<<

§ 3. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЙ СИМВОЛИЧЕСКИХ СТРУКТУР: ПРЕДМЕТНОЕ ПОЛЕ ЗНАКОВ И МЕСТО СУБЪЕКТА

Рационалистическая Эпистемология необходимо Согласуется с Некоторой минимальной онтологией, в отношений Которой учение о знаках формулирует соответствующие обоснованные оговорки. Согласно первой из них, агенту ИЛи субъекту НоЗНаний предоставляется в силу самого его Существования роль нарушителя объективированных Состояний знания Или его Предметных условий: Провесе познания как локальная составляющая исторического процесса подчинен двоякого рода побуждениям: со стороны того, что предполагает выход за пределы ограничивающих образований, и со стороны объективного контроля, который сам навязывает этому процессу все возрастающую сложность.
Эти условия, как таковые, не представлены в семантике, которая избегает столь существенной поляризации субъективности и объективности и обнаруживает в самой глубине символических и референциальных структур соединение определенного принципа изменения с определенным принципом ограничения. Обратить внимание на то, каким образом существенное отношение семантики к эпистемологии было пересмотрено или изменено к худшему, означало бы тем самым еще раз признать вклад семантического исследования в обновленную эпистемологию. Мы, однако, не станем прослеживать онтологические импликации рассмотрения тем, приводящих к постановке слишком широких проблем. Мы останемся в области, где речь идет о связях между знанием и выражением. Мы останавливаемся на этом, так как полагаем, что, устанавливая тесную и достаточно сложную зависимость между предметным содержанием выражений и их экзистенциальными основами, семантика уже внесет определенное новшество. Семантик редко говорит о субъекте анализируемых им систем в отличие от эпистемолога классического типа, пытающегося развить учение об универсальном логосе или о формализме человеческих представлений; или от феноменологии, которая с некоторых пор пытается дойти до внеперсональных актов сознания. Повод для намеренной сдержанности семантиков относительно этих точек зрения выходит далеко за рамки требования научной осторожности. Как обнаруживает анализ, функция субъекта распространяется от конкретного — индивидуального или исторического — интерпретатора выражений до утратившего центральное положение означаемого истинной речи. В известном смысле анализ удваивает семантические референты представления, ибо он заимствует средства языка, близкого к самим вещам, и прибегает также к средствам языков, искусственно созданных на основе абстрактных регулятивов, причем и те и другие не могут ни полностью совпасть, ни полностью отделиться друг от друга. Таким образом, объект знания рассеивается между множеством позиций и какой-либо единой позиции не имеет. 323 Общая ситуация представляет собою сплетение субъективных актов с речевыми механизмами, захватывающее все новые и новые уровни операций означения при отсутствии единого центра референции, а также столь существенных разрывов, как те, что отделяли говорящего индивида от означающего логоса. Такая ситуация вовсе не облегчает задачи научной схематизации. Классическая эпистемология, следуя рекомендациям философии духа, пытается подойти к первооснове отношений субъекта к миру иди к объектам, которые вычленяются в мире посредством познавательного акта. Она выражает себя в терминах актов и содержаний, противопоставляя силу формообразования сопротивлению вещей. Семантическая рефлексия может считать себя не затронутой таким решением, которое не устанавливает связи между символизмом, без которого мир не может быть представлен, и символизмом, посредством которого мир становится познаваемым.
Современная философия структур, которая стремитея следовать как можно ближе семантике и ее указаниям, по сути дела, смещает референциальную сферу знания. Первым делом, она осуществляет широкую систематизацию: в известном смысле она сближает все нормативные инстанции и признает действие структурирующей функции как в тех языках, посредством которых устанавливаются связи ситуации обыденного опыта, так и тех, посредством которых предметы распределяются в пространстве знания. Однако эта унификация «сверху» суживает познавательное поле, ибо типы языка, объединенные этим фундаментальным статусом, тем самым изменят свои характерные признаки: признак фактичности или случайности и признак логичности или универсальности. Впрочем, субъект или участник речевого общения сам окажется разорванным между этими двумя планами существования; в качестве опоры опыта или коммуникации он станет участником временных, неустойчивых событий, речи, в качестве же субъекта языка он будет вневременным коррелятом означения. Подобно классической, новая гипотеза дает практическую возможность пересмотра или перестройки отношения между экзистенциальными и формальными условиями выражения. Мы не будем здесь затрагивать философские или онтологические аспекты этих проблем, рассмотренные нами в другой работе [119]. Мы коснемся прямо и непосредственно лишь семантического отношения, поскольку оно определяется через предметное соответствие между знаком и означаемым и строится, стремясь сохранить дистанцию по отношению к субъективности. Однако именно поэтому оно охватывает и включает субъективность в ситуации, когда необходимо вновь обратиться к учению о смысле. Заметим, что существуют совершенно определенные методологические основания, не позволяющие научной семантике быть учением о мышлении. О них мы уже говорили, рассматривая аргументы экстенсиональной семантики. Экстенсиональная семантика считает своим предметом выражение, развертывая сеть соответствий, посредством которых выражение связывается с языком, со сферой референции, с социолингвистическими контекстами, не допуская разрывов в этой сети, даже если нужно найти место смыслу или означающему акту. Прагматическое изучение языка само следует этому правилу объективности, оно предлагает расширенную референциальную систему, в которую включались бы, помимо тех же правил, позиции слушателей в пространстве и во времени. Как бы далеко ни продвинулся структурный подход к языку в исследовании «интерпретантов», оно всегда будет считать их составными частями некоего пространства возможных связей. Однако это научное требование означает скорее «заключение в скобки» субъективных факторов, нежели отказ от онтологии их существования. Чтобы оправдать «семантику без субъекта», следовало бы пойти дальше в философском решении. Иными словами, необходимо было бы допустить, что круг референциальных и коммуникативных операций замыкается на самом себе, не требуя внешних гарантий, которые бы вновь обратили исследование к персональному или историческому существованию. Мы заняли бы тогда позицию, прямо противоположную «философии символизма», которая в пору своего первоначального расцвета стремилась, напротив, развернуть сферу идеальности, в которой располагается значение, и в то же время выявить экзистенциальные основы коммуникации '. 148 Можно рассмотреть, по крайней мере теоретически, средства такого устранения субъективности. Одним из таких средств была бы чисто механистическая или бихевиористская интерпретация речевых операций. Другое средство заключалось бы, напротив, в построении этой интерпретации на основе строго формального существования, которое не имело бы среди конкретных существ ни источников, ни соответствий, а всего лишь «термины референции».
В пределе эти радикальные следствия сближаются с «номиналистическим» подходом, с одной стороны, и со «структуралистским» подходом — с другой. На номиналистическом пути можно представить целиком весь круг ассоциаций знаков с внешними стимулами, а также связей знаков между собой, которые замыкаются в своем собственном функционировании, без какой-либо связи с действиями субъектов *. На структуралистском пути происходит возможно более полное устранение временных или генетических факторов. Язык — это система координирования и передачи информации, которая так или иначе растворяет в себе все особенности, связанные с присутствием наблюдателей или слушателей. Лингвисти- 149 Чёскиё операции занимают тогда свое законное место в синхронном или вневременном порядке корреляций, закон которых никак не зависит от всех случайностей выражения. Однако, несмотря на столь значительные различия между названными подходами, их следствия сходны между собой в том, что касается рассматриваемых нами сейчас проблем: агент коммуникации не должен пониматься как живая тотальность, не должен приобретать размерности протяженного временного поля. «Субъект» сводится, таким образом, к некоей пространственно-временной точке пересечения, предваряющего наблюдение последовательностей описаний и данных чувств; он снабжает коммуникативный процесс материалом выражения, которых"! становится сообщением лишь после того, как он пропускается через дискурсивные схемы. Однако эти способы категоризации лингвистических операций — которым мы намеренно придаем вид упрощенных моделей — совершенно очевидно выявляют свою ограниченность уже в пределах семантического анализа. Соотнося условия означения с условиями коммуникации или интерпретации, анализ приобретает дополнительный референт: он допускает возможность форм и выражений, которые осуществляются посредством высказывания со всеми его случайными признаками и включаются в область речевых закономерностей, но при том выходят за эти пределы и в качестве источника лексиса, и в качестве сохраненной и обновленной способности к формулированию. Для того чтобы подчеркнуть эту связь объектных условий с условиями экзистенциальными, могут быть полезны некоторые замечания, повторяющие, правда, уже сделанные указания. Действительный язык представляет собой нечто большее, чем совокупность синтаксических или семантических правил. Он образует «среду», где эти правила образуются или преобразуются. Кроме того, функции языка, осуществляемые с целью разграничения полей означаемого, сочетаются с другими функциями, посредством которых смысл производится и воспроизводится в контекстах коммуникации. И наконец, понимание языка как кода, налагаемого на материал информации или выражения, — это в конечном счете имплицитная предпосылка структурирования всей семантической области. Постулат этот спорен, поскольку он затемняет отношения между объектами, к которым отнесены знаки, и практической и экзистенциальной основой, в границах которой они вычле^ няются. Рассмотрим вкратце эти критические аргументы. История языка знания — это история переинтерпретаций значений и восстановлений референтов. Эти процессы происходили, конечно, вовсе не в области каких-то произвольных начинаний, их собственной сферой был сам порядок языковых регулятивов; правда, в ходе этих процессов языковые регулятивы удерживались на некотором расстоянии от уровня исчерпывающих референтов; это как раз то самое расстояние, которое устанавливается при различении между алетическим и эпистемическим порядками значения. Когда речь идет о стиле языка, даже научного, то при этом невозможно ни соотносить его выражения с обосновывающими их дедуктивными или операциональными парадигмами, ни целиком подчинять их тому или иному метаязыку, посредством которого осуществляется контроль над этими парадигмами. Ведь мы помним, что использование языка, сам теоретический акт, порождает соответственно свою объектную направленность и соответствующий набор метаязыков. Именно этим семантическим сложностям естественней всего отвечают описания эпистемолога-диалектика: он видит здесь процессы, которые можно было бы назвать «эмерженциями», «тематизациями», «переукоренениями», Термин «эмерженция» означает давление материи выражения на форму. «Тематизация» — это момент весьма существенный: рациональная дискурсия сохраняет необходимую дистанцию по отношению к действующим значениям, чтобы обеспечить сочленение и критический пересмотр оснований. Однако приходится говорить также и о «переукоренении», имея в виду, что речь постоянно переходит к неопределенным предметным областям, выявляя при этом неиспользованные возможности, скрытые в познавательной практике. Объективирование возможностей обновляет состав знания и способствует тем самым продолжению осуществления языковой компетенции агента. Таким образом, непрерывность развивающейся научной дискурсии опирается на моменты разрыва, в которых происходят непредвиденные столкновения и возвращение форм. Но прежде всего означаемое, или познаваемое, может устанавливаться вне обстоятельств открытия, каждый раз включаясь в те или иные условия самого присутствия познающего субъекта перед познаваемым объектом, в исторические обстоятельства применения символических механизмов. Именно в этих условиях осуществляется соединение действительного и возможного *. Таким образом, в центре семантики окажется взаимообмен между объектными и экзистенциальными условиями выражения. Принципиальный философский вклад прагматического изучения языков, по-видимому, и состоит в признании обоснованности этой связи. Для лингвиста, изучающего структуру конкретных языков, смысл, то есть коммуникативная ценность, выступает как имплицитный горизонт высказывания или даже в значительной степени как дополнительная составляющая организации этой структуры. По сути, ему приходится делать нечто большее, нежели просто согласовывать посредством пока еще внешней связи архитектуру фразы или выражения с явными или скрытыми признаками ее локализации. При более тонком анализе признаки, определяемые назначением сообщений, входят в качестве содетерминант в структуру фразы или в организацию речи. Слишком строгие грамматические или лексические классификации, которые нацелены на вычленение в языке самого существенного, будут, таким образом, нарушены: то, что составляет внешнее окружение лексиса, — это и есть его наиболее глубокая внутренняя суть. Что же касается анализа, который в первую очередь обращает внимание на теоретические языки и стремится выявить эпистемические ценности, то ему придется расширить исследовательское поле, выйдя за пределы логических структур к обосновывающим их организационным схемам и их историческим основам. Посредством этих размышлений о преобладании «экзистенциальных» черт языка над его формальными или референциальными чертами можно было бы обосновать критическое замечание о понятии «код», которое способно 1 М. Серр очень четко показал, что может дать эпистемологическая рефлексия для интерпретации структур, указав на недостатки учения, изолирующего идеальности. В самом деле, нужно допустить «модель обратной связи, попеременного подкрепления расширения источником и источника расширением». Иначе говоря, наличный опыт объясняется лишь в свете сосуществования двух сопряженных философских систем, ибо «с одной стороны, возможная общность шире реальной, а с другой стороны — единичность, реальность шире наших возможностей» [155, с. 98, 1501 т стать источником заблуждений, серьезно влияющих на семантику. В самом деле, можно предположить, что уподобление языка коду неявно происходит при радикальной объективации его семантики и при трактовке его как автономного механизма, по сути своей безличного и вневременного, посредством которого сообщается или передается информация. Чем бы ни обосновывалось это уподобление, модели которого можно найти, в частности, в операциях информатики, оно не может быть вполне удовлетворительным. Устанавливающие код соглашения обычно создают искусственный свод признаков, которые в свою очередь предполагают существование смысла слов языка. Решения, на которых основываются логические формализмы или же математическая символика, — это лишь дополнительные средства уточнения, которые, как таковые, не могут определить научный язык во всей его целостности. Чтобы понять (практические) включения языка — безразлично, естественного или искусственного,— нужно выйти за пределы кодируемых правил. Мы не откажемся от свидетельств эстетики или стилистики выражений, которая раскрывает более обширные, нежели просто ориентирование на означаемое, возможности символики. Эта символика осуществляет объединяющую функцию, выявляя отношения живущего к миру, или истолковывая чувства и установки субъекта. Однако даже на уровне информационных языков можно оспорить редукцию символики к кодированию. Мы ограничили бы их возможности, если бы усмотрели в них лишь чистые комплексы знаков (контролируемых логическим синтаксисом), порядок которых точно покрывал бы порядок означаемых. Ведь термины, входящие в любую, даже и научную формулу, согласуются отчасти с образами и наглядными изображениями, которые позволяют если и не обеспечивать надежно означаемое, то уж по крайней мере вызывать означающий акт и определенным образом направлять его. Кроме того — и это особенно важно, — символы вплотную соединяются с операциональной тканью, наиболее абстрактными формами которой являются исчисления. Как таковые, они не порождены именно логическим синтаксисом, но воспроизводят решающие фазы действия, которое, прежде чем включиться в комбинаторную и закодированную знаковую ткань, осуществляется над предметными полями. Словом, если стремиться к тому, Чтобы полностью охватить всю силу знаков, необходимо отметить, что код управляет незакодированными или не полностью закодированными слоями, посредством которых устанавливается связь между речью и опытом, или что кодовая сеть оставляет открытые возможности для новых потенциальных тематизаций: это значит, что код вовсе не замыкается на самом себе, что означающее — это весь лингвистический организм. Было бы уместно здесь, однако, вернуться к основам языка* а для этого извлечь уроки прежде всего не из логики, а из лингвистики. Использование всякого, даже ограниченного законами синтаксиса и лексики, языка опирается на практику и символику, которые не исчерпываются целиком никакими правилами и проявляются в самых неожиданных случаях и речевых новациях. Ясно также, что естественный язык прямо выходит в мир связываемых им объектов или ситуаций, хотя в дальнейшем он строит категориально упорядоченную систему значений, референтами которых становятся эти первичные связи. А эти последние в свою очередь нерасторжимо соединяют выбор означаемых предметов с перцептивными артикуляциями и практическими предпочтениями. Всякий код или всякий искусственный язык остается зависимым от существования естественного языка, который позволяет нам заметить По сию сторону условий предикации условия доступа человека к миру'. Таким образом, логические построения, нацеленные на отношения предикатов и референтов, а также на переход От Предложения к доказательству, сами в свою очередь Надстраиваются над более фундаментальными пластами выражения, куда вписывается начальный набросок утверждений и ожиданий, достоверностей и тем, открытых Для исследования. Поскольку организация языка «древнее» его логической структуры и выходит за ее рамки, постольку раскопки семантических категорий останутся уделом археологии языка, или, иначе, анализа социально-истори- 150 Ческих условий его формирования *. Удовлетворимся, наряду с некоторыми другими теоретиками анализа, выделением тех моментов, в которых само существование этих глубинных слоев становится проблемой эпистемологии. Так, Л. Витгенштейн пытается очертить границы, одно- временно и изначальные, и исторические, между тем, 4fd лишь допускается сформулированным знанием, и тем, что в нем объясняется, становясь собственно предметом изучения. Или же К. Поппер располагает дискурсивную апробацию в промежутке между критическими фактами и базовыми утверждениями, которые сами устанавливаются не через доказательство, а в силу неких исходных решений или же принимаемых без обсуждения соглашений. Именно таковы принципиальные основания для того, чтобы не смешивать власть языка с господством кода: язык — это вовсе не интенционально установленный код, ошибочно искать в нем наперед конституированный код. Но, раз установившись, он в силу этого допускает переход от предсуществующих значений к интенционально упорядоченным значениям. А это исходное свойство дает простор языкам познания, которые, по существу, уже были здесь описаны: между первоначальным положением или владением знаками и объективированными механизмами осуществляется обмен. Направленность означения — от наличной ситуации к таящимся в ней возможностям — пересекается с восхождением от этих последних к интуитивным или практическим источникам наших утверждений. Эпистемология, таким образом, не совершает ошибки, принимая отношения между объективностью и субъективностью за важнейшую категорию. Характер взаимоотношения между ними напоминает нам о том, что устранение агента как средоточия всех перспектив является одновременно и разрушением того, что с ним соотнесено, то есть мира как основы знания. На его месте останется нечто ирреальное, чистая структура, система соотнесений и передач, лишенная какой-либо укорененности. Колеблясь между этими двумя онтологическими полюсами, эписте- 151 Мология рискует, правда, преувеличить значение этого отношения. Она требует тем самым той «наполненности», которую дает ей семантика, чья задача — дифференцировать модальности этого отношения, привести в порядок планы структурности, слои значений, моменты актуализации Означаемого. Но в конечном счете она принимает и помощь истории, которая помещает тёрмины этого отношения в конкретное поле их столкновений и расхождений. Ни значения, ни сколь-нибудь развитые сообщения невозможны без речевых операций, но эти последние в свою очередь опираются на внеязыковую почву. Следовательно, и введение субъективности вовсе не означает введения конституирующего сознания. Речь идет, скорее, о взаимоохва- те и взаимоперекрытии того, что зависит от посредников, и того, что принадлежит непосредственному. Человек как означаемое отчасти включается в модели, посредством которых формируются его отношения к окружающему миру. Однако он остается в то же самое время означающим, от которого косвенным образом зависит и само рождение моделей. 1 У. Олстон пытается сгруппировать некоторые основные теоретические возможности, предоставляемые семантикой: «Если референтная теория значения основана на той фундаментальной точке зрения, что язык есть средство для того, чтобы говорить о вещах, то идсационные или поведенческие теории значения основаны на столь же фундаментальной точке зрения, а именно что слова приобретают свой собственный смысл лишь посредством действий людей, которые пользуются языком: в этих теориях внимание переносится на различные аспекты ком 2 Приведем в качестве примера проделанный М. Бунге анализ выражений физики и его оправдание «реалистических подходов». С точки зрения Бунге, можно показать недостаточность позитивистской, операциональной интерпретации смысла этих высказываний. Особенности теоретических формулировок запрещают нам смешивать «проверяемость» (то есть некое методологическое требование) со «значением» (то есть с неким собственно алетическпм условием). Таким образом, обозначаемый объект может быть реальным объектом, который возникает в ходе измерений наблюдаемого. Эта проблема, которая вполне естественно возникла в семантическом анализе, остается, однако, одной из наиболее сложных проблем, которые приходится решать эпистемологии: одна из задач научного рационализма заключается в том, чтобы избежать соскальзывания в субстапциализм или реализм. Для этого он не должен считать объектом ничто, кроме содержания представления, допускающего операциональные измерения, которыми может снабдить его наука [20, с. 57, 61]. 1 Вспомним по этому поводу остроту Гильберта, который «отказался быть изгнанным из рая канторовской теории множеств». Иначе говоря, всякий логик допускает, что аксиоматическое построение Фреге служит подобающей рамкой для формального изложения этой теории. Упомянем здесь о нескольких существенных фактах: при построении арифметических множеств исходный класс, класс 0, характеризуется «интенсиональным» свойством, состоящим в том, что никакой объект не может ему принадлежать. Затем этот класс берется как математический объект, так чтобы он порождал множество {0}, имеющее первую положительную мощность. Чтобы сделать это, приходится опереться на положение, что некий объект «т» однозначно определяет множество, содержащее только объекты, тождественные «/л». Уже в этом кратком построении постепенно вводятся аксиомы абстракции, включения, объема. Заметим также, что множество N конечных порядковых чисел представляет собою завершение ряда множеств, полученных исходя из множества 0 посредством отношений принадлежности или дизъюнкции, строящих множество в форме {mU{m}}. Доказательство того, что N само есть ординал, прямо использует свойство, приписываемое этой последовательности множеств, а именно что они упорядочены отношением принадлежности. 1 С. Папиерт интересно истолковывает этот Приоритет алгебраического типа умопостигаемости: существует нечто вроде взай- мовосполпенни средств, которые предоставляет, с одной стороны, общая аксиоматика множеств, рассматривающая соответствия й 1 В общем, Карри придерживается мнения, что все формальные системы — даже те, в которых переформулируются первичные языки знания,—должны интерпретироваться в обычном языке, 1 Заметим, что в классической двузначной логике критерием разрешения, запрещающего некий тезис, будет, по сути, абсурдное 1 Какую-либо логическую форму, например «(Vх) (Fx^Gx) Д /\(2X)(FX) —>-• fax)(Gx)», не стоит рассматривать как сложное предложение, включающее предикаты — типы F, G. В ней следует видеть простую «диаграмму», в которой резюмируется общая форма множества истинных утверждений, например: «Если для некоторого X тот факт, что он имеет массу, предполагает, что он имеет протяженность, и если существует некоторый X, обладающий массой, то этот X обладает протяженностью» [138, с. 107]. Подобно этому, общие формулы математики можно трактовать как схемы отноше 1 Был такой период в развитии знания, скажем догалилеев- ский этап физической мысли, когда высказывание типа: «Все тела притягиваются к земле» — считалось достоверным, но не имело достаточных теоретических или экспериментальных гарантий. Оно подкреплялось достаточно отчетливыми представлениями о возможных механизмах движения, подтверждающими, что тяжелые тела стремятся к земле или же подталкиваются к земле при передаче им движения. Однако оно отчасти отвергалось основной кон 1 Мы обычно судим о последующем развитии исторического процесса, сравнивая его с уже завершенным процессом, с которым он совпадает в достаточно продолжительный период своего развития. Если бы мы углубились в методологию рациональных наук, то мы нашли бы термины для сравнения рассматриваемых миров, отличающихся весьма четким структурным признаком: существует некая родовая общность периодических или колебательных движений, которая и позволила физику обобщить тип объяснения (используя временную инвариантность волновой функции), исходной моделью которого служат явления гидравлики или акустики. Таким образом, логические модальности, которые выражаются в положениях «возможно, необходимо, что» и придают теоретическому высказыванию определенную степень общности, достигают познаваемого материала в тех предустановленных эпистемических границах, которые определяются понятием и взаимосцеплением тех или иных моделей реализации. Необходимо заметить, что Монтэгю распространяет эти ограничения с логических модальностей на аксиологические: нельзя использовать категории «долженствования», не найдя для них референта в возможных мирах. Тем самым мы снова оказываемся в зависимости от положений достижимости: говорить о долге искупления вины или несправедливости можно лишь в таком мире, который, сохраняя главные черты нашего социального мира, примет дуализм физического импульса и морального закона! [115, с. 110, 114, 115]. 1 Понятно, что современная логика тем более должна искать ответ на свои собственные проблемы в области лингвистики, чем решительнее она отвергает «предрассудок нормативности» и отказывается считать логическое высказывание зависимым от существования некоего идеального универсального языка. Она признает, таким образом, что в основе этих проблем тоже лежат некие «фактичности» или что они связаны с нормализацией форм, уже установившихся в естественных языках. Вспомним, что уже Рассел стремился достичь дологических основ пропозициональных форм и искал их на уровне непосредственно описательных или перформативных фраз [145, III]. Хотя Карнап и прилагает максимум усилий Для того, чтобы замкнуть действие научных и логических язы 1 Заметим здесь, что изучение естественных языков и их высказываний с необходимостью выявляет категориальные различия, «аналогичные» тем, которые использует логик, распределяя высказывания между «синтетическим», куда входят те высказывания, смысл и значение которых зависят от содержания сообщаемого, и «аналитическим», включающим те высказывания, семантическая ценность которых зависит от синтаксических и лексических законов. Неожиданная шутка в утверждении: «мы продаем лошадиные ботинки и крокодильи ботинки» — доступна тому читателю, который, помимо знания английского языка, располагает также некоей специальной информацией об использовании и производстве кожаной обуви. Однако шекспировская фраза «красота порочна, а порок прекрасен» имеет намеренно парадоксальный характер, очевидный для говорящего на этом языке с того момента, как только он овладевает его грамматикой и лексическими категориями, 1 Выражение этой двусторонней критики мы находим в работе Фодора и Катца «Структура языка» 148]. Она направлена против описательных тезисов «философии обыденного языка», которая пытается обнаружить закономерности в изучении деталей использования языков и оставляет в стороне условия познания лингвистических систем. Но она направлена также против тезисов, отмеченных влиянием логицизма, — не только тех, в которых открыто полагается (как, например, у Карнапа) существование в языках нормативных правил, но и тех, в которых принимается точка зрения позитивистской и референциальной логики и строится на гипотетической основе дедуктивная система нормальных выражений языка, для того чтобы подвергнуть его экспериментальным проверкам. И того н другого решения можно, согласно авторам работы, избежать при прямом исследовании языковых соответствий, выяв- 1 Заметим здесь, что Куайн вопреки выражаемому им предпочтению референциальным экспликациям речи допускает, что фразы естественного языка можно интерпретировать и иначе — посредством расшифровки намерений говорящих и на феноменологической почве (в [136, VI, § 45] он говорит о некоем «двояком стандарте»). Здесь мы видим, если угодно, новое подтверждение той множественности «интерпретативных гипотез», которой располагает лингвист. Отметим, однако, что трактовки этим автором информационных и коммуникативных языков симметричны. В первом случае, как мы знаем, обращение к содержательным методам и интенсиональным понятиям — это препятствие, которое нужно 1 Можно было бы задуматься и над теми проблемами, которые ставит обычный для Оксфордской школы анализ понятий и синтагм, в которых формулируется философская мысль. Рассмотрим, например, максиму стоиков: «Человек — не гражданин города, а гражданин Вселенной». В итоге скрупулезного семантического и прагматического анализа, который выявит ее космологические референты и ее перформативный, или побудительный, характер, скрытый декларативной видимостью, эту максиму нужно будет поместить в историю культуры, которая одновременно и неразрывно с этим выступает как история обществ и история их языковых моделей. Нужно заметить, что эта максима заимствует путем аналогии и переноса более древнюю «платоновскую» парадигму, в которой выражается этика гражданственности. Изучение контекстов 1 В глазах эпистемолога развитие общей геометрии сохраняет значение образца для семантических проблем математической теории. «Догматическая» традиция считала референтами геометрических теорем фактическое положение вещей, удостоверяемое наблюдением и измерением, и придавала аксиомам значение высказываний, относящихся независимо друг от друга к структурам пространства. Так, Саккери в XVIII веке мог всего-навсего доказать непротиворечивость евклидовой геометрии, утверждая, что гипотеза о пересечении параллельных прямых приводит к объективно абсурдным выводам о неравноугольности квадратов, при этом показывая, что эта гипотеза противоречит таким фундаментальным аксиомам, как аксиома линейной бесконечности. Геометрия стала развиваться дальше, лишь вооружившись более общими, неевклидовыми парадигмами, развертывая следствия непараллелизма, мультипараллелизма и угловой незамкнутости направлений. Но геометрия приобрела эту способность к развитию лишь после того, как был рационально осознан статус истин и аксиом этой науки: сначала понятие дедуктивной истины, затем основания установле ния непротиворечивых и полных функциональных систем аксиом. Революция свершилась на уровне метагеометрии и потом распространилась на другие сферы математики. Мы уже имели случай рассмотреть (глава II и III) более сложные примеры, имеющие то же самое общее значение: речь идет о закладке новых основ, сопровождаемой семантическими переоценками. Таким образом, пересмотр, произведенный Тарским, предполагает прежде всего размышление об условиях значимости дедуктивных систем вообще, зафиксированных в их гильбертовской парадигме. 1 Ранее приведенные примеры из физической теории показали это смещение ассерторических ценностей. Из утверждения, что энергия существует в волновой форме, равно как и из утверждения, что она существует в корпускулярной форме, вытекают важные следствия. Поскольку эти выражения расцениваются как тезисы, отмеченные определенной онтологической значимостью, в физическом языке возникает противоречие, и целью аргументации 1 Назовем в качестве примера лишь учения о символизме Э. Кассирера и А. Уайтхеда. Первый считает в духе неокантианства
<< |
Источник: Мулуд Н.. Очерк семантических предпосылок логики и эпистемологии. 1979

Еще по теме § 3. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЙ СИМВОЛИЧЕСКИХ СТРУКТУР: ПРЕДМЕТНОЕ ПОЛЕ ЗНАКОВ И МЕСТО СУБЪЕКТА:

  1. 1.1. Предметное поле дискуссии. Мертоновская теория неформальных отношений.
  2. В поле двух предметных областей
  3. Глава 1 ЗНАКОВО-СИМВОЛИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА,ИХ СВОЙСТВА И КЛАССИФИКАЦИЯ
  4. § 4. ЗНАКОВО-СИМВОЛИЧЕСКИЕ ВИДЫДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАК СИСТЕМА
  5. Предметное поле социальных наук в свете идей постмодерна
  6. § 3. ХАРАКТЕРИСТИКА ОТДЕЛЬНЫХ ВИДОВ ЗНАКОВО-СИМВОЛИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  7. 1.4. Язык современной науки: знаково-символические средства в науке
  8. 1.4.2. Структурно-функциональные характеристики знаково-символических средств и способов их использования в науке
  9. § 1. ПРОБЛЕМА ДЕЯТЕЛЬНОСТИСО ЗНАКОВО-СИМВОЛИЧЕСКИМИ СРЕДСТВАМИВ ПСИХОЛОГО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
  10. Глава 6 ЗНАКОВО-СИМВОЛИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА, ВИДЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ С НИМИИ ПРОБЛЕМА УЧЕБНЫХ СРЕДСТВ
  11. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ СМЫСЛ РАЗВИТИЯ ЖИЗНЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ
  12. ГЛАВА 18. ПРАВОВАЯ ОХРАНА ТОВАРНЫХ ЗНАКОВ, ЗНАКОВ ОБСЛУЖИВАНИЯ И НАИМЕНОВАНИЙ МЕСТ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ТОВАРОВ
  13. 2.3.5.2. Среди разнообразных прав субъектов гражданского права одними из важнейших являются вещные права, опосредствующие принадлежность вещей (телесного имущества) конкретным субъектам, т.е. своеобразную статику имущественных отношений
  14. 1.5.2. Проблемы, возникающие при овладении научными знаниями Какие проблемы возникают при интерпретации знаково-символических средств, в которых фиксируются научные знания?