются константами, которые входят в объем их понятия в разных областях знания. Они, как правило, коррелируют с гуманитарным знанием, а более всего с искусством, чаще поэзией, на основании критерия красоты — красоты логических построений, с одной стороны, с другой, красоты самого произведения искусства. Литература и в особенности поэзия здесь занимают особое место. Поэзия, по мнению философов, в частности, М. Хайдеггера, призвана явить собой сущность искусства (117).
Итак, речь пойдет о системе принципов и методов, характеризующихся как «глубокие идеи» и отвечающих критерию красоты и гармонии. Эти хорошо отработанные в науке принципы и методы относятся не к эмпирическому («объективному») уровню описания, а к более высокому языковому уровню — метаконтекстного языка, который диктует условия применимости частных объектных языков. Другими словами, эмпирическое содержание высказываний о гармонии зависит от различных контекстов. При таком рассмотрении названные принципы имеют силу не только по отношению к точным, но и гуманитарным наукам. Отсюда — диалог в области знаний, обладающих разным категориальным аппаратом, но в некоторых, наиболее общих точках использующих одни и те же понятия на основании

критерия совершенства и красоты. Такого рода исследования относятся к области метанаучных изысканий (84, с. 138), а метакатегорией, объединяющей противоположные области, служит категория гармонии, являющаяся наиболее явной приметой прекрасного, красоты.
На основании этого критерия мы выделили две системные триады принципов и методов исследования, позволяющие определить аналитические и синтетические тенденции в художественном тексте. Триада анализа: принцип относительности, феноменологический метод, стратегия деконструкции — позволяет определить аналитические тенденции в гармонической организации текста. Триада синтеза: принцип относительности, симметрии, дополнительности — позволяет обнаруживать синтетические тенденции в организации текста.
Постоянным оказывается принцип относительности, так как объектом рефлексии является текст как гармоническое целое, обладающее собственными пространственновременными показателями, а также функционирующее в реальном пространстве-времени. Точкой отсчета служит язык как некая сущность, особый культурный феномен, который, с одной стороны, находится во власти человека, концентрируя в себе все его деяния, с другой, оказывает влияние на него, в том числе и на художника, который творит новый возможный мир — воображаемый мир. Рассмотрим названные принципы. 
<< | >>
Источник: Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие. 2011

Еще по теме «Глубокие идеи» на службе филологии:

  1. 2. Филология и лингвистика.
  2. Глубокое удовлетворение
  3. ГОМЕР И КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ
  4. Глубокий подтекст
  5. Штайн К.Э., Петренко Д.И.. Филология: История. Методология. Современные проблемы. Учебное пособие, 2011
  6. ЭГЕЙСКИЙ МИР В ГЛУБОКОЙ ДРЕВНОСТИ
  7. ПРОБЛЕМА ТЕКСТА В ЛИНГВИСТИКЕ, ФИЛОЛОГИИ И ДРУГИХ ГУМАНИТАРНЫХ НАУКАХ
  8. Осадки на дне глубокого моря
  9. § 4. Судоустройство и судопроизводство России в 1711-1716 гг. Учреждение фискальской службы. Законы 1713-1715 гг. об особом порядке судопроизводства по делам о преступлениях против интересов службы
  10. Нина Мечковская Кирилло-мефодиевское наследство в филологии ЗТашя ОН/гойоха и библейская герменевтика Франтишка Скорины
  11. Зимние квартиры в районе Проскурова. Переброска гвардии в окрестности Режицы. Стоянка у станции Люцын. Сформирование полковой конно-пулеметной команды. Назначение нового командира полка. Переход в район Глубокого.
  12. 13.7.3 Служба судебных приставов РФ
  13. 3.7. Служба медицины катастроф
  14. Эволюция советских разведывательных служб
  15. НА СЛУЖБЕ У БОЛЬШЕВИКОВ