<<
>>

2 БЛАГОЧЕСТИВЫЕ СТИХИ

  Ислам с осуждением относится к поэтам, которые «говорят то, чего не делают», но есть среди них и те, «которые уверовали, и творили добрые дела, и поминали Аллаха много» (Коран 26: 226—227).
Одним из таких был уроженец Куфы Исмаил ибн ал-Касим, известный как Абу- л-Атахия, или Бахвал (748—825). В молодости он складывал стихи о красоте женщин и мирских удовольствиях, но затем раскаялся и стал писать о красотах вечной жизни, о тщете земных увлечений, положив основу жанру зухдий- ат — аскетической поэзии.

Все стихи даются в переводах автора этой книги, старавшегося передать по-русски не только содержание, но также размер и рифмы арабского подлинника [*******].

Мой Господь! Прошу — не мучь меня ныне. Я ведь знаю, что грешил я в гордыне.

На прощение Твое — вся надежда, да на мысль мою, неповинную в обмане.

Виноват, но хоть погряз в заблужденьях, надо мною Ты простер Свои длани.

Время каяться — я пальцы кусаю, скрежещу зубами в тяжком унынье.

Слыл я праведником, но без прощенья Твоего — я худший грешник заране.

О, как блеск мирской мне разум туманил! Погубил свой век в тщете и кручине, будто призван я на беду свою темницей, чтобы сгинуть в узилище-зиндане.

Если был бы я аскет, — против ближних поворачивал бы щит на поле брани.

Предо мной века из вечности встанут. Пройдут и погибнут, и канут, и канут. Видел я, сколь многих они возвышают, обещают сперва, а после обманут.

А в каких делах я усердствовал рьяно, осмотрюсь потом — и ничтожными станут. Эта жизнь на ощупь нежна, как гадюка, но уста ее яд точить не устанут[†††††††].

Верит в Бога лишь дрожащий перед Ним. Тот, кто верует, — дрожит. Так верь дрожа! Мало проку, коли избежал греха, не вкусивши искушенья мятежа.

Возалкай — тогда душа начнет алкать, устрашись и двинь хоть пальцем, о ханжа!

Каленая наша сталь их кровью багрянилась, пока не сдались они.

И милость им явлена.

Наследие предков благородного звания, благие деяния присущи нам издавна.

Даруем вторую жизнь плененным противникам, и цепь милосердия на шее у них видна.

А будь перевес у них — всех нас перерезали б. Но вышло по-нашему, жестокость нам не нужна.

Проверены мы давно в суровых сражениях, где всякий из наших научился разить до дна.

Немало царей мы наградили оковами, а скольких спасли от плена, вспомним ли имена?

О львы поля бранного, вы плена не знали бы, когда б вас не встретила клинков наших белизна!

Ни зноя не прячемся, ни смертного холода.

О, сколько мы вынесли! Дорога у нас верна.

Утехи царя заключены в испытаниях, и в сладостях славы доля горечи быть должна.

Из рода Айуба наш водитель прославленный, уюта и праздности обитель ему скучна.

Учтивый, решительный, пригожий и доблестный; хвала его милостям по праву везде слышна.

С тобою деянья Исы [‡‡‡‡‡‡‡] явны, как знаменья, как солнце, что светит всем с рассвета и дотемна.

Он * вел на Дамьетту благороднейших витязей, как будто к источнику, чья влага всегда вкусна.

Изгнал он оттуда византийских молодчиков, а кое-кто [§§§§§§§] был им рад, теперь их печаль черна.

Очистил Дамьетту он от скверны своим клинком. Ему слово доброе дороже, чем их казна.

Победу клинки его в веках обессмертили, чья слава переживет последние времена.

С их шеями наша сталь узнала, где встретиться; вернуться попробуют — их встретит опять она.

Третий поэт, младший современник и тезка второго, — Шараф ад-дин Омар ибн Али (1181 — 1235), известный всему исламскому миру как

Ибн ал-Фарид. Он родился и вырос в Каире в семье фарида, или ходатая по делам о разделе имущества, откуда и возникло его прозвище. Воспитанный в духе воздержания и богобоязненности, он хорошо знал хадисы и мусульманское право. Около пятнадцати лет Ибн ал-Фарид провел в Мекке, где стал одним из самых лучших арабских поэтов. Его стихи выражают всепоглощающую любовь к Богу как к единому источнику бытия во всем его многообразии.

После возвращения в Каир поэт был объявлен Божьим угодником-вали. Его могилу и сегодня посещают паломники, а мистики-суфии исполняют его стихи на своих радениях. Безудержная страсть Ибн ал-Фарида к Богу вызвала подозрения в его правоверии, и хотя он был оправдан особой фатвой, сомнения в его благочестии сохраняются до сих пор. Наследие поэта не вписывается в границы классического ислама, но чтобы понять явление, необходимо обозначить его пределы.

Перед вами знаменитая ал-Хамрийя — Винная касыда Ибн ал-Фарида. При переводе автор старался соблюдать те же правила, что и в других случаях: верность не только смыслу, но и размеру и рифме подлинника [********]. Полная ино

сказаний, уподоблений и намеков, эта касыда породила множество толкований. Некоторые из них приводятся ниже.

Взывая к Любимому, мы пили Вино, оно еще до рожденья лоз несло упоенье нам.

Луна чашей солнечной плыла, виночерпием был Месяц, а искры звезд пошли по ее волнам.

Ах, если б не дух Вина, тот двор не найти вовек! Ах, если б не этот блеск, на что уповать мечтам?

Судьба унесла Вино, остался последний вздох; оно — в глубине причин, надежно сокрыто там.

Но стоит его назвать прилюдно, сограждане хмелеют от слов одних, неведом им стыд и срам.

Из самых кувшинных недр оно поднимается, нам имя оставив, устремляется к небесам.

Но стоит о нем однажды вспомнить, не мешкая придут к тебе радости и путь заградят слезам.

Когда люди видят на сосуде печать его, она без вина пьянит, куда там любым пирам!

Когда же им спрыснешь прах с могилы усопшего, к тому возвратится дух и жизнь возвратит телам.

Когда поместят больного в тень виноградника, все хвори и немощи уходят на зло смертям.

Когда разговор идет о вкусе того Вина, немой обретает речь, безногий шагает сам.

Когда же с Востока аромат сей разносится, то нюх возвращается на Западе всем ноздрям.

Когда же вином заветным пальцы окрасятся, зажжется в руке звезда и ночь озарится вам.

Прозреет слепой, когда во тьме заблестит Вино, и плеск винный слышен даже самым глухим ушам.

Когда караван в его страну направляется, то даже змеиный яд безвреден ее гостям.

Когда ж его имя на челе одержимого начертят, не одолеть сей надписи всем чертям.

Когда же оно на бранном стяге появится, хмелеют все воины, что вверились письменам.

Оно укрепляет нрав своих сотрапезников, и робкие в рвении уже не уступят львам.

Скупые и жадные становятся щедрыми, и вспыльчивый не дает простора своим страстям.

Процежено через ткань; когда б ее облобызал цедящий слова болван, он стал бы царем словам.

Меня попросили: «Опиши нам все качества Вина сокровенного!» Извольте, ответ я дам.

Пречисто, а не вода, лучисто, а не огонь, летуче без воздуха и — дух вопреки телам[††††††††].

Рассказ о нем в вечности — древней всего сущего; тогда вещь не ведала обличья своим чертам.

Оно наделяет смыслом все сотворение, премудро сокрытым от невежды, чей путь не прям.

Мой дух воедино слился с ним в упоении, не так, как случается земным слиться существам.

Вино без лозы, когда Адам прародитель мой; лоза без Вина, коль матерей предпочтем отцам.

А тонкость бутыли соответствует тонкости тех истин, что влили для внушения мудрецам.

На две половины разделяется целое:

наш дух уподобь Вину, а плоть уподобь лозам.

Нет «после» после него, как до не бывало «до»; с печати его на всем ведется отсчет годам.

Под бременем времени бродить начал век Вина, и век наших пращуров настал по его стопам.

Вино одиноко; передать красоту его едва ли возможно красноречию и стихам.

Ликует незнающий при их поминании, как в Нуму влюбленный, слыша шум

этих звуков: «Нум!»[‡‡‡‡‡‡‡‡]

Сказали: «В вине — вина!» Неправда, в ином она; по мне, так вина — на том, кто знаться

не стал с Вином.

Привет, монастырский люд! Ты столько раз

был им пьян,

хоть в жизни не пил его, а только мечтал о том.

Оно мой кружило дух, пока я не возмужал, и будет кружить, пока не лягу во прах хребтом.

Вино пей без примеси, а ежели разбавлять, то блеском Любимого: иное сочту грехом.

Оно — в винной лавке, так войди и найди его! Кто пьет, тот поет, так заплати пеньем и стихом!

Ведь вместе не могут быть Вино и уныние, как музыка и печаль в шатре не живут одном.

Когда ты упьешься им хотя бы всего на час, предстанет Судьба рабой, а ты — грозным ей

истцом.

Известно любому: нету в трезвости радости. Кто умер не пьяным — пожалеет, глупец, о сем.

Пускай зарыдает он, что зря загубил свой век: прожив его без вина, он был обделен во всем.

Из вполне мирского жанра хамрийят, воспевающего вино и чувственные радости, столь популярного при дворах омейядских и аббасид- ских халифов, Ибн ал-Фарид создает духовную поэзию, где вино — Вино, или Божеская истина. Где опьяняются от приобщения к истине, где царит не возлюбленная, а Возлюбленный, или Творец всего сущего.

Вино Божеской истины и любви существует изначально, еще до того, как была сотворена лоза виноградника, или тварный мир. Это Вино — Солнце, налитое в чашу Луны, или духа Пророка Мухаммада. Чашу пускает по кругу Месяц, приобщенный высшим тайнам учитель. А души постигающих истину смешиваются с ней, будто вода с вином, и озаряются светом, будто звезды.

Однако связь мира сего с Божеской истиной, некогда всебъемлющая, ослабла. В сей жизни остался лишь аромат Вина, его блеск и название. Но подчас одних слов, символов и памяти достаточно, чтобы человек ощутил ликование, избавился от скорбей, испытал упоение. Вино Божеской истины и любви воскрешает усопших, исцеляет немощных, отверзает уста и слух. Его благоухание легко распространяется с Востока на Запад. Истина и любовь освещают путь в темноте неведения, заставляют прозреть слепцов, спасают от змеиного яда, изгоняют дьявола из одержимых, даруют воинскую победу, придают мужество робким и осмотрительность пылким, делают рассудительным глупца.

Говоря о свойствах Вина, Ибн ал-Фарид говорит о Божественных качествах. Они соответствуют четырем стихиям — воде, воздуху, огню и материи, но без их телесности. Они предвечны и полны мудрости, сокрытой от непосвященного. Сам поэт жаждет духовного слияния с Божественной истиной. Если помнить только о происхождении человечества от Адама, мы получаем вино без виноградных лоз. Если помнить только о праматери рода людского, у нас оказывается лоза без вина. Как же быть? Ключ в том, что вино и виноградная лоза едины: вино — дух, виноград — плоть. Так тонкость сосуда и тонкость его содержимого, внутренней истины, навсегда взаимосвязаны.

Предвечность Вина отмечена его печатью на всех веках земной истории, в прошлом и будущем, ибо в нем — дух Посланника Божьего Мухаммада, Печати пророков.

Посему пить это Вино вовсе не грех, как считают некоторые: грех отказываться от него. Люди монастырей, христиане, хоть и не вкушали Вина, но знают о нем; поэтому они приобщились толики упоения от Божеской истины. Сам поэт, будучи мусульманином, всегда пил это Вино, испытывая восторг от Божеской истины и любви. Лучше пить его чистым, но если мешать, то с блеском слюны Возлюбленного, иными словами — с истинами, возвещенными Посланником Божьим.

Постигать истину следует в кругу причастных к тайнам, в сопровождении музыки и пения. Если хоть на краткое время придет упоение истиной, то судьба из слепой и непонятной силы превратится в служанку познавшего сокровенное.

Нет ничего в этой жизни, кроме приобщения к Божеской истине и любви. Тот, кто не познал упоения поиска, прожил жизнь зря.

<< | >>
Источник: М. А. Родионов.. Ислам классический. 2001

Еще по теме 2 БЛАГОЧЕСТИВЫЕ СТИХИ:

  1. СИЛЛАБИЧЕСКИЕ СТИХИ
  2. ГЛАВА 63 О смерти благочестивого ишхана Джалала
  3. ДЕКЛАМАЦИОННО-ТОНИЧЕСКИЕ СТИХИ
  4. ПЕСЕННЫЕ ТОНИЧЕСКИЕ СТИХИ
  5. ГЛАВА 30 О резне в землях Хаченских и о благочестивом ишхане Джалале
  6. СИЛЛАБО-ТОНИЧЕСКИЕ СТИХИ
  7. Стихи для музыкального исполнения
  8. ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ(мысли-рассуждения, мыслеобразы, притчи, анекдоты, шутки, стихи)
  9. ГЛАВА 58 О том, как благочестивый царь армянский Хетум отправился к Батыю и Мангу-хану1
  10. ГЛАВА 6 Поскольку новациане не допускают грешников к Вечери Христовой, они являются подражателями не благочестивого самаритянина, но гордого законника
  11. КАК «ИСТИННЫЙ МИР» ОБРАТИЛСЯ, НАКОНЕЦ, В БАСНЮ
  12. ТУРЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА
  13. Схематические символы
  14. Поэзия 30-х гг.
  15. МОЛИТВА СВЯТОГО ИОАННА ЗЛАТОУСТОГО
  16. Четки
  17. ОГЛАВЛЕНИЕ
  18. ГЛАВА XIV. О ПЛАМЕННОМ ЖЕЛАНИИ НЕКОТОРЫХ БЛАГОГОВЕЙНЫХ ДУШ К ПРИОБЩЕНИЮ ТЕЛА ХРИСТОВА.
  19. 10d. ОНОМАКРИТ