<<
>>

Операциональный контекст

Типы взаимодействия ценностей и символов в массовой коммуникации не могут не влиять на своеобразие текстов. Б исследованиях динамики ценностных представлений, изменений в культуре и ее трансформаций в новые состояния, отсутствие ссылок на это влияние оставляет впечатление чрезмерной умозрительности выводов или их неточности.

Как мы полагаем, типы взаимодействия опосредует комплекс факторов. Среди них, несомненно, группа социальных детерминант, которые, преобразуя лежащие в их основе экономические, политически и собственно социальные составляющие, открываются нам в виде некоей результирующей, измеряемой показателями стабильности или нестабильности общественного порядку К критерию «стабильность» мы апеллируем лишь для того, чтобы самым общим образом о. ределить социальный аспект ситуации, обозначенной как разъем ценностно-символической реальности. Кроме того, типы взаимодействия ценностей и символов зависимы от переменных общекультурного фонда, движения стилей письма и парадигм искусства. Технологический и технический прогресс, сопровождающий массовую коммуникацию и разворачивающий спектр возможностей производства знаковых конструкций, также заметно влш. „т на то, какой из типов взаимосвязи ценностей и символов в изучаемую эпоху или временной интервал будет преобладать.

Все эти факторы, представляющие, воздействие на массовую коммуникацию социальных феноменов более широкого класса — социума, культуры, комби1 лцию фундаментальных и уникальных черт ее самой, тенденции развития сопутствующих отраслей, сказываются на ценностном сознании социальной среды и присущих ей способах символического обмена. Перемещение взгляда на операциональный контекст или уровень взаимодействия ценностей и символов, в пределах которого только то и возможно реконструировать детали регламента ценностного присутствия в тексте, с обязательностью предполагает гипотезу о типах данной взаимосвязи.

Поскольку состояни“ массовой коммуникации конституируется стратегическим действием, запускающим механизмы идентификации и самоидентификации индивидов в ценностных континуумах, в ней не содержится ничего такого, что положительно не коррелировало бы с наличной культурой. Любые инновационные движения в массовой коммуникации, мыслймые поначал^ контркультурными явлениями, в конечном счете получают аргум?н~ 1цию как параллели культурных доминант, но не абсолютные противоположности. Именно об этом свидетельствуют исследования так называемых альтерната-шх источников информации, будь то независимая американская пресса ан; «ргра/нда или отечественные неформальные издания". Культура санкционирует массовую комму икацию, н. это во; "е не означает, что их ценностные пространства идентичны. Массовая коммуникация осваивает лишь фра! мент ценностной рсальг-хти, с которой соотносится социальная среда. Однако в ходе стратегического действия социального субъекта коммуникации данному фрагменту как бы приписывается значение целого. Трудно сказат:, насколько уместна здесь метафора «зеркала», к которой довольно часто обращаются адепты различных (в том числе принципиально) моделей массовой коммуникации . Масс медиа не создают «новой» ценностной реальности (что, например, допустимо в отношении фактологической материи), они воспроизводят один из ее рафинированных вариантов.

Как же осуществляется это воспроизводство? Оно-покоится на

  • стратегичс жом действии социального субъекта, вовлеченного в орбиту массовой коммуникации. Было бы неверным говорить о жесткой за данности ценностных каталогов, их всецелой подчиненности целерациональному акту. Существует достаточная степень свободы свершения последнего, что не исключает ощутимого давления случайности. Стихийность, хаотичность круговоротов знаний, ценностей и символов, препятствующая репрезентативному отбору культурных единиц для публичного пролонгированного дискурса, по мнению Моля, — одна из ведущих характеристик массовой коммуникации, правило, согласно которому складывается информационная и пропагандистская мозаика27.
    При всей правдоподобности этой концепции, весьма тонко улавливающей особенности коммуникативной стихий современной культуры, уместнее все же утверждать, что случайность скорее характеризует меру свободы или власть ограничителей, вступающих в силу как оформители контекста стратегического действия или как показатели того, насколько умело распоряжается коммуникатор культурным ресу; сом. Таким образом, фрагмент ценностной реальности, представляемый массовой коммуникацией в качестве полноправного заместителя целого, воспроизводится стратегическим действием социального субъекта, помноженным на случайность выборки ценностных элементов.

Однако и стихийный фактор формирования ценностных и символических каталогов некоторым образом регулируется. Каталоги насыщаются теми именами, которые находятся на поверхности, но не в толще ценностной реальности, очевидны в данный момент и доступны для попадания в фокус внимания. Случайность выборки ценностей и символов в массовой коммуникации обусловлена явной или латентной артикуляцией интереса коммуницируюшего объекта. Его естественная ориентированность на актуальные ценностные приоритеты и нефиксированное игнорирование периферии ценностной области способствует систематически искаженной коммуникации. Обращение же к «неактуальным» жизненным ценностям, по тем или иным причинам способным занять более высокие места ценностных иерархий, приводит к культивации особого образа ценностной реальности, подчиненного вполне осознаваемым задачам. В любом случае, намеренно или интуитивно, во внимание принимается и: терес ком- муницирующего субъекта, независимо от того, распространяется ли он ча сферу идеологии, познания или рекреации.

Нечто подобное происходит в последнее время, скажем, с культивацией ценностей фатальности и предсказаний будуще'х», о чем говорит регулярное присутствие на экране и в прессе всевозможных астрологов, ьешателей и целителей. Гороскоп как символ ценности индивидуальной судьбы в культуре — обязательное дополнение к те- лсповостям и сооощениям газет.

Объяснений этого и похожих явлений множество. В одних предпочитают историко-культурное обоснование, в других — психологические, в третьих — религиозные или идеологические аргументы. Вполне приемлемо, как это делает Иосиф БродскиГсвязать приближение круглых дат с фантазиями общества о перемене миропорядка. «Десятилетие, остающееся до наступления 3-его тысячелетия от Рождества Христова, неизбежно должно породить милленарное мироощущение эпидемического характера, угрожающее прежде всего благодаря средствам массовой информации, которые неминуемо окажутся в его распоряжении. Скорее всего, оно примет форму экологического радикал1 ма с сильной примесью нормальной эсхатологии»2^. Невзирая на то, признаем ли мы это объяснение за исчерпывающее или за поэтический образ, очевидно следу -gt;щее: артикулированный интерес коммуницирующего субъекта к мифу и мифотворчеству, никогда окончательно не затухая в массовом сознании, в особых социальных ситуациях вспыхивает с необычайной страстью. Очевидно также, что в массовой коммуникации этот интерес становится предметом тщательной культивации. Сложная роль ’«енностсй в мифе, в котором мы различаем символическое начало, даже преодолев старинное определение Крей- эера, согласно которому миф не похож на символ лишь тем, что сообщает нечто ушам, в то время как символ сообщает нечто глазам , также опосредует все три выделенных типа взаимодействия и вызывает дополнительные трудности их вычленения иа операциональном уровне, т. е. непосредственно в текстах.

Результаты социологического прочтения текстов на предмет их соотнесенности с ценностной реальностью могут существенно отличаться ОТ тех, ЧТО ПОЛ/ЧСНЫ в ходе расшифровки ценностных представлений индивидов. Эти различия проистекают из особенностей так называемого «методологического коллективизма» н «методологического индивидуализма», полагающими ценностную реальность либо плодом совместно, о творчества, либо сук.мой индивидуальных ценностных представлений . Оба подхода ос.юваны на известных допущениям В случае с обраще.

нем к текс.ам как репрезентантам ценностной реальности в литературных обществах предполагается, что. сохраняемые во времени, именно они производят ее и воспроизводят, определяя ппедмет, достойный или желательный для коллективного внимания. Эго /тверу 1ение больше' или меньшей степени отно. 1тся ко всем коллективным феноменам — образцам куль.уры,

вырадсенмому общественному мнению, «профессионально!« идеологии» . Хотя идея группового разума представляется спорной уже в работах Олпорта, однако ее смягченные варианты не отклоняются и способны вдохновить исследования динамики культуры поиск культурных индикаторов, доносимых нам текстами, в том числе массовой коммуникацией .

Ценностная реальность, воспроизводимая в этих текстах, будет, как правило, лишь в общих чертах походить на мир ценностей в представлениях индивидов. Это касается и членов аудитории, т. е. специализированных коммуникативных групп, настойчиво поддер-

  • живающих контакты с вполне конкретными источниками. Совпадение отдельных фрагментов ценностной реальности творцов и
  • Й

:циписнтов допустимо, как это наблюдается в политике, экологии,

о              в целом итоги коллективного творчества Коммуиикатора (включая деятельность так называемых «общественных корреспондентов» — непрофессионалов, регулярно обращающихся в рсдак и и33), одухотворены иными идеями, чем те, что занимают представления индивидов. Они отличим от суммы индивидуальных знаний и мнений о ценностях, подобно тому, указывают Д. 3. Нейменверт и Р. Ф. Вебер, как замысел отливается от свое" реализации34.

Методология или исследовательская стратегия в конце концов обусловливает выбор наиболее подходящего метода социологического анализа. Собственно, к этому выбору и сводятся главные задачи исследователя в его переключении на операциональный урорсчь взаимодействия ценностей и символов. И здесь мы вновь говорим о текстах как объектах реконструкции коммуникативного состояния общества, но уже под иным мстодолого-мсгодическим углом рения.

Приоритет анализа текстов в изучении коллективных общестпен- ных феноменов представляется резонным по нескольким причинам. Стратегия «методологического коллективизма», как обосновывает свое утверждение Р. Ф. Вебер, «обладает двумя важными преимуществами по сравнению с опросами и другими техниками, основанными па методологическом иидшшдуализме. Первое: документы,такие, как политические платформы, рочи Кайзера и газеты всегда отражают сложный процесс формирования взвешенного отш'-иеьия к власти. Поэтому сравнение данных контент-анализа в различных массивах документов и (или во времени) обеспечивают более точные и рсалмстнчсские показатели культурных и социальных процессов. Вгорое: коитент-анализ фиксирует групповые точки зрения...» Сопоставление исслсдгватсль- ских процедур занимает автора с позиции их возможностей измерять артикулированное мнение, превратившееся в услоииях его документальной фиксации в текстах СМК (т. с. посредством многократной фильтрации) из индивидуального суждения о предмете в общественное, «коммунитарное» (Бердяев). Практикам зондажем проблема выражения общественного мнения известна, потому как они хорошо осведомлены о том, сколь велика бывает доля не ответивших на но про-

. «

сы анкет. Зондажи с их тяготением к усреднению показателей чувстви- тел1 ности индивидов к общественным проблемам не гарантированы от несоответствия периодам вызревания и угасания общественного мнения. Поэтому ситуация, когда посредством ссылок на этк показатели «важнейший политический или другой вопрос может быть выдан за решенный» , не является редкой н, тем более, исключительной. Между -хм речь идет, разумеется, не о принципиальном противопоставлении двух методов, а об уточненин тех предметных полей, где их использование вполне уместно и предпочтительно.

Итак, все указывает на то, что дальнейшие рассуждения о массовой коммуникации сконцснт. .(руются иа ее текстах и способах их анализа. МногооОразие условно сводится к двум основным типам: традиционному (качественному, содержательному) анализу и форма- лнзо анному или количественьому. Не устранимы и промежуточные формы, соединяющие особенности того и другого. Методические ресурсы этих способов различны. Данные, полученные в ходе их применения, обобщаются пазнымн показателями, ограничивая каждый раз пределы интерпретации. Критерии релевантности обращения к качественным и количественным процедурам обусловлены замыслом исследования типом документальных источников, подлежащих анализу, техническими приемами сбора информации, выбором единиц наблюдения. Если в традиционном изучении текстов в качестве самостоятельной единицы наблюдения рассматривается преимущественно отдельный документ, то контент-анализ предполагает изучение совокупности текстов и выводы относительно всего потока.

Однако основное различие методов или типов анализа состоит не столько в эксплуатации либо качественных, либо количественных способов. Ориентированность исследователя иа те или другие тончайшими нитями связана с его решением основной методологической дилеммы, которую мы символизировали как «понимание versus наблюдения», если не прямо вытекает из этого акта. Принятие крайних позиций вряд ли плодотворно. Сцепленность и отчуждение, притяжение и отторжение аналитика от текста, сосуществующие в его порыве прочитать послание, окпываются чем-то неизмеримо большим и определяющим, нежели качественнее или количественные атрибуты. Проблемой становится любой тип исследования или анализ текстов вообще.

В этом смысле можно говорить о едином методе изучения текстов в социологии, размытых границах меж~у выводами, основанными иа впечатлении и на измерении признакои с ’"ом'мцью заданных шкал, подразумевая под интерпретацией результатов самостоятельную процедуру» присущую тому и другому способу. Вполне логична позиция

О.              .".олсти, который отвергает строгую дихотомию качественных и количсствг лых ориентиров. Ею заключение, вслед за сопоставлением точек зрения приьерженкев час.отного одхода, та: ix как ^сйтс, Пул и Джайне, а также сторонников качественных операций, уоеди- тельно продемонстрированных А. Джорджем в исследовании нацист- ской пропаганды, касается прежде всего контент-анализа37. Впрочем, это еще одно свидетельство того, что в задуманной как строго формализованная процедуре сакраментальные лассуэлловские вопросы «почему количественный?» или «почему качественный?» постоянно сопровождают исследователя текстов. Хотя, конечно же, поднимаемые фундатором метода проблемы выборки документов, критериев отбора цитат и отсутствия гарантий одинаково внимательного прочтения всех материалов38 уже не фигурируют в качестве главных.

Близость качественного подхода в контент-анализе к традиционному исследованию текстов определенно ясна его разработчикам39. Спор о том, окажутся ли цифровые данные надежнее выражений «более или менее», «в основном» и «большей частью», в конце концов решается в пользу приблизительных ответов на правильный вопрос, а не точных до десятых долей показателей, характеризующих некорректно сформулированную гипотезу40, что в общем-то не умещается в рамки противопоставления качественного и количественного анализа. Первый из них может быть достаточно формальным, далеким от детального феноменологического описания, подверженным порочному логическому шаблону, так как система защйты от этого крайне слаоа. Критические оценки подобных процедур неизбежны. Напротив, некогда обязательные претензии к формализованной технике социального исследования по поводу ее позитивистской природы, неуместности квантифицировать сложные социальные системы и т. Дч пожалуй, преодолеваются. В общем, существуют ьескне доводы «за» и «против» обоих типов анализа. Представляется, что релевантность выбора метода зависит от особенностей самого текстового ма- ириала, правил организации в нем ценностного и символического единства и, в частности, от принадлежности текстов к особому типу культуры, которой они порождены.

Вспомним концепцию Моля о гуманитарной и мозаичной культурах, первая из которых ориентирована на иерархию идей по их значимости : менее общие понятия определяю гея через более общие, а структура общест ;нных ценностей указывает на незыГлемые авторитеты (например, преференцию моральных критериев оценок деятельности над правовыми в русской культуре или приоритет ценностей делового успеха в американской). Тексты традиционной культуры осваиваются посредством иитуитивиого вживания или рационального понимания. В ходе реконструкции правил формирования и^нностного пространства восстанавливается либо логическая цепочка причин и следа вин излагаемого содержания и самого акта написания, либо постигается замысел, которому прямо или косвенно следовал автор. В любом случае это будет поиск главного, ' ^нтрообразующс! ^ смысла текста-идеи, значения, ценности и в. ^степенных з^лчимостных деталей. Такоьа суть традиционного качественного анализа документов, учитывающег принципы их создания.

Однако для исследований текстов мозаичной культуры, воспроизводимой средствами массовой коммуникации, чуч’чего метода, чем контент-анализ, пожалуй, еще не создано. В той мере, в какой культура подвержена идее монтажа, контент-анализ уместен, плодотворен и г'Ъфсктивсн, потому как предоставляет исследователю возможнолгь собрать воедино разбросанные во все стороны осколки смыслов, ценностных и символических элементов и рассмотреть полученную картину под определенным углом зрения. Контент-анализ как бы перестраивает эту мозаику в иерархию по частоте встречаемости отдельных культурных единиц (Моль), т. е. определяя среди них те, «то доминируют в текстовом потоке или пребывают на периферии внимания, но вовсе необязательно являются важнымм или неважными в культуре.

Подобная домкланта, как мы полагаем, указывает не только на случайный частотный приорйтет идеи, ценности или символа. Мозаика — это скорее контекст, в котором реализуется стратегическое действие. Оно, как мы помним, сопряжено с обнаружением ком’ уницирукмцим субъектом идентитетов различных ценностных полей и реализуется через массу случайностей его ценностного и символического обеспечения. Контент-анализ в состоянии расшифровать это действие по неочевидным приметам даже при условии того, что оно ке направлено к пониманию. Тем че менее об эффекте реализации той или иной стратегии Коммуникатора, т. е. о переменах в ценностных представлениях членов аудитории можно судить лишь на у родне догадок и гипотез. Многочисленные эксперимент* ПО этому пополу ие убеждают в точности их измерений. Трудно предположив, какая часть освоенных в теистах ценностей выступит ориентиром в соотнесении внемлющим индивидом своего мира ценностей с ценностями социума или среды. Какой-то сегмент ценностного пространства в текстах окажется вовлеченным исключительно в когнитивный для аудитории процесс, осуществляемый на уровне приобретения знания о ценностях. Вполне вероятно, что примерка себя под ценности общества во многих случагч и ограничивается информированностью подобного рода. Однако выяснение этих вопросов — задача исследователя аудитории, находящейся в посткоммуникативной фазе.

Таким образом, в виде некоей идеальной конструкции предположим, что качественный социологический анализ наиболее релевантен в о « ношении текстов классической культуры, в то время как контен.-анализ — предпочтителен относительно текстов массовой коммунич !ции. Из такого членения еще не следует , что качественные процедуры здесь невозможны или недопустимы. Журнальный бум конца 80-х годов, сопровождавшийся интенсивным насыщением отечественной периодики мемуарами, литературой биографического и эпистолярного жанров, усилил особую потребность в этих способах изучения текстов. Со времени работы Томаса и Знансцкого 1 польской крестьянской эмиграции социологический анализ личных доку

ментов снискал доверие и популярность. Сегодня мемуары, тиражируемые СМК, могли бы послужить объектом специальных исследований ценностей и символов, например, политической карьеры в советском обществе, общественной мысли XIX — XX вв. как трансформации известной дилеммы «западничества» и «славянофильства» или, скажем, духовной атмосферы «серебряного века». В последнем случае изучаемыми текстами могут выступать многочисленные воспоминания, письма, дневники поэтов, литераторов и близких к их окружению людей42. По прочтении их (как бы в «преданализе») складываются самые фаи .. гичсские представления о формировании особой профессионально»! * реды и возникают вопросы, побуждающие далыи «инее исследование. Возможно, подобные этим.

Судя по все му, представители эгой среды гулили но своему городу ночью. И, конечно, же знали друг друга, ведь теоретически они не могли не сталкиваться на пустынных улица*. Поэтами были из них все. Лаже :сли учились на естественных факультетах и писали о происхождении оврагов в Средней России. Не говори уже о тех, кого влекла, скажем, этнография. Любое же гуманитарное занятие просто предполагало стихи. И те накатывали волнами, разливались потоками, обволакивая город тонким ароматом рифм, диковинных метафор и чарующих звуков. Стихи были повсюду. Стихия стихов вплоть до гибели предводителей и грядущего разрушения. Что же стоит за скользящими поземкой строчками, брошенкой на плечи шалью или африканским идолам? Почему тепло и свет, идущие из их времени, согревают? Что ценного в их нелепой, счастливой и трагичной судьбе, в их вычурных, непонятных и прекрасных стихах?

Прервав на глазах смущенного читателя эту неузаконенную канонами строгого исследования вылазку в лирическое и рассуждая о планах социологического эссе на подобную тему, мы рискнули бы поместить в фокус внимания ценности времени, по-своему интернали- зованные элитарным профессиональным кругом, будь то русская поэтическая среда, парижский бомонд, американская богема начала века? или наших дней, представленная Э. Доктороу в «Жизни поэтов» . О чем, собственно, говорил еще Ницше, описывая роль поэтов в культуре. «Желая облегчить людям их тяжелую жизнь, поэты или совсем не обращают внимание на тягостное настоящее, или же, озаряя это настоящее светим, заимствованным из прошлого, они придадут ему новые краски. Чтобы быть в состоянии разрешить тту задачу, ни сами должны быть такими существами, понятия которых принадлежат во многих случаях прошлому, так что они служат как бы переводом к самым отдаленным временам и забытым представлениям к вымираю- щим или совсем исчезнувшим религиям и культурам.^*

Качественный содержательный анализ текстов традиционных жанров применим, как хотелось нам показать, длл достаточно широкого класса задач. Об особенностях участия такого литературного материала в массовом обсуждении, г~иму,. руемом желанием обще ства как можно быстрее заполнить пробелы истории и культуры, восстановить логическую цепочку идей и событий, что в об’чем-то

представляется своеобразным типом взаимодействия различных культурных тенденций, речь уже шла в начале ра*ч)ты.

Тиражирование образцов мемуаристики и биографий позволяет использовать в холе их изучения различные приемы группировки, и формализации. Биографический документ имеет собственную традицию исследования.46 Однако здесь нас интересует лишь возможность квантификации результатов социологического анализа. Известно, что тексты традиционных жанров поддаются информационно-целевому исследованию 7 или структурному анализу, употребляемому в изучении жанровой литературы и кинематографа48, осуществляемом согласно модифицированной пропповской схемы и т. д. Изучая биографии выдающихся политиков, можно, например, обнаружить, иронически замечает автор «Законов Паркинсона», фундамент любоГ’ политической кар. :ры. Ценности политической деятельности прочно связаны, по его мнению, с такими символами принадлежности среде, как привилигированные учебные заведения, которые когда-либо (а чаще всего одновременно) заканчивали будущие члены правитель- ствемных кабинетов. Так, восемьдесят из ста должностных лиц консервативного британского правительства 1955 — 1956 гг. учились в средних школах вроде Итона, Хэрроу или Молвсна, 70 окончили затем Оксфорд или Кембридж, а 13 — лучшие военные академии. Таким образом, не присутствуя при формировании правительства, можно вгголрс определенно представить, как оно создавалось.49 В политической социологии и ее популярных версиях подобный биографический анализ — ьлолне обыденное занятие. Массовое сознание, судя по недавним проявлениям, довольно чутко реагирует иа его результаты, однозначно связывая политические ориентации будущих властных структур с дипломами вузов Ставрополя или Свердловска, полученными некогда претендентами в правительственные команды.

Биографии подвергаются, конечно, и более строгим схемам анализа, как было сделано Л. Лоузнталем в изучении жизненных историй, публикуемых американскими журналами 1900 — 1940 гг Профессиональный статус героя выступал его главной характеристикой как «идола», символизирующего одну из основных жизненных сфер — производства или потребления — и, соответственно, смену ориентаций на ценности образования и карьеры ориентациями на ценности среднего потребителя.50

Таким образом, формализация традиционных текстов не исключена. Б.gt;1ло бы слишком опрометчивым окончательно решить вопрос

о              том, стс:; г ли именовать эти процедуры контент-анализом, поскаль-, ку здесь мы имеем дело преимущественно с подсчетом содержательных или структурных блоков и, в конечном счете, формулируем выводы о степени отклонения каждой из единиц от среднего, эталонного или идеального образца, а также о характеристиках массива те' ггоп в соответствии с этой же моделью. Формализованный анализ исторических текстов или деловых бумаг ориентирован прежде всего на данную задачу. Согласившись с обозначением этих процедур контент-анализом, нельзя не заметить, чю его возможности в этих ситуациях лишь приоткрываются исследователю. Они много шире. Контент-анализ, повторимся, пригоден для реструктурации мозаичного текстового потока и реконструкции стратегии коммуницирую- щего социального субъекта. Вряд ли существует более подходящий способ запечатлеть ранговую и ассоциативную структуры ценностно- символической реальности массовой коммуникации.

<< | >>
Источник: Костенко Н.В.. Ценности и символы массовой коммуникации. 1993

Еще по теме Операциональный контекст:

  1.   2. ОПЕРАЦИОНАЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ МЫШЛЕНИЯ  
  2. Операциональное определение.
  3. Операциональное определение.
  4. Операциональный план обряда
  5. Изучение контекста Контекст и его виды
  6. СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  7. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  8. СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  9. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  10. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  11. СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  12. СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  13. СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
  14.   10. МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНТЕКСТ
  15. Все интерпретации основаны на контексте
  16. Литературный контекст
  17. 1. КОНТЕКСТ