<<
>>

Роль новых групп в османском господствующем классе

Вопрос о переменах внутри господствующего класса Османской империи существенно важен для оценки масштабов и характера социальной трансформации в османском обществе. Вместе с тем правильное раскрытие его сущности дает ключ к объяснению многих процессов в политической сфере, в частности к пониманию изменений курса султанского правительства и средств, которыми он осуществлялся.

В прямой зависимости от степени изученности данной проблемы находится и определение характерных черт того социально-политического режима, который существовал в XVIII в. на землях, находившихся под властью османских правителей.

Отличительной чертой общественной жизни в государстве XVII—XVIII вв. исследователи считают явное изменение в соотношении сил между центром и периферией в пользу последней. Поэтому целесообразно вести анализ сдвигов внутри господствующего класса на двух уровнях — столичном и провинциальном.

Значительное усиление центробежных тенденций заставляет обратиться вначале к факту возникновения могущественных феодальных династий в различных провинциях империи. Это явление было тесно связано с формированием группы, состоявшей из наиболее влиятельных и богатых представителей местного мусульманского населения. В официальных документах того. времени он и обозначаются уже упоминавшимся общим термином «аяны» («нотабли», «патриции»—в трактовке современных турецких и западных специалистов). Их роль в османской истории весьма сложна и до конца не выяснена.

Научное изучение вопроса о происхождении и роли аянов было начато А. Ф. Миллером в его докторской диссертации, посвященной Мустафа-паше Байрактару [189]. С этого времени появились публикации турецких историков Ч. Улучая и И.-Х. Узун- чаршылы, исследования Я. Юджеля, Б.-С. Байкала, К. Карпата, Д. Садат, югославского ученого Авдо Сучески, болгарского историка В. Мутафчиевой, японского автора Юзо Нагата.

Благодаря им можно более конкретно проследить возникновение этой социальной группы и уточнить ее влияние на общественно- политическую жизнь империи XVIII в.

Складывание интересующей нас социальной общности началось, видимо, во второй половине XVI в. Оно шло посредством выделения из общей массы провинциальных феодалов, местного духовенства и зажиточных горожан их наиболее богатых и влиятельных представителей. Эти местные нотабли (аян-и вилайет) располагали землей и прочей недвижимостью, выступали как собственники или как распорядители вакфного имущества. Они активно участвовали в купле-продаже земельных участков (чифтликов), а свои денежные средства чаще всего вкладывали в торгово-ростовщические операции. Первоначально роль аянов в общественно-политической жизни была ограничена, да и размеры их состояний не столь велики.

На протяжении XVII в. нотабли добились значительного усиления своих позиций. Воспользовавшись разложением тимарной системы и финансовыми трудностями, они сумели сосредоточить в своих руках наиболее прибыльные ильтизамы и обширные земельные владения. Под их контролем оказалась и значительная часть городской недвижимости — жилые и хозяйственные постройки, сады, виноградники, общественные сооружения. Отметим, что аяны весьма сильно различались по своим возможностям: даже самый видный житель уездного городка не мог равняться с нотаблями крупных провинциальных центров. Тем не менее их объединяло то, что по своему отношению к средствам производства и распределению общественного продукта, равно как и по социальному происхождению и положению в обществе, они резко отличались от прежде господствовавшей в Османской империи военно-бюрократической знати [подробнее см.: 180].

Политическому возвышению богатых землевладельцев, уле- мов, влиятельных торговых и цеховых старшин помогло само государство. Основной заботой султанского правительства, особенно в период правления великих везиров из рода Кёпрюлю, было обуздание сепаратизма провинциальных пашей. В противовес им Порта стала выдвигать эхл-и илер— «людей шариата», прежде всего судей — кади.

Последние же в поисках союзников обратились к наиболее влиятельным лицам местных мусульманских общин.

Во многих судебных округах (каза, кадилык) стали создаваться советы (диваны) во главе с кади и с участием аянов для обсуждения важнейших вопросов финансово-административного управления данного города и окрестных деревень. Судя по сохранившимся реестрам шариатских судов (кадийским сид- жиллам), принимаемые на этих собраниях решения касались не только порядка сбора налогов, установления твердых цен на основные товары рыночной торговли, рекрутирования солдат для военных экспедиций, но и смещения одних и назначения других чиновников. Со временем, как считает X. Иналджик, губернские диваны фактически были заменены советами аянов [366, с. 43]. Во второй половине XVII в. правительство, видимо, узаконило сложившуюся практику консультаций. Во всяком случае, многочисленные ферманы тех лет обязывали местных нотаблей участвовать в решении важнейших вопросов хозяйственного и административного характера [см.: 71, с. 25, 35, 38, 43, 58; 81, т. 5, с. 22—23, 60, 68, 77—78].

Особо благоприятные условия для роста могущества аянов и окончательного оформления их в особую социальную категорию сложились в XVIII в. Важное значение для усиления их позиций имела реформа откупной системы. Как отмечает ту- редкий историк Ю. Озкая, изучавший возникновение аянских династий в Анатолии, уже в начале XVIII в. городские нотабли составляли основную массу владельцев маликяне. Именно это обстоятельство способствовало появлению крупнейших феодальных династий Чапаноглу (иначе Джабароглу), Караосманоглу, Козаноглу, а также многих менее известных аянских родов в различных провинциальных центрах [430, с. 668].

С помощью маликяне местные нотабли сумели значительно расширить свои земельные владения и упрочить собственнические претензии на них. Так, известный румелийский аян Али- паша Янинский, бывший, вероятно, крупнейшим землевладельцем на Балканах, располагал примерно 1 тыс. чифтликов. Годовой доход его семьи от сельского хозяйства и торгово-ростов- щических операций достигал, по сообщениям европейцев, 18 млн.

франков (или 20 млн. курушей) [126, с. 132—160; 462, с. 220—221]. Интересно также сообщение французского консула в Измире LLI. Пейсонеля о саруханском аяне Хаджи Мустафа- аге Караосманоглу. Хотя он не привел точных размеров его денежных доходов или земельных угодий, но неоднократно подчеркивал, что «старый ага, вероятно, самый богатый человек в Оттоманской империи» [489, с. 74—75].

Маликяне стали основой могущества арабских нотаблей в Сирии, Палестине и Ираке. Наиболее влиятельный из них, Да- гер (Захир ал-Умар) из семейства Зайданидов, всю свою жизнь оставался просто откупщиком-мультазимом, хотя был фактическим правителем в эялете Сайда [301, с. 14—50]. С начала XVIII в. деревни вокруг Дамаска были превращены в маликяне ведущих семей местных улемов, таких, как Муради (семья ха- нифитского муфтия), Аджлани (семья, члены которой часто занимали пост накиб-уль эшрафа — главы сейидов, потомков Мухаммеда из ветви, восходящей к его внуку Хусейну). Они поставили под свой контроль поставки зерна в город и активно влияли как на состояние рынка, так и на поведение горожан. По свидетельству дамасского хрониста Муради, маликяне, полученные его дедом — ханифитским муфтием города еще при Мустафе II, сохранялись под контролем семьи вплоть до конца XVIII в. [442, с. 668—669].

В XVIII столетии существенно расширились и масштабы про- никовения аянов на высшие посты провинциального административного управления. В Османской империи, как и в других средневековых восточных деспотиях, богатство, само по себе, еще не гарантировало его обладателям высокого положения в обществе. Подобный статус обеспечивался прежде всего причастностью к системе публичной власти. Правда, в XVII— XVIII вв. роль этого фактора социальной стратификации несколько уменьшилась по сравнению с «классическим» периодом османской истории, но все же он сохранил свое первостепенное значение. На мой взгляд, отличительной чертой аянов как представителей нового слоя, складывавшегося в рамках господст- вующего класса, было сочетание богатства (прежде всего земельных владений) с обширными публичноправовыми возможностями и местными связями.

Привлечение городских нотаблей к деятельности шариатских судов можно рассматривать как первый шаг на пути их приобщения к системе государственной власти. Следующим явилось назначение аянов на различные административные посты. Чаще всего это были непосредственно связанные с контролем хозяйственной и общественной жизни городов и окрестных деревень должности мухассылов, мютеселлимов, а также субаши, мухта- сибов и др.

Важным явлением XVIII в. следует считать изменение социальной среды, из которой выдвигались кандидаты на подобные должности. Прежде хозяйственно-административные функции выполняли лица из свиты пашей, но затем Порта санкционировала привлечение к этой службе представителей местной элиты [431, с. 28—58]. В отличие от часто сменявшихся бейлер- беев исанджакбеев чиновники из числа аянов могли удерживаться на своих постах довольно длительное время, чему в немалой степени содействовало и то обстоятельство, что в их руках находились ильтпзамы и маликяне, доходы от которых позволяли покупать поддержку сановников Порты.

Частые и довольно успешные попытки представителей отдельных феодальных семейств превратить занимаемые ими должности в наследственные можно рассматривать как свидетельство упрочения позиций аянов в системе публичной власти. Упоминавшийся уже Хаджи Мустафа-ага Караосманоглу удерживал пост мютеселлима Сарухана более десяти лет (1743—1754). Через два года после смещения и казни Хаджи Мустафы Порта вынуждена была утвердить в этом звании его сына — Атаулла- агу. Еще четыре года спустя (1761) он был также смещен за плохое управление и произвол. Однако в 1769 г. другой сын «старого аги» стал воеводой Акхисара, затем — Измира, а в 1773 г. он взял на откуп все доходы Сарухана, которым в это время управлял в качестве мютеселлима третий сын Хаджи Мустафы — Мехмед-ага. К концу XVIII в. власть Караосманоглу распространилась далеко за пределы Сарухана. Различные члены семьи исполняли обязанности мютеселлима Айдына, воевод Тургутлу, Менемена, Бергамы, Измира, Испарты [423; 119, т.

2, с. 193—207, 300—308, 434—440].

С историей возвышения династии Караосманоглу в основных чертах схожи и судьбы многих других аянских династий в Османской империи. Отметим лишь, что далеко не всегда объектом политических амбиций местной знати являлись должности мютеселлимов и воевод. Некоторые ее представители вели борьбу за пост управляющего санджаком — мутасаррыфа (Бушатлы в Северной Албании), другие добивались чина кади или его заместителя — наиба (члены семьи Гаффарзаде в Конье), третьи— звания главы (баиібуга) дербенджи (Али-паша из Янины) [126» с. 93—122, 133—138; 349; 431, с. 697—699; 458, с. 228—236; 462, с. 240—244]. Во всех подобных случаях важны не конкретные объекты притязаний, а общая цель аянов — добиться должности, обеспечивающей причастность к системе государственного управления и придающей их деятельности законный характер. Реализация этих замыслов была связана с немалыми трудностями: тому или иному аянскому роду приходилось преодолевать сопротивление не только центральной власти, опасавшейся усиления сепаратизма, но и других представителей местной элиты. Судя по данным кадийских сиджиллов, ожесточенные распри между Калайджиоглу, Зеннеджизаде и Эмирагазаде происходили в Кайсери. Спор за верховенство в Анкаре вели семьи Мюдеррисзаде, Наккашзаде и Муслупашазаде. В Конье выходцы из рода Гаффарзаде соперничали с аянами из семьи Мю- хюрдарзаде [431, с. 675—701; 458, с. 214—216]. По-видимому, аналогичной была ситуация в Дамаске, Багдаде и в центрах других арабских провинций [351; 352; 458, с. 217—227]. В борьбе за власть и источники доходов использовались все средства — взятки, интриги, петиции-доносы в Стамбул, покровительство видных сановников, сговоры и временные коалиции одних нотаблей против других, но наиболее веским аргументом оставалась сила оружия.

Отряды солдат, содержавшихся за счет местной знати, появились на рубеже XVII—XVIII вв. Их возникновение непосредственно связано с провалом попыток центрального правительства пресечь сепаратизм провинциальных наместников и подавить растущую волну социального протеста низов, принявшего форму разбойничества. По принципам организации частные войска были идентичны войскам провинциальных пашей (капы хал- кы) и, вероятно, рассматривались Портой как необходимый противовес последним. Новые формирования сыграли заметную роль в русско-турецкой войне 1769—1774 гг., что заставило правительство в очередной раз отказаться от попыток как-то ограничить деятельность местной знати. Изучая материалы турецких архивов, японский историк Ю. Нагата установил, что в 1772—1774 гг. примерно 300 аянов Румелии и Анатолии послали на Дунайский фронт около 90 тыс. солдат [417, с. 104—114]. Иными словами, каждый аян был в состоянии поставить в армию в среднем 300 человек. Эти подсчеты позволяют получить некоторое представление о военной силе крупных провинциальных феодалов.

Несомненно, что в мирное время численность вооруженных отрядов аянов была много меньше, чем во время войны. Следует учитывать также высокие расходы на их содержание. По данным Нагата, годовое жалованье солдата в период войны 1769—1774 гг. составляло 64 куруша. Следовательно, на отряд в 300 человек феодал должен был расходовать в год до 20 тыс. курушей. Для сравнения отметим, что состояние «типичного» анатолийского аяна Кёр Исмаилоглу Хусейна (ум. 1803) было оценено в 56 177 курушей, а после уплаты долгов покойного его наследникам осталось всего 20 527 курушей [296, с. 57]. Можно предположить, что крупные феодалы располагали вооруженной свитой в несколько десятков человек, но в нужную минуту могли выставить и более крупные силы, ибо не стеснялись вступать в сговор с предводителями местных разбойников, против которых их обязывали бороться султанские указы. Благодаря подобным контактам и широкому привлечению деклассированных элементов в свое окружение нотабли могли контролировать положение в своих округах и одновременно обеспечивать себе достаточную поддержку в случае конфликта с государством или соперничающей феодальной кликой.

Благоприятная для аянов ситуация, сложившаяся в XVIII в., и их собственные большие возможности способствовали быстрому превращению этих османских провинциальных патрициев в чрезвычайно влиятельную группу господствующего класса, которая успешно противостояла столичной элите в борьбе за перераспределение феодальной ренты. По мере приобщения аянов к власти соперничество в их рядах обострялось. Неизбежным результатом этой борьбы было выделение («избрание») из среды аянов одного наиболее влиятельного лица, чье ведущее положение подтверждалось особым документом — аянлык буй- рулдусу [366, с. 46—47; 431, с. 117—128; 414, с. 236; 471а, с. 110—111]. Именно этот феодал чаще всего назначался на пост мютеселлима или воеводы. Впрочем, нередко отмечалась и обратная ситуация: лицо, выполнявшее определенные административные функции, имело больше шансов получить указанный диплом.

Сама процедура «избрания» первого, или главного, аяна (баш аян, реис-и аян, айн-уль аян — так его именовали в официальных документах) свидетельствовала о признании государством традиции участия нотаблей в управлении и ее институциональном оформлении [366, с. 47; 198, с. 53]. Вместе с тем следует отметить, что центральное правительство отнюдь не считало подобную практику постоянной. Чтобы использовать аянов как противовес самовластным наместникам, Порта должна была признать за местной знатью право обеспечения безопасности и внутреннего порядка как в городе, так и во всей округе, а равно и право противодействия тирании и вымогательству пашей. Правители Стамбула, видимо, не осознавали необратимого характера перемен и потому рассматривали упадок авторитета центральной власти и произвол бейлербеев и санджакбеев как преходящее явление; соответственно и обращение за помощью к местной знати для них было действием вынужденным и необязательным в перспективе. Впрочем, и должности мухассы- лов, мютеселлимов и воевод, на которые чаще всего назначались аяны, также формально носили временный характер. Нежелание Порты допустить даже самых видных нотаблей в ряды правящей верхушки определялось тем, что для султанского пра- вительства аяны оставались выразителями местных, а не общегосударственных интересов, представляли собой центробежные, а не центростремительные силы.

Собственные же устремления османских аянов явно не совпадали с замыслами Порты. Они рвались к власти, и их притязания выглядели в конце XVIII в. достаточно вескими: большая часть провинций Османской империи находилась в то время под контролем таких могущественных феодалов, как Али- паша Янинский, Осман-ага Пазвандоглу, Мустафа-паша Бай- рактар, Али-паша Джаникли, Сулейман-бей Чапаноглу, шейх Дагер.

В 1808 г. султанское правительство вынуждено было признать свое бессилие, подписав совместно с представителями ведущих аянских родов особый договор. Он был составлен по инициативе рущукского аяна, ставшего великим везиром, Му- стафы Байрактара и назван сенед-и иттифак (союзный пакт). В нем нотабли обещали поддержку центральному правительству в борьбе за утверждение внутреннего порядка и мира в провинциях, получив в обмен гарантии неприкосновенности своих интересов и владельческих прав на землю [подробнее см.: 358]. Американский историк Н. Ицкович рассматривает этот сенед как «политический документ, составленный с целью вырвать у султана признание нового статуса и прав аянов» [380, с. 26].

Союзный пакт 1808 г. можно считать апогеем могущества местных нотаблей, но он же обозначил момент, с которого начался быстрый закат их славы. Ставшая реальностью феодальная анархия в не меньшей степени, чем внешние военные угрозы, вынудили столичную правящую элиту предпринять самые энергичные меры по восстановлению сильной ' государственной власти и упрочению влияния центра на периферии. Султан Махмуд II довольно быстро сокрушил господство наиболее видных феодальных династий. Этот неожиданный результат чаще всего объясняют враждой между аянскими родами, забывая о внутренней трансформации самой группы аянов.

Этой социальной категории в период ее становления была присуща функциональная недифференцированность; ее представители сочетали в себе черты городского патрициата и землевладельческой знати. С этим обстоятельством связано их довольно неопределенное, но устойчивое «срединное» положение между правящей верхушкой и народными массами. Усиление могущества крупных провинциальных аянов позволило им претендовать на более высокие социально-политические позиции, но одновременно привело к потере их посреднической роли, а вместе с ней и поддержки населения. Следует также отметить, что мероприятия Махмуда II были направлены против наиболее влиятельных феодальных династий, но не затронули низшего, более массового слоя местной знати. Правительство не посягнуло на земельные владения аянов, определявшие их влияние и статус в обществе. Поэтому эта социальная категория не исчезла, а стала ядром складывавшегося в Османской империи на протяжении XIX — начала XX в. класса крупных землевладельцев.

Аяны оставили заметный след и в османской истории. Их активность способствовала уходу с политической арены представителей старой военно-служилой знати. Благодаря им в правящую верхушку империи проникли новые элементы из различных слоев мусульманского общества. Об этом свидетельствует значительное увеличение должностных лиц с титулами челеби, хаджи, ага [366, с. 45—46]. По поводу последнего французский военный и политический деятель барон де Тотт (о нем см. гл. 3) писал: «Этот титул дается всем богатым людям, не имеющим ДОЛЖНОСТИ, А особенно богатым землевладельцам» [117, т. 2, с. 144].

Более противоречивым было влияние аянов на экономическую жизнь. Исследователи отмечают связь между развитием этой социальной группы и распространением системы чифтликов. Принадлежащие аянам поместья зачастую были центрами разведения технических культур — хлопчатника и табака, а также производства шерсти и пшеницы для экспортной торговли. Упоминавшийся ранее Г. Оливье ставил вопрос шире: «Аяны (арабское слово, обозначающее ,,глаза") —это те, кто не допустил до полного разорения большинство провинций. Их служба состоит в обеспечении безопасности и богатства отдельных лиц, порядка и охраны города, в противодействии несправедливым начинаниям пашей, произволу военных, в содействии справедливому распределению налогов... Аяны не получают другого вознаграждения за свои услуги, кроме почти всегда заслуженного уважения, ради которого они стараются, и удовлетворения, которое испытывает честный человек, когда он оказывается полезен людям...» [105, с. 311—312].

Подобная апология аянства сегодня выглядит малоубедительной. Ведь забота нотаблей не шла далее границ их владений, а развернувшаяся во второй половине XVIII в. междоусобная борьба и вовсе свела на нет результаты охранительных усилий провинциальных патрициев. Нельзя не заметить и того, что основная часть полученных доходов использовалась ими непроизводительно—на подкуп властей, борьбу с соперниками, покупку «престижных» предметов роскоши.

Самым же важным результатом эволюции института аянов •было то, что по своему отношению к средствам производства, по месту в системе производства и распределения общественного продукта, равно как и по своему социальному происхождению, они составили новую группу господствующего класса, отличную от прежде властвовавшей в Османской империи военно-бюрократической элиты. Своим возвышением они были обязаны не принадлежностью к сипахи или султанским рабам (ка- пыкулу), а наличием земельной собственности, денежного богатства и прочных местных связей.

Сложной и противоречивой была борьба между различными группировками внутри правящей верхушки в Стамбуле. Утверждение новых элементов в рамках столичной элиты шло в острой борьбе с представителями старой военно-бюрократической знати. Последние, стремясь сохранить свои позиции, прилагали все усилия для реставрации старых порядков. Несмотря на явный кризис сипахийской системы, в частности постепенное исчезновение тимариотского землевладения, позиции консерваторов были в то время еще достаточно сильны. Доказательством тому являлись непрекращающиеся попытки правительства законодательным путем навести порядок в сипахийской организации. Немалую роль сыграла и личная популярность некоторых представителей этой группировки, в частности многих членов династии Кёпрюлю, которые выставляли себя защитниками народа, всемерно подчеркивали свою честность и неподкупность. Активно поддерживало старую правящую верхушку мусульманское духовенство, игравшее очень важную роль в общественной жизни страны.

Анализу социальных сдвигов в рамках столичной элиты много внимания уделяют современные американские туркологи. Уже первые результаты их просопографических исследований дали материал, свидетельствовавший о складывании новой социальной общности — столичной бюрократии, постепенно оттеснившей на второй план представителей прежней, военно-бюрократической элиты, обеспечивавшей деспотическую власть султанов.

Значение военно-бюрократической прослойки заметно уменьшается с середины XVII в. Одна из причин — образование нового центра власти в столице. Выделение канцелярии великого везира из служб султанского двора привело к отделению дел,, касавшихся османской династии, от государственных и к усилению роли великих везиров (садрйзамов) и их аппарата в решении основных вопросов внешней и внутренней политики Османской империи. Параллельно уменьшению влияния султана происходило и падение роли традиционных источников пополнения рядов османской правящей элиты, в частности султанского двора. Подсчеты Абу ал-Хаджа показывают, что в конце XVII — начале XVIII в. султанский двор обеспечивал своими кандидатами лишь 26,3% вакансий в центральном аппарате и 38,5%—губернаторов провинций [250, с. 443]. Зато значительно возросло число претендентов, опиравшихся на родственные связи или поддержку влиятельных покровителей из числа везиров и пашей. Французский дипломат Сен-При отмечал в конце XVIII в. как сложившуюся традицию в правящих кругах империи стремление учитывать родственные связи. «Это не привело к образованию аристократии, но означает, что сыновья и внуки великих везиров или пашей пользуются большим уважением и имеют больше надежд на продвижение, чем другие» [98, с. 149]. Подражая султану, османские сановники обзаводились дворцами с внешними и внутренними покоями и большими свитами, состоявшими из различных должностных лиц, войска и челяди. Многолюдность дворца зависела от положения и богатства его хозяина. Лица, составлявшие окружение везира или вали, различались по происхождению, по принципам воспитания и обучения, но все были связаны со своими господами отношениями клиентелы. Некоторые из рабов, обученные при дворе сановника, могли не только достичь господствующего положения в его свите, но и добиться с помощью своего хозяина очень высоких постов в государстве. В конечном счете они отпочковывались от окружения везира или паши и создавали собственный двор, сохраняя тесные связи со своим бывшим покровителем. Так возникали группы влияния или своеобразные кланы, во главе которых стояли наиболее видные представители османского феодального класса.

По подсчетам Абу ал-Хаджа, в 1664—1683 гг. на окружение везиров и пашей приходилось свыше 30% лиц, имевших важнейшие посты в центральном правительстве, и не менее 20% вновь утвержденных губернаторов, в следующем 20-летии (1684—1703) эти показатели возросли до 40 и 42% соответственно [250, с. 442—443]. Значение родственных связей и покровительства клана было в итоге признано, но лишь де-факто. Отсутствие юридического признания и институционного оформления растущего превосходства представителей могущественных феодальных домов ставило этих людей в неустойчивое положение и создавало потенциальные возможности для ожесточенной борьбы за власть. Добиваясь укрепления своих позиций, столичная бюрократия XVIII в. фактически выступала за дальнейшее ограничение влияния султанов на управление страной.

От султанских капыкулу новую группу внутри правящей верхушки отличала также тенденция к совершению карьеры в рамках определенного ведомства. Складывавшуюся специализацию можно продемонстрировать на примере лиц, занимавших некоторые высшие посты в центральном правительстве (табл. 4). Приведенные расчеты показывают, что в XVIII в. по сравнению со второй половиной XVII в. руководители наиболее специализированных ведомств — реис-эфенди (управляющий канцелярией Порты) и баш дефтердар (глава казначейства), как правило, делали карьеру в рамках той службы, которую они в дальнейшем возглавляли. Соответствующие показатели в первом случае составили 81,8% (первая половина XVIII в.) и 72,2% (вторая половина XVIII в.), во втором — 85 и 85,7%. Для сравнения отметим, что для поста командующего флотом (капудан- паши) концентрационный эффект менее заметен (чуть более 40% для XVIII в. по сравнению с 33,4% во второй половине XVII в.), что лишний раз демонстрирует отсталость османской армии и относительно низкий профессиональный уровень ее командного состава.

Таблица 4 Характер служебной карьеры османских сановников* Должность Годы Всего Дворцовая служба Служба в в своем ведомстве Служба в других ведомствах человек % Реис-эфенди 1648—1702 13 15,4—30,8 38,5 30,8—46,1 1703—1750 11 — 81,8 18,2 1751—1789 18 5,6 72,2 22,2 Баш дефтердар 1648—1702 33 55,0 ... 1703—1750 20 5,0 85,0 10,0 1751—1789 21 — 85,7 14,3 Капудан-паша 1648—1702 3,3 33,4 63,3 1703—1751 17 35,3 41,2 23,5 1751—1789 25 56,0 40,0 4,0 * Составлено по [461, с. 224—225; 503, т. 4].

Интересно и другое сопоставление. Общее число лиц, занимавших посты баш дефтердара и капудан-паши в 4703—1789 гг., оказалось почти одинаковым, соответственно и средний срок деятельности на этих должностях в XVIII в. был ПОЧТУ, равный: два года один месяц для первых и два года для вторых. Однако лишь в 20 случаях (49%) баш дефтердар находился на этом посту один раз, в 11 случаях — два раза, в 10 — три раза и более. Из 42 капудан-пашей 33 (76%) исполняли свою должность один раз, 7 — дважды и лишь 3 человека — трижды. Среди реис- эфенди 20 человек (69%) прослужили на своем посту один раз, 6 человек — дважды и 3 — трижды, а средняя продолжительность их пребывания на этой должности составляла почти три года.

Тенденция к ограничению деловых интересов какой-то одной сферой правительственного аппарата создавала возможность специализации, накопления и передачи навыков и опыта, приобретенных за время службы. Таким образом, столичная бюрократия XVIII в. может рассматриваться как переходная социальная группа от военно-бюрократической элиты XV—XVI вв, к профессиональному чиновничеству XIX в.

129

9 Зак. 232

Еще одной характерной чертой деятельности стамбульских бюрократов в XVIII в. была страсть к наживе и личной выгоде, что определяло их стремление к умножению земельной собственности и активному участию в торговле и ростовщичестве. В 1719 г. русский посол А. Дашков писал из Стамбула: «А двор здешний ныне такой, что торгуются от дел и берут. И не токмо чтоб без дачи здесь дела управлять, но и дачею надобе иметь недреманное око, чтоб ускорить мог прежде других». В январе 1720 г. он вновь жалуется, что «министры все великие емцы, сами просят безстыдно» [201, с. 287].

Об этом же писали и другие русские дипломаты. Так, И. И. Неплюев в качестве одной из причин восстания 1730 г. в Стамбуле, которое привело к свержению султана Ахмеда III, считал, что «министры ево, оставя правду и суд, всякими мерами и нападками от подданных деньги похищали и ненасыть сал- танскую исполняли». Конечно, османские сановники не ограничивались поборами в пользу султана. Особую ненависть в народе в 1720-х годах вызывал зять великого везира и его кяхья Мехмед-паша. Об его алчности Неплюев писал: «После кегай при Ибаргим везире бывшаго, нашлось 10 млн. ледков (в оригинале реляции другое написание: „левков".— М. М.), но после чрез домовых его в разных местах сохраненных в земле найдено еще 130 млн. ледков, понеже он, кегая, приобщил то с эрзе- румских минер и других откупов и нападков, ибо интересовался даже до сальных свеч, еще ж на загородном своем дворе делал тайно деньги под гербом римского цесаря» [79, с. 324— 325, 334—335].

Мнения российских дипломатов не расходились с заключениями других европейских представителей при Порте. Так, в феврале 1720 г. английский посол в Стамбуле Станьян сообщил, что турецкие «министры склонны только к обогащению... государственные побуждения, кажется, производят на них впечатление лишь постольку, поскольку они совпадают с их личными целями» [201, с. 300]. Ту же самую мысль повторил другой английский дипломат, Гренвиль, уже в 60-х годах: «Деньги — вот высший двигатель всех поступков этого продажного, непостоянного и плохо управляемого правительства» [96, с. 47].

Добавим к мнениям иностранных наблюдателей и суждения османских современников. Джаникли Али-паша в своем трактате утверждает, что разложению и коррупции подвержены все звенья государственного аппарата. Особенно сильно это проявляется в верхних его слоях. «Высоких должностных лиц нужно проверять. Заняв свои посты, они действуют не так, как обещали до того, как до них добрались. Корыстолюбивые, они вымогают деньги, чтобы тем или иным способом вершить свои дела». Для них уже не имеют ценности султанские награды прежних времен — кафтан и другие, ради которых их предшественники готовы были жертвовать собой в бою. «Они предпочитают деньги. Добравшиеся до своих должностей,— сокрушается автор трактата,— стремятся использовать в корыстных целях свое служебное положение, действуя самым непозволительным образом» [67, с. 53].

Коррупция и лихоимство государственных деятелей стали в XVIII в. столь распространенными явлениями, что выработался даже определенный стереотип обвинений в адрес провинившихся министров. Так, по сообщениям русских дипломатов, хатт-и шериф, направляемый в Диван по случаю свержения очередного великого везира, почти всегда включал указание на его небрежение к государственным делам, вымогательство денег и каз- нокрадство: «Указы преступал, взятки брал и порядок в городе не додержал» [46, д. 2, л. 229об.].

Примечательной чертой правления нового поколения стамбульских бюрократов была страсть к роскоши. Современники много пишут о строительстве новых дворцов, загородных резиденций и фонтанов, о частых праздниках и развлечениях, о вошедших в моду дорогих одеждах и украшениях. Все это требовало больших расходов, которые опустошали государственную казну.

При всех различиях между аянами и стамбульскими политиками, ведшими между собой жестокую борьбу за власть, можно отметить и определенные общие черты, которые их сближают. К ним в равной мере применимо известное высказывание К. Маркса: «Место старого эксплуататора, у которого эксплуатация носила более или менее патриархальный характер, так как являлась главным образом орудием политической власти, занимает грубый, жадный до денег, выскочка» [6, ч. 2, с. 146].

* * *

Материалы главы позволяют получить некоторое представление о размахе и значимости изменений в социальной структуре Османской империи на протяжении XVIII в. Процесс трансформации затронул сельское и городское население, трудовые низы и эксплуататорские верхи на большей части султанских владений в Юго-Восточной Европе, Передней Азии и Северной Африке (Египет). Сдвиги в положении крестьянства, торгово- ремесленных слосв города, в составе постоянной армии, внутри господствующего класса были тесно связаны с новыми явлениями в экономической и политической жизни империи и, в свою очередь, оказали заметное воздействие на темпы хозяйственного развития, уровень материальной жизни населения страны, эффективность работы государственного механизма.

9*

131 Анализ происшедших перемен выявил упадок прежней социальной организации, основанной на сложном соединении этнорелигиозных, профессиональных и территориальных общностей при господстве различных форм личной зависимости. Важнейшие компоненты этой структуры — сельская община и цехи в городах — потеряли большую часть своих функций общественно-производственных коллективов, все более превращаясь в административно-фискальные единицы. Тем самым были существенно ослаблены эгалитарные и коммуналистские потенции этих социальных организмов. Ускорившийся процесс имущественной и социальной дифференциации более четко обозначил разрыв между богатыми и бедными, верхами и низами как в городе, так и в деревне. Изменившиеся условия, выдвинувшие иные критерии успеха, ускорили уход с политической арены военно-бюрократической элиты с ее идеалами безоговорочной преданности и верной службы султану. Ее место оспаривали заметно усилившиеся в XVIII в. группы господствующего класса, опиравшиеся на материальное богатство и клановые связи.

Подобные наблюдения дают основания говорить не только о кризисе старой структуры османского общества, но и о складывании новой, присущей более развитым феодальным отношениям. Ее важнейшей отличительной чертой можно считать формирование более широких социальных слоев с четче выраженными горизонтальными связями.

Поскольку османское общество отличалось гетерогенностью своего состава, следует учитывать значительную вариантность его развития в соответствии с конкретными условиями отдельных районов. Отмеченные в главе социальные процессы — унификация правового положения крестьянства и понижение его социального статуса, складывание более широкой общности горожан, менее скованной эгалитарными ограничениями и более противоречивой в своих устремлениях, формирование новых групп внутри господствующего класса, не только противоборствующих друг другу, но и объективно единых в своих воззрениях и методах борьбы за власть — получили достаточно широкое распространение в империи. Вместе с тем в каждом районе эти процессы имели свое особое выражение и неодинаковые результаты, способствуя или тормозя развитие данного этноса,, по-разному сказываясь на его взаимоотношениях с центральной властью.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Роль новых групп в османском господствующем классе:

  1. ИДЕОЛОГИЯ РАЗЛИЧНЫХ СОЦИАЛЬНЫХ ГРУПП ГОСПОДСТВУЮЩЕГО КЛАССА В ЗАПАДНЫХ ПРОВИНЦИЯХ
  2. § 1. Понятие формы буржуазного государства и ее роль в осуществлении диктатуры господствующего класса
  3. ГЛАВА VIII ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА ГОСПОДСТВУЮЩИХ КЛАССОВ РУМЫНИИ (1918—1937)
  4. Четвертая глава О ПЕРВОМ КЛАССЕ ОБЪЕКТОВ ДЛЯ СУБЪЕКТА И ГОСПОДСТВУЮЩЕЙ В НЕМ ФОРМЕ ЗАКОНА ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ
  5. Пятая глава О ВТОРОМ КЛАССЕ ОБЪЕКТОВ ДЛЯ СУБЪЕКТА И О ГОСПОДСТВУЮЩЕЙ В НЕМ ФОРМЕ ЗАКОНА ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ
  6. Шестая глава О ТРЕТЬЕМ КЛАССЕ ОБЪЕКТОВ ДЛЯ СУБЪЕКТА И О ГОСПОДСТВУЮЩЕЙ В НЕМ ФОРМЕ ЗАКОНА ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ
  7. Седьмая глава О ЧЕТВЕРТОМ КЛАССЕ ОБЪЕКТОВ ДЛЯ СУБЪЕКТА И О ГОСПОДСТВУЮЩЕЙ В НЕМ ФОРМЕ ЗАКОНА ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ
  8. Роль отдельных групп гидробионтов в самоочищении водоемов
  9. Исследования крупным планом. Играет ли роль опосредование передачи информации? Влияние вида задания и технических средств на выполнение задания группой и реакции ее членов
  10. I. КЛАССЫ РЕВОЛЮЦИИ И ИХ ПАРТИЯ 1. Рабочий класс
  11. ТЕМА 21 Османская империя
  12. II. Османская империя
  13. ЧАСТЬ II ВОЗВЫШЕНИЕ ОСМАНСКОГО ГОСУДАРСТВА