<<
>>

Реконструктивная парадигма

Проявившиеся почти одновременно склонности социологии к свободной снекулятш юсти и формулированию номотетиче- ских гипотез свидетельствовали, как известно, о ее изначальной неразрыБност'и ? ^ дamp;йитарным и природным знанием, описательными и объягчй?ель№Мп1 методологиями, историческим и логическим методом, д.ачестЬеНИчми и количественные показателями и т.

д. Прар-оподобьгс+ь, Ьидимая адекватность сущему и оригинал!. lt;ость

за

взглядов на социум, основанных большей частью на ; ivhmx представлениях исследователя, оказывались tic мснсс приложимыми к анализу действительности, чем ригористичные в отношении требования объективности выкладки аналитико-эмпиричсскою направления. Уже в начале века, »'Огда критическое состояние классической рациональной науки резко обозначилось на фоне культурного анти* рационального эпатажа вообще, сложившийся социологический менталитет также был поколеблен в своих основах, подвергнут реструктурации по критериям уместности. Едва ли не первым и продолжающимся ныне такого рода движением явилось стремление к однозначной самоидентификации социологии в семье научного знания, ее обособлению от естественных наук и их методологии, принципиально, как казалось, иекоррелирусмой с методологией гуманитарного видения мира.

Общепринято: естественнонаучные явления предстают перед нами некоторыми независимыми феноменами, «ничейными фактами», — в удачной метафоре Ф. Знанецкого. Исследователь вправе предположить, что «сам он ? ходе исследования является идеилььым познающим субъектом, действует как совершенный надындивидуальный наблюдатель и мыслител , т. е. его индивидуальность не играет никакой роли в процессе познания и не обусловливает его ощущений, переживаний и умозаключений. Сам он также старается быть свободным от всего личного и «субъективного» в сфере своих познавательных действий и стремится к абсолютной объективности как к идеалу«.

В гуманитарном исследовании подобный идеал недостижим, а субъект -объектные отношения ь процессе познан и я непременно отягощаются фактором субъективности, «человеческим коэффициентом» (слова Знанецкого). Факты культуры, предъявленные нам в любом материале, ветхом листе бумаги, граните или мимолетном образе, возникшем и тут же у»асшем на экране видео, — всегда чье-то запечатленное сознание. «Мы, — продолжает Знанецкий, — почти у истоков современной социологии вполне определенно представляя себе те фундаментальные различия гносеологических процедур, которые позже послужили критерием автономности и несводимости друг к другу ведущих социологических направлений, воссоздаем эти объекты и деятельность по историческим источникам и памятникам такими, какими, по нашему к ению, они существовали в сознании тех или иных личностей в прошлые эпохи, или так, как они сознательно осуществлялись» \ Гуманитарий не претендует на роль обладателя абсолютным знанием, vo выполняет предназначение реннтерпретато- ра рассказанных однажды событий или толкователя явлений,'порождаемых непосредственно в понимании реальности.

Однако, по мысли Знанецкого, всеми способами он должен стремиться преодолеть собственную зависимость от лично»tgt; опыта с тем, чтобы результаты его занятий могли бы способствовать ооъективно- научному тхггижению социального мира, проникновению в тайны и законы его существования и трансформаций. Основанием к обобщению в конечном счете остаются эмпирические данные, надежным образом собранный фактаж, а показатели «человеческого коэффициента» рассматриваются скорее как поправка к поддающимся верификации суждениям. Таким образом, ориентиры естественнонаучного исследования не отвергаются, но ретушируются индивидуальным почерком наблюдателя. Позже Знанецкий безоговорочно размещает социологию среди гуманитарных дисциплин. Более того, он настаивает на статусе социологии как интегративном знании

о              символической культуре и ' ультуре социального действия со столь определенной ка.егоричностью , что позволяет своим научным биографам и последователям квалифицировать модификацию его позиgt; ции как «переход от раннгго социологического нзоляционнзма тридцатых годов к своеобразно* у империализму, выражающемуся в признании социологии за основную науку о культуре, т.

е. о всевозможных культуральных системах, которые в этом случае могут трактоваться с наивысшей степенью тщательности» .

Определяя состояние знания о культуре, социология тем не менее не чужда контактов с частными гуманитарными науками и целыми разделами гественнонаучных представлений о человеке — биоло- гиче'кими, демографическими и т. д., однако преимущественно в виде направленности на достижения последних, но не на культивируемый ими метод познания 7. Видимо, перед нами тот тип научного мышления, где мера субъективного и объективного устанавливается со ссылкой ча личность исследователя и велжгшу «чgt; ловеческого коэффициента», как бы фиксируя возможность сосуществования отстраненного наблюдения и рефлексии по поводу сознательного производства индивидами социетального пространства, включая непосредственное вовлечение самого интерпретатора в подобное творчество. Другие типы научного мышления манифестируют, пожалуй, большую прозрачность выводов о неразрешимости задачи методологического баланса н большее тяготение к Парадигмам-полосам в качестве эталоноз релевантного метода. Разнонаправ- ленность двух самых мощных ветвей древа социологической науки — позитивизма и феноменологии — в конце концов иллюст» рирует именно эту дилемму.

Понимающие доктрины тем или иным образом ориентированы на постижении целокупностй жизненного мира индивидов вопреки его значительной стратифицированности и раздробленности. В процессе понимания текст, культура, традиция, -- все то, что поддается социологическому осмыслению, могут быть истолкованы как бы «изнутри» их значений и символов, так как интерпретатор способен на акт понимания лишь г ситуации присутствия в познаваемом объекте. Понимание есть ингерсубьектив! зе дьи: ение:. ло треб^с. особого '•ода «диалоги- ческей встречи», «слияния горизонтов» (Гадамер) интерпретатора и нн-

дерлретируемого, представленного чередой символических проявлений* Их распознавание зависит от того, сумеет ли интерпретатор спроецировать собственные представления (как, впрочем, переживания и предрассудки) на участников тех событий, которые попадают в фокус его внимания как исторические или совоеменные личности, общности и культуры.

Контуры горизонтов понимающего и понимаемого (автора или ак- ' тора) совпадают лишь частично, так, что поле значений, возделываемое интерпретатором, не может полностью покрыть поле значений, объек- тивированных в тексте. Эффект удавшихся наложений характеризуется некоторой интерферентностью, ведущей к более высокому уровню ; обобщенности суждений об исследуемом Только путем вживания в объекты через преодоление моментов сомнения и открытость смысловому и экспрессивному воздействию те^ другие, создающие социальную реальность н культуру, могут быть поняты как субъечты'партнеры, а сама социальная реальность н культура — как вполне проницаемые объемы и ощутимые свойства или, согласно установке интеллектуальной герменевтики, — умопостигаемые структуры и С1 13И. Между ин-‘ ’ терлретатором и традицией устанавливается непрерывное ком- ыуницирование. Проникаясь е значением, .’чтерпретатор как-будто присваивает традицию, превращает ее в собственность, весомую часть ценностной наличности или ценностного ресурса, которыми способен поделиться с готовым к пониманию последователем. В этом смысле, по словам Хабермаса, подтверждающим мысли Гадамсра, «интерпретатор — такая же фабрика традиции, как и се объект» .

Развернутое обсуждение данной позиции 9 служит лишь контекстом, в который погружено достаточно отчетливое представление о механизмах, трансмиссии традиции от одного поколения к другому. Попытки запечатлеть движущие пружины этих механизмов, причинную обусловленность их воспроизводства в различных культуральных образованиях со стороны понимающего, а следовательно — и участвующего в них исследователя, довольно часто оказываются куда более успешным.I в сравнении с попытками прочитать и оценить традицию по некотооому независимому критерию, показателям валидности, формализованного анализа, надежности измерения или скрупулезного этнографического рассказа. Выявление тенденций и особенностей социальных и культурных процессов, в том числе массовой коммуникации, полаг гмое в течение длительного времени за доминантную задачу социологической науки, — фактически не что иное, как описание внешних (пусть даже скрытых от наблюдателя) для социального макромира структур, т.

е. в определенной мере производных от еще непознанных его глубинных оснований.

Тем не менее редукция к частностям повседневности не является % общем чем-то существенно противоположным по результатам познания, ибо своди гея к феноменологическому описанию социального микромира, где требование постичь механизмы межличностной ком-

муникации не выдвигается безоговорочно и ультимативна Движимые неудовлетворенностью и нежеланием смириться с утратой знания о деталях социальной жизни в угоду минимизации вероятностной ошибки, с которой количественные характеристики искусственно отобранной общности приписываются целому, а обнаруженные в ее пространстве направления мобильности экстраполируются на более обширные социальные области, различные версии понимающе»'; социологии не всегда оказываются в состоянии выполнить объяснительную процедуру, открывающую правила и фундаментальные основания конституирования объекта. Такое удается немногим, подобно тому, как то случается в литературе, склонной к стилю описания. Большей частью внесюжетное, кажущееся почти случайным, но восхитительно прекрасным перечисление, точнее, поочередное называние фрагментов человеческого бытия, синтезирующее в сознании читателя всево.можные образы универсума, далеко не всегда ставит его лицом к лицу с внезапно открываемым Законом, что, тем не менее, совеошают с нами иногда Генри Миллер или Набоков.

При всей условности подобной ссылки обращение к литературе небесполезно. Искусство, как извест но, способно явным образом представить тс латентные изменения в структуре и модусе осмысления дейс чительности, которые происходят в сознании индивидов и в их культурах. Способы и векторы движения научной мысли в переходные для фундаментальных научных парадигм периоды могут показаться завуалированными. В литературе же от таланта ли проницательности и дал; чоэоркости, от большей ли, чем в н..уке, использующей обыденный язык преимущественно как метаструктуру профессионального, близости к лингвистическим истокам, или от того, что единственным мерилом права на бездоказательные догадки вступает художественный вкус, похожие инновации заявляют о себе более шумно и несдержанно, порой на грани надрыва или прозрения.

То, что литература переживает в присутствии публики, чуть раньше, позже или одновременно осваивается и наукой, тем более гуманитарной 10. Поиски способа как сцепить воедино комочки разъятого мира, восстановить иммунитет' фатально дискретного сознания, не смущаясь подчас грубости соединительных швов или нескрываемой ангажированности участников в виртуозную интеллектуальную игру, отличают сегодня, пожалуй, любые языковые формы мышления: от художественны* до научных.

Социология и социальная философия не составляют исключения. Потребность отыскать первопричины постоянного воспроизводства социального мира, который, казалось бы, готов распасться на наших главах, утратив привычный ритм пульсации под тяжестью возрастающего сош гльнгго разнообразия, стимулирует дознание связующих его субстанций. «Лиг зисти». «кие ..оворотн* известны'' социальных теорий, апелляция видных умов к языку и коммуникации при его

и опосредовании могут быть поняты и в этом ключе так;.*е. «Язык, — у Гадамера, с которым в этом отношении согласен Хабермас, чьи разуты в последнее время чаще всего связываются со взятой в кавычки метафорой , — не является только лишь объектом исследования в наших руках, он — резервуар традиции и медиум, в котором и посредством которого мы существуем» .

Определение массовой коммуникации как особого состояния общества, где каждый потенциально вступает в интеракцию со всеми путем языкового общения с полномочными субъектами-представите- лями этой абстрактной общности, институализированным или стихийным образом делегировавшей их в качестве таковых, или же как атрибута социетальностм, предполагает, "то исследование этой области будет направлено на выяснение общего и частного, деталей и целого.

Было бы непростительной поспешностью утверждать, будто характеристики экстенсивности и интенсивности данного состояния, присущие различным общественным системам (от организованного человечества до сравнительно небольших по объем., образований), потеряли интерес для исследователя. Знание тенденций изменения этого состояния вглубь и вши. ь в сопоставг^нмн с показателями из прошлого или выраженными в цифрах представлениями о некоей допустимой полезности, крайне необходимо для составления социальных прогнозов.

Тем не менее описать некоторое состояние нанлучшим образом означало бы прежде всего не только всесторонне изучить его существенны с и несущественные проявления, но и понять его суп, и предназначение. Понимание массовой коммуникации как вжиршие в традицию коммуницировать, свойственную культуре, принесло бы сведения об особенностях се бытования, трансмиссии сквозь поколения, но необязательно — знание о причинах, побуждающих вовлеченных в эту трансмиссию субъектив к социальному действию. Чтобы рационально осмыслить правила массовой коммуникации, необходимо отстранение от традиции, выход за ее очертания — прежде всего в область идеологии, политики, власти, довлеющих на культуральные структуры и обыденность, или объединенных, как у Хабермаса, в колонизирующую жизненный мир индивидов систему. Проблемы с герменевтическим пониманием для него очевидны и усматриваются в преувеличении «права» традиции за счет рефлексии, способной отвергнуть догматическую установку. Авторитет, внушаемый интернализованной традицией, и знания, добытые рефлективным путем, «не конвергчруются». «Рефлексия взывает к референтной системе, которая выходит за пределы традиции как таковой: только после этого традиция может быть подвергнута критике» . Для Хабермаса, продолжающего развивать критическое направление социальной философии, последнее замечание весьма значительно как некий ценностный выбор научного изыскания. Но и вне сголь опре- делеино сформулированной задачи требование познать состояние общества предполагает постижение того способа, каким оио, это состояние, синтезируется в данность. Необходима, видимо, реконструкция его глубинных оснований или условий, следуя котором массовая коммуникация вообще осуществляется.

Какова же процедура такой реконструкции и чем она отличается от принятой в социологии интерпретации данных, полученных в ходе опроса, наблюдения, анализа документов м типологизированных по специальным методикам? Хабермас, занимаясь этими проблемами в контексте лингвистики, уточняет, что речь идет о рациональной реконструкции понятий, критс иев и схем сознания «компетентных», т. е. по меньшей мере способных производить грамматически правильные высказывания, говорящих субъектов, но не лингвистического введения, на замеры которого направлена социолингвистика и близкие к ней дисциплины. Цел.* же универсальной прагматики, как он именует предлагаемую гносеологическую процедуру, состоит в том, чтобы идентифицировать и реконструировать универсальные условия возможного понимания или коммуникации 14. За рациональной реконструкцией, ориентированной иа экспликацию значений и анализ предпосылок, стоит приниципиально иная методологическая установка по сравнению с задачами интепрстациониой деятельности исследователя на стадии выводов о тенденциях развития социального мира и культуры. Реконструктивные процедуры не свойственны наукам помологического типа. Скорее они харатекризуют те научные отрасли, которые систематически реконструируют интуитивное, пре- теоретическое знание компетентных субьектов-участников “. Таким образом, реконструкция движется от традиционно определяемого герменевтикой понимания, основана' на нем и в конечном счете пониманием же и является, однако в этом случае оно разъясняется иначе.

Фундаментальные различия между эмпирико-аналитическими, к которым большей частью принадлежат современные течения в социологии, и реконструктивными науками Хабермас связывает прежде всего с двумя типами 01 .ата: сенсорным опытом, или наблюдением, и коммуникативным опытом, или 1 вниманием. Если наблюдение направлено на чувственно воспринимаемые предметы и события н соотносится с реальностью непосредственно, то понимание направлено на значение выск^ывания, т. е. на симв. лическое выражение реальности, соотносясь с ней опосредованным образом, как бы проникая сквозь сознание творца или обладателя репрезентирующего ее символа. Наблюдатель — одинокая фигура, даже если его концепции разделяются научном сообществом. Интерпретатор, напротив, будучи наедине с ^кстом, устанавливает пнтерсубъективные взаимоотношение с дру» ими. Его г мдиалгчая и ультура. ,ная ангажированность и способствует, и препятствует этому одновременно, однако ИЗ Такого противоборства возникает надежда подлинного включ ния в опыт индивидуальной судьбы другого или практику традиции 16.

Коль скоро указать на все тонкости отличий наблюдателя от интерпретатора в их взаимоотношениях с объективной действительностью довольно сложно ,7. то имеет смысл углубить экспликацию этих понятий посредством ввода в обо^ют еще одной бинарной конструкции: описание versus объяснения. В итоге концептуализирующие цепочки рассматриваемых методологических установок окажутся таковыми:

  1. чувственно воспринимаемая реальность — наблюдение — описание;
  2. символически реконструированная реальность — понимание — объяснение.

В социологической культуре нс считается большой погрешностью синонимическое использование вербальных выражений этих понятий, замена одного другим с целью наиболее удачной формулировки или литературной редакции текста. Тем самым как бы через профессиональный язык выражается неудовлетворенность употреблением одного из них в качестве единственно возможного. Здесь же все понятия имеют достаточно стрlt; не дефиниции. Описанию подлежат феномены объективной реальности; объяснению (в смысле интерпретации, экспликации) — значения символического выражения реальности и то, как данные выражения возникают. Это не исключает причинного описания в том варианте, когда описываемый феномен нуждается в объяснении. Если же неясным и туманным оказывается значение символического образования, в качестве независимого аналитического шага требуется экспликация.

Описание и объяснение возможны на различных уровнях. Первое может быть более или менее общим, второе — достигающим знания

о              более или менее глубинных структурах. Начальный уровень экспликации состоит в постижении семантического содержания символа (познание того, «что» в нем присутствует); последующий — в выявлении интуитивных правил его создания (как это «что» синтезируется/, чем собственно и представляется «рациональная реконструкция генеративных структур, лежащи. в основе производства символических образований» , т. е. в основе коммуникации, или точнее, действий, подразумевающих ее возможность.

В изучении массовой koi лун и ка ци и как особого состояния общества подобная реконструктивная процедура оказалась бы куда более релевантной, чем какая-либо иная, поскольку служит задаче не только и не столько его оп"сать, сколько идентифицировать условия, при которых оно достижимо^ либо выявить предпосылки, изначально препятствующие этой еннтезацни и принципиально не допускающие се завершения. Социология массового сознания и культуры в отличие, скажем, от социологии поведения индивидов и групп в различных сегментах социетальности могла бы достаточно успешно Обращаться

к процедуре реконструктивного понимания. Таким образом, массовая коммуникация, не возникающая вне символической реконструкции реальности «компетентными» (здесь: адекватно участвующими, т. е. не причиняющими смертельного ущерба ни себе, ни партнеру) субъектами, может являться сферой развертывания реконструктивной социологической парадигмы. Это предполагает, во-первых, исследование содержания массовой коммуникации как ситуации массового обмена интерпретационными версиями о мире, во-вторых, обнаружение правил и условий, при которых такое содержание может быть сформировано.

<< | >>
Источник: Костенко Н.В.. Ценности и символы массовой коммуникации. 1993

Еще по теме Реконструктивная парадигма:

  1. Глава 9. Парадигмы и дихотомии в психологии
  2. 1.2. Парадигмы социологической теории
  3. Часть II ПАРАДИГМУ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В ПРОБЛЕМНОЙ СИТУАЦИИ
  4. Морфологическая и динамическая парадигмы
  5. Фундаментальная парадигма Просвещения
  6. РАЗДЕЛ III ФОРМЫ И ПАРАДИГМЫ СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
  7. Новые парадигмы и концепции региона
  8. 2.Парадигмы творчества в искусстве.
  9. Каузальность в классической и неклассических парадигмах
  10. СМЕНА ПАРАДИГМ В ЭКОЛОГИИ
  11. Границы применимости парадигмы консолидации
  12. Естественно-научная и гуманитарная парадигмы
  13. Понятия парадигмы и научной революции по Т. Куну