<<
>>

Новые тенденции во внешней и внутренней политике Порты

Определение существа перемен в механизме государственного управления Османской империи не исчерпывает тех проблем, с которыми сталкиваются исследователи при анализе политиче- ской жизни страны.

Не менее важно выяснить, в какой мере данный процесс происходил спонтанно, независимо от воли участвовавших в нем людей, и в какой мере его можно рассматривать как результат целенаправленной политики правящей верхушки. Ее решения интересны не только как выражение способности реагировать на конкретные факты тогдашней действительности, ио и как свидетельство понимания существа происходивших общественных процессов, сознательного стремления воздействовать на них с целью приостановить или ускорить их развитие.

Если обратиться к мнению иностранных дипломатов, имевших возможность наблюдать и анализировать политику османского правительства, то в донесениях русских представителей при Порте можно найти как суждения, подтверждающие полную спонтанность изменений, так и заключения обратного свойства. С одной стороны, они констатировали отсутствие сколько- нибудь последовательного курса, поскольку «здешнее правление в разных членах состоит, один другого губя, не взирая на государственные интересы, клонит кому как способнее свои коварства в действо произвести» {28, д. 7, л. 246]. С другой стороны, они же не раз подчеркивали, что османские правители вьь нуждены учитывать сдвиги в жизни общества. В частности, определяя характер своих внешнеполитических акций, Порта, по их словам, должна была учитывать, что «военный дух турецкой нации в слабое и подлое действо привели» «всякия сластолюбия и роскоши» [42, л. 1].

Противоречивость высказывавшихся положений вполне объяснима: политическая ситуация в империи да и на международной арене часто менялась, соответственно менялись угол зрения и характер оценок дипломатов. Ясно, что лишь изучение действий Порты в течение достаточно длительного времени в состоянии дать необходимый материал для ответа на поставленный вопрос.

Среди множества правительственных акций, носивших в большинстве своем вполне рутинный характер, особое внимание привлекают те, что отражали сдвиги во внешней и внутренней политике и были связаны, как правило, с осуществлением различных нововведений и преобразований. В историографии Турции реформы считаются характерной чертой истории страны XIX в. Именно они обычно привлекают интерес историков. Одни исследователи видят в них свидетельство радикальных перемен в жизни страны; другие интересуются ими с точки зрения возможностей докапиталистического («традиционного») общества к адаптации в новых условиях существования; третьи рассматривают их как результат воздействия внешних сил. Однако почти все сходятся на том, что началом «эпохи реформ» следует считать преобразования Селима III в 1792—1808 гг. [216].

В последние годы общепринятая оценка реформ этого султана была поставлена под сомнение. Американский турколог

Ст. Шоу высказал мнение о том, что их объединение с последующими преобразованиями основано на вторичных по своему значению признаках, в частности на общем для них заимствовании западных образцов общественно-политических институтов. Если же исходить из замыслов султана и большинства его советников, то задуманные им нововведения скоро завершают целый исторический период (вторая половина XVI — конец XVIII

в.), в течение которого многие представители османского правящего класса тщетно пытались добиться восстановления традиционных устоев османского государства. Даже общее название преобразований 1792—1808 гг., низам-и джедид, показывает стремление их инициаторов к возобновлению, реставрации ранее существовавшей системы отношений, а не к созданию «нового порядка», как полагали многие авторы. Поэтому не акты Селима III, а деятельность его преемника Махмуда II должна рассматриваться как начальный этап османского реформаторского движения, которое привело к значительному ускорению темпов распада феодального общества и его институтов [459, т. 1, с. 264—266].

Новый подход к оценке реформ Селима III интересен тем, что позволяет увидеть преемственность в политике османских правящих кругов XVII—XVIII вв.

Вместе с тем он помогает лучше понять судьбу преобразований, предпринимавшихся до XIX

в. Хотя изучение внутренней и. внешней политики Порты XVII—XVIII вв. только начинается, ясно, что интерес- к инициаторам низам-и джедид обернулся почти полным забвением их предшественников. Между тем начинания османских султанов и государственных деятелей XVII в., попытки нововведений в «ляле деври» — «эпоху тюльпанов» (1718—1730) и во второй половине XVIII в. имели важное значение, поскольку не только определили основное направление последующих усилий Селима III и его единомышленников, но и позволили накопить определенный политический опыт по реализации проектов реформ.

Со времени султана Османа II и везирата Кёпрюлю главной задачей реформаторов оставалось возрождение былой военной мощи империи. Соответственно их основное внимание концентрировалось на преобразованиях в армии. Известны некоторые радикальные, но малореалистические замыслы о замене янычарского корпуса наборным войском из числа секбанов и са- рыджа, родившиеся в окружении Османа II, стоившие юному падишаху не только трона, но и жизни ;[70, с. 9, 80—81, 88—89]. Прочие же меры, предпринимавшиеся в XVII в., сводились к реорганизации уже существовавшей военной системы.

В следующем столетии главные усилия были направлены на усвоение опыта организации европейских войск. Изменилась и среда, выдвигавшая инициаторов преобразований. В XVII в. наибольшую активность проявляли выходцы из султанского окружения и военно-феодальной администрации. В XVIII в.

с проектами преобразований выступали главным образом представители складывавшейся столичной бюрократической элиты. Поэтому наряду с мероприятиями по поднятию боеспособности турецкой армии все больше внимания стало уделяться развитию дипломатических контактов с соседними странами, заимствованию достижений европейской науки и техники. Социальная база реформаторов XVIII в. оказалась еще более слабой и непрочной, чем у их предшественников.

Специфические черты военных и иных начинаний XVIII в. выявились уже в первой половине столетия, что заставляет с особым вниманием отнестись к попыткам преобразований. Говоря о них, историки, как правило, имеют в виду начинания периода «ляле деври», в котором турецкий ученый Беркес рассмотрел «силуэт Ренессанса», советский специалист по вопросам турецкой культуры Е. И. Маштакова видит истоки тенденций просветительства, а немецкий исследователь Гейнц — последнюю «вспышку» турецко-мусульманской культуры перед вторжением европейских идей и техники [281, с. 23; 772, с. 51; 346, с. 116]. Большинство авторов работ по истории Османской империи хронологически ограничивают этот период годами деятельности великого везира Дамада Ибрагим-паши Невшехирли, хотя некоторые ученые распространяют данное понятие на все правление султана Ахмеда III [184, с. 64—65].

Действительно, Ибрагим Невшехирли и некоторые другие близкие ему деятели Порты проявляли устойчивый интерес к военному опыту европейских держав, к их политической и культурной жизни. Именно в «эпоху тюльпанов», как уже упоминалось, была открыта первая турецкая типография; появились различные проекты по созданию военных и учебных заведений, развитию в империи ремесла, мануфактур и наук; столичная знать принялась за строительство загородных дворцов (кёш- ков) на манер Версаля, Марли и Фонтенбло; стало модным выращивать тюльпаны, клубни которых специально привозились из Голландии [260; 257а; 460; 136; 229].

Подобные факты дают основание полагать, что при Ибрагим-паше часть османского общества начала осознавать военно-политическое и культурное отставание империи от стран Западной Европы. Ясно и то, что вряд ли можно определить хронологические рамки рассматриваемого явления датами правления султанов и великих везиров, ведь речь идет об идеях, получивших распространение по крайней мере в среде господствующего класса империи.

Концом «ляле деври» считается восстание в Стамбуле под руководством Патрона Халила, которое привело к свержению Ахмеда III, гибели великого везира и некоторых лиц из его окружения. Однако вопреки утверждениям некоторых турецких и западных авторов интерес османской верхушки к Европе не угас. Более того, попытки «европеизации» турецкого общества продолжались и при преемниках Ибрагима Невшехирли, при- чем в 30-е годы они осуществлялись более активно и успешно, чем в годы его везирата. Эти соображения позволяют определить время возникновения тенденции к заимствованию европейского опыта более широко — от Карловицких мирных договоров 1699 г., зафиксировавших начало отступления турок из Европы, до 1740 г., когда Порта предоставлением «вечных» капитуляций Франции, по сути дела, впервые признала могущество Европы.

Остановимся подробнее на некоторых нововведениях первой половины XVIII в. Слабость османской армии стала ясна руководителям Порты еще в годы войны с государствами «Священной лиги» (1684—1699). Поэтому после ее окончания султанское правительство неоднократно отказывалось от проектов военного реванша в Европе, предпочитая пользоваться плодами европейских конфликтов, нежели участвовать в них. Дм. Кантемир писал о внешней политике великого везира Чорлулу Али- паши: «Он стремился к завоеваниям, однако не хотел подставлять страну под угрозу потерять многое из-за надежд на завоевание малого. Это и сделало его таким противником войны; опыт последних войн убедил его в силе хорошо дисциплинированных христианских войск и в слабости огромных мусульмански х армий» [92, с. 455].

Подобным образом поступали и другие садразамы, в том числе политический противник Чорлулу Ибрагим Невшехирли. Придя к власти в момент окончания очередной проигранной кампании — войны с Венецией и Австрией в 1714—1718 гг., он на протяжении 12 лет своего правления выказывал большую осмотрительность в европейских делах и избегал конфликтов с основными соперниками империи — Австрией и Россией. «Ве- зирь и салтан знают свою слабость, что у них войско нерегулярное, и память свежа, как их цесарь римской побил»,— отме: чал в 1723 г. И. И. Неплюев [21, ч. 1, л. 136]. Вполне естественно, что забота о состоянии армии лежала в основе планов преобразований.

Первые проекты реорганизации османской армии на европейский лад появились еще при предшественниках Ибрагим- паши Невшехирли. В конце 1710 г. австрийский посланник в Стамбуле Тальман сообщил, что обретавшийся при шведском короле Карле XII поляк Станислав Понятовский через французского посла Дезальера передал великому везиру Балтаджи Мех- мед-паше проект, предусматривавший, «как в короткое время сделать турецкие войска регулярными и непобедимыми». Вряд ли у Балтаджи, занятого начинавшейся русско-турецкой войной (1710—1711), было достаточно времени и желания знакомиться с этим документом, но сама акция породила опасение Тальма- на, что под шведским руководством османское войско переймет европейские навыки ведения боевых действий и вновь станет «страшной опасностью для христиан» [82, с. 84—87].

С этого времени австрийские резиденты в Стамбуле бди- тельно следили за каждым шагом Порты в направлении военных преобразований и предпринимали всевозможные усилия, чтобы не допустить реализации подобных замыслов. Их заинтересованность определялась также тем, что ряд проектов армейских реформ, предложенных Порте, были прямо или косвенно связаны с именем князя Ференца II Ракоци, руководителя антигабсбургского восстания венгерского народа в 1703—1711. гг., получившего убежище на территории Османской империи.

Именно с Ракоци вел переговоры другой великий везир, Ше- хид Али-паша, относительно создания корпуса регулярных войск из христиан и мусульман, и притом под командованием князя [136, с. 52]. Последний принял предложение переселиться в Османскую империю, однако он прибыл в страну в октябре 1717г., спустя год после гибели Али-паши, когда война с Австрией и Венецией была фактически завершена и шли переговоры о заключении мира.

Ракоци мог быть автором другого документа о необходимости военных реформ, созданного, судя по тексту, именно в период мирных переговоров. Содержание ляихи, опубликованной турецким историком Унатом, составляет беседа между мусульманским и христианским офицерами, где первый излагает причины падения боеспособности мусульманских войск, а последний раскрывает причины военных успехов европейцев, имея в виду австрийскую армию, которая под водительством Евгения Са- войского только что нанесла несколько сокрушительных поражений туркам. Сочинение подводит к мысли о необходимости реорганизации османской армии посредством повышения профессиональной выучки и дисциплины солдат, освоения новой линейной тактики ведения боя, подготовки образованных и опытных офицеров, для чего следовало использовать опыт христианских офицеров (военных специалистов). В качестве положительного примера приводится опыт Петра I, использовавшего западную модель реформы армии [121].

Унат считал, что ляиха была составлена по указанию Ибрагим-паши Невшехирли с целью склонить султана к скорейшему заключению мира. Предполагая, что автором документа может быть Ракоци, турецкий историк, вероятно, имел в виду другое сочинение князя — «Размышление о принципах гражданской жизни и примерном поведении христианина» [110]. В этот трактат, задуманный как наставление сыновьям и законченный в 1722 г., вошел и раздел «О причинах и способах ведения войны и о тех, кто руководит армией». Некоторые мысли, изложенные здесь, близки к идеям, высказанным на страницах ляихи. Впрочем, Унат не исключал и того обстоятельства, что авторами опубликованного им документа могли быть и другие лица, например Ибрагим Мютеферрика — выходец из Трансильвании, принявший в конце XVII в. ислам и ставший видным османским дипломатом, политическим деятелем, основателем первой турецкой типографии (1727). Этой же точки зрения придерживается и А. В. Витол, подчеркнувший не только сходство взглядов, но и текстуальные совпадения ляихи с сочинением Ибрагима Мю- теферрики «Основы мудрости в устройстве народов» («Усул ал- хикам фи низам ал-умам»), изданном в 1732 г. [136, с. 94]. Поскольку Ибрагим-эфенди поддерживал постоянную связь с Ра- коци, став с 1717 г. его переводчиком, а позже — его агентом при Порте, сходство идей, высказываемых князем и турецким первопечатником, вполне объяснимо.

Труднее принять другое предположение Уната. По его мнению, автором ляихи мог быть и французский военный инженер Рошфор, который, прибыв в Стамбул в конце 1717 г., также установил связи с Ибрагимом Невшехирли. Благодаря изысканиям Витола цели и характер деятельности Рошфора в Стамбуле установлены довольно точно. Можно с достаточной уверенностью говорить о том, что представитель французских протестантов, пытаясь убедить Порту в целесообразности размещения гугенотских общин на территории Османской империи, составил ряд предложений, обрисовывавших возможности их участия в жизни страны. Среди таких проектов, которые, по словам австрийского агента Шенье, произвели «большое впечатление» при Порте, был и состоящий из 25 статей план создания корпуса военных инженеров при османской армии [136, с. 88; 345, т. 15, с. 348— 356]. Проекты Рошфора не были приняты султанским правительством отчасти вследствие давления на Порту, оказанного французскими и австрийскими дипломатами, отчасти из-за собственных опасений, ибо принятие на службу военных специалистов из гяуров могло стать причиной янычарского мятежа.

В 1726 г. вновь был поднят вопрос о необходимости перестройки османской армии. По сообщению И. И. Неплюева, новая инициатива исходила от Ракоци, который предложил Порте создать корпус регулярных войск из венгров, запорожцев и албанцев [23, ч. 1, л. 151]. Можно предположить причастность к составлению этого проекта и Ибрагима Мютеферрики, поскольку тот же Неплюев в феврале 1725 г. узнал, что «эфенди, который был прежде венгренин и с молодых лет обосурманил- ся», подал кяхье великого везира свое сочинение. В нем он «изобразил о важности и прибыли географии и прочих наук, также как нужно регулярное войско и какое оное плод принести может» [22а, л. 49; см. также: 159, с. 55—56; 412]. Хотя имя «эфендия» и название его труда не упомянуты, ясно, что речь идет о написанном, видимо, к началу 1725 г. сочинении «Основы мудрости в устройстве народов».

177

12 Зак. 232

Даже если допустить, что сочинение Ибрагим-эфенди и не было связано с проектом Ракоци, другое обстоятельство очевидно — все названные в книге предложения принадлежали иностранцам, главным образом представителям венгерской эмиграции в Османской империи. Остается пока не выясненным, действовали ли они самостоятельно или по совету из Парижа, с которым и поляки и венгры были тесно связаны. Во всяком случае, антиавстрийская направленность их планов вполне очевидна. В этом кроется одна из причин большой настороженности, с которой относилась к ним Порта.

Сам Ибрагим Невшехирли хорошо представлял себе слабость османской армии. В докладе, присланном из ставки великого везира Ахмеду III в 1718 г., говорилось: «Состояние наших войск известно, даже если у неприятеля будет 10 тысяч человек, 100 тысяч наших воинов не могут им противостоять и бегут» [485, т. 4, ч. 1, с. 143]. Французский посол де Боннак даже утверждал, что сама Порта в начале 20-х годов готовилась создать корпус из 12 тыс. обученных солдат [90, с. 223]. Хотя пока не имеется подтверждений словам осведомленного дипломата, нет и оснований не верить ему. Во всяком случае, в деле организации типографии великий везир оказывал Ибрагиму Мютеферрике и его соратникам большую поддержку. С большим интересом относился он и к испытанию новых видов оружия. В 1723 г. в предместье Стамбула Кяытхане были проведены пробные стрельбы под руководством испанского офицера— артиллериста, поступившего на османскую службу и обещавшего наладить изготовление новых орудий: мортир, снарядов и гранат большой убойной силы [21, ч. 1, л. 37].

Все же планы реорганизации армии при Ибрагим-паше остались нереализованными. Лишь в 1728 г. был издан указ о борьбе со злоупотреблениями при раздаче янычарских пособий. Он не вносил никаких изменений в деятельность янычарского корпуса и, по существу, преследовал лишь цель сокращения чрезмерно большого числа отураков [483, т. 1, с. 491 — 493, 642—643]. В данном случае Ибрагим Невшехирли продолжал политику своих предшественников — Амджазаде Хюсейна Кёпрюлю, Рами Мехмед-паши, Али Чорлулу и Шехида Али- паши, стремившихся добиться некоторого сокращения государственных расходов и улучшить состояние казны. Хотя подобная мера и вызвала некоторое недовольство среди янычар, она не могла серьезно сказаться на положении великого везира. Попытки же более основательных перемен грозили серьезными осложнениями. Это обстоятельство и имел в виду И. И. Неплюев, когда в 1726 г. сообщал об отказе Порты от реализации проекта Ракоци:

«...князя Рагоцкого предложения о регулярном войске в действо не произошли, яко то по состоянию здешняго народа без крайней нужды учинитца не может» [23, ч. 1, л. 344].

Более решительно нововведения в армии осуществлялись в 30-е годы, когда к прежним сторонникам военных реформ присоединился еще один ренегат — Александр Клод Бонневаль. Профессиональный военный, сражавшийся сначала в рядах французской армии, а затем австрийской, Бонневаль в 20-е годы вступил в конфликт с венскими властями и был уволен со службы. После этого он решил принять ислам и предложить свои услуги Дамаду Ибрагим-паше, зная, что великий везир благо- склонно относится к ренегатам и очень интересуется картами и моделями «очень полезных машин» [280; 288].

После свержения Ахмеда III и гибели Невшехирли Бонне- валь (действовавший под именем Ахмед-паши) некоторое время находился при Ракоци, а в начале 1732 г. был вызван садраза- мом Топалом Осман-пашой в Стамбул. По приказу последнего он был назначен хумбараджибаши («главным действительным бомбардирским командиром», как писал Вешняков) для реорганизации корпуса бомбардиров по европейскому образцу. Видимо, тогда же он представил план перестройки всей военной системы [27, д. 7, л. 156об.].

Наиболее полно деятельность Бонневаля развернулась при великом везире Хекимоглу Али-паше, о выдающихся качествах которого как государственного деятеля много писали современники. Его отцом был итальянец с Крита, принадлежавший дворянской семье Корнаро, но принявший ислам и выполнявший до 1707 г. обязанности придворного медика Ахмеда III под именем Нух-эфенди. При поддержке отца Али быстро выдвинулся при султанском дворе и стал опасным соперником для Шехида Али-паши, который отправил его в провинцию. Почти через 20 лет Хекимоглу Али-паша вновь появился в Стамбуле, теперь уже как опытный политик, дипломат и удачливый военачальник. Его деятельность позволяет увидеть в нем не менее выдающуюся фигуру «эпохи тюльпанов», чем Ибрагим Невшехирли, Йирмисекиз Челеби Мехмед-эфенди или поэт Недим. По свидетельству русских дипломатов, с его возвращением значительно усилилось влияние тех лиц, которые играли активную роль в жизни страны до сентябрьских событий 1730 г. Возобновилась и работа типографии, где Ибрагим Мютеферрика, уже без поддержки Мехмед Саид-эфенди смог наконец напечатать свой труд, созданный еще в 1725 г.

К этому сочинению мы еще вернемся, а сейчас отметим, что по указанию великого везира Бонневалю были предоставлены плацы, бараки и мастерские на азиатском берегу Босфора. «С апробацией муфтинского» было решено открыть здесь военно-инженерную школу (хендесхане): «Из албанцев и арнаутов магометан набрать три тысячи человек и обучать военному ре- гулу под его Бонневалового дирекциею всякой бомбардирской должности, учредя им офицеров из ренегатов же французов, при нем находящихся» [29, д. 5а, л. 214]. Последнее свидетельство интересно и тем, что отмечает участие в работе хендесхане и других ренегатов. Вешняков назвал двух из них — графа Рам- зея и Морне, об остальных же отозвался довольно пренебрежительно («ни достойных к тому качеств, ни знания не имеют») [30, д. 5, л. 492об.].

12*

179 В мае 1735 г. русский резидент сообщал о первых успехах «Боневалова завода»: «Ныне имеет три роты, или 300 человек молодых турок бошняков (боснийцев), одетых в мундиры по венгерски... со всеми офицерами, как надлежит быть в регуляр- ном войске, которые с великим ему самому удивлением толь много преуспели во всяких эксерцициях и движениях воинских в два месяца, что все исполняют якобы были уже старые солдаты, и оных не толико практике, но и теории учит, как арифметике и другим некоторым частям, нужным математике, и рисовать, в тот вид чтоб все сии могли быть офицерами, и вдруг три полка сделать...». Далее он отмечает, что на ежедневных «эксерцициях» бывают не только султан и его министры, но и «великое множество военных и духовных, что видят с удивлением и зело похваляют» [30, д. 5, л. 567об.].

После падения Хекимоглу Али-паши в 1735 г. влияние Бон- неваля сильно пошатнулось, а сам он из-за ссоры с очередным султанским фаворитом был временно сослан в Кастамону, но корпус хумбараджи продолжал существовать, а школа работать. В феврале 1738 г. Вешняков сообщал об очередных учениях, проведенных у султанской загородной резиденции в Са- адабаде «как киданием бомб, так и ружьем со всеми военными движениями». Действия солдат «салтану и всем зело понравились, того ради велено ему число удвоить и сим жалование регулярно платить» {31, д. 5, ч. 1, л. 225об.].

Начавшаяся война с Россией и Австрией не только' сорвала планы расширения «Боневалова завода», но и привела к гибели большей части обученных и хорошо показавших себя в ходе боевых действий солдат. 'Последнее сообщение о судьбе корпуса относится к 1743 г., когда к власти опять пришел Хекимоглу Али-паша. В ходе его встречи с Бонневалем речь вновь зашла о хумбараджи. Видимо, Ахмед-паша явно охладел к своему замыслу, поскольку его реализация не обеспечила ему достаточно высокого устойчивого положения в османской столице. Поэтому, говоря о будущем «его команды бомбардирского корпуса», он признал, что состоит корпус из «невежих турок... яко ученых им более ни единого нет, ни заводить вновь не намерен» [35, д. 4, л. 520].

После смерти Бонневаля в 1747 г. под давлением янычар бомбардирские части были на какое-то время упразднены, а школа закрыта [459, т. 1, л. 242]. Изменившаяся внутренняя обстановка, связанная с временным усилением дворцовой клики во главе с кызлар агасы Хафизом Бешир-агой, также не благоприятствовала быстрому возрождению начинаний 30-х годов.

В целом же сама идея реорганизации армии, вне зависимости от конечного результата усилий по ее осуществлению, находила, несомненно, живой интерес и некоторую, хотя и непоследовательную, поддержку среди османской правящей верхушки. Это дает основание считать, что в первой половине XVIII в. в Стамбуле сложилась определенная влиятельная группировка, представителей которой, по современным меркам, можно было бы назвать «западниками», поскольку они выступали за пере- нятие некоторых европейских представлений и институтов.

В самом начале века к ним принадлежали: известный ди- пломат, ставший в 1703 г. великим везиром, Рами Мехмед-па- ша; его личный советник реис-эфенди Нефиоглу; главный драгоман Порты Александр Маврокардато (Шкарлат); будущий молдавский господарь Дм. Кантемир. Им покровительствовали, по мнению Иналджика, султаны Ахмед II и Ахмед III. Кантемир описывал Нефиоглу как человека с широким кругозором, стремившегося больше знать и лучше понимать Европу и потому самостоятельно выучившего латынь, пытавшегося сочетать элементы восточной и западной культуры [92, т. 4, с. 89—90].

Приобщение османской элиты к достижениям европейской цивилизации шло преимущественно через ее контакты с просвещенными фанариотами — жителями греческого квартала Стамбула, поставлявшего Порте кадры драгоманов, волошских и молдавских господарей, дипломатических агентов [337а, с. 125— 126]. В 1745 г. Вешняков писал, что среди обитателей Фанара всегда было «множество ученых высоких и пространнейших знаний и высокопарнейших умов и благочестивейших обычаев» [37, д. 5, л. 42об.].

К ним принадлежал и Александр Маврокордато, получивший образование в университетах Рима и Падуи и заслуженно считавшийся одним из наиболее просвещенных людей в османской столице. Занимая около 40 лет пост переводчика Порты, он заслужил прозвище эксапорит (хранитель секретов). Тогда же он сблизился с Рами Мехмед-пашой; они вместе участвовали в работе Карловицкого мирного конгресса и в подписании Карло- вицких мирных договоров. Будучи профессором риторики в греческой школе Фанара, Александр Маврокордато ввел, по утверждению Иналджика, неоаристотелизм 20 в интеллектуальную жизнь Стамбула [368, с. 6—7; 337а, с. 126—127; 294].

Воздействие философских идей и взглядов ученого грека ощущается в трудах Дм. Кантемира, а также в деятельности других просвещенных людей периода «ляле деври», в частности Николая Маврокордато, унаследовавшего от отца должность переводчика Порты. Так, Вешняков писал, что его влияние на османскую элиту было огромным. Своим «умом и мудростью» он мог обуздать «всю варварскую свирепость государей своих турок и проломить стену невежества их», турки «признали его великое достоинство и вопреки [их] гордости» сделали его «участником совета (дивана) и всех сокровенных тайн».

Участвуя в переговорах о заключении Пожаревацкого мира 1718 г., Николай Маврокордато сблизился с Ибрагимом Нев- шехирли и стал его конфиденциальным советником. Свое влияние на великого везира, как пишет русский дипломат, драгоман решил использовать для «погубления турок». Поскольку он видел, что «в них началось быть к роскоши и праздности, к покою и всяким подобным злосладострастным обычаям наклоне- ниє», он стал давать советы, «как наивяще в том преуспеть и в чине... держатся». Суть рекомендаций состояла в том, чтобы избегать конфронтаций с европейцами и занимать людей войной в Иране, искоренять возможных соперников и насаждать свои креатуры («собственных всякого рода и чина тварей»), не вступать в конфликт с духовенством, поскольку «оное наибольшую силу имеет в поведении народного лехкомыслия», вести активно строительство дворцов, «дабы был случай к движению и обращению денег в народе, всего бы была дешевизнь по изобилию, а паче в пище», наконец, ублажать все прихоти султана, развлекая его «разными забавами и веселиями». Так как «хитрый везирь» исправно следовал указаниям своего тайного советника, то «наивяще возсияла пыха (пыл) и роскошь со всяким веселием при дворе». Эта тенденция сохранялась и после смерти Ибрагим-паши, и к 1745 г.турки, как считал Вешняков, дошли до того состояния, в котором желал их видеть Николай Маврокордато [37, д. 5, л. 43—50].

При всей тенденциозности картины, нарисованной Вешняковым со слов сына восхваляемого им персонажа, в ней есть и рациональное содержание. Вероятно, отношения великого везира и драгомана Порты были схожи с отношениями, сложившимися между Рами Мехмед-пашой и Александром Шкарлатом. В их основе лежал интерес представителей османской правящей верхушки к информации о жизни Европы. Со времен По- жаревацкого мира тянутся связи, соединявшие Ибрагим-пашу не только с Николаем Маврокордато, но и с Иирмисекиз Челеби Мехмед-эфенди, Ибрагимом Мютеферрикой и другими «западниками», а также с французским послом де Боннаком. При участии последнего было направлено торжественное посольство во Францию во главе с Челеби Мехмед-эфенди [подробнее см.: 337а, с. 10—12].

Как отмечает А. В. Витол, специально изучавший историю этой дипломатической акции, помимо официальных задач турецкий посол должен был по указанию великого везира «разузнать о средствах цивилизации и образования Франции и сообщить о тех, которые можно было применить» [133, с. 125; также см.: 337а, с. 17]. В итоге последнее задание и определило историческую значимость миссии Челеби Мехмед-эфенди. Одним из ее результатов стало значительное усиление влияния французского посла при Порте. Довольный Боннак писал Людовику XV, что великий везир «оказывает его (короля) посланникам больше уважения, чем любой из его предшественников, и ни они (дипломаты), ни те французы, которые ведут торговлю в Леванте, не могут пожаловаться на оскорбления... выпадавшие на их долю при других везирах» [90, с. 160].

Практика направления посольств в европейские страны, сложившаяся при Ибрагиме Невшехирли, по образному выражению американского турколога Ст. Шоу, стала «первой щелью в османском железном занавесе». Значение миссии дефтердара

Ибрагим-паши в Вену (1719), посольства Иирмисекиз Челеби Мехмед-эфенди во Францию (1720—1721), посещения Нишли Мехмед-агой (1722—1723) и миралемом Мехмед-агой (1729) России, Мустафой Козбегчи — Швеции (1726), пребывания в Вене первого турецкого резидента Омер-аги (1725—1732) выходило далеко за рамки обычных внешнеполитических актов Порты. Эти поездки способствовали преодолению традиционного для османских политических деятелей убеждения в османском превосходстве. Отмечаемый Витолом большой интерес к сефа- рет-наме Челеби Мехмед-эфенди — рассказу о посольстве — тоже весьма показателен. Ведь основу этого сочинения составил не отчет о дипломатических переговорах, а описание всего достопримечательного, всего, что привлекло внимание посла. По такому же принципу стали создавать и другие сефарет-наме, определившие отдельный жанр турецкой литературы, где путевые заметки занимали больше места, чем подробное перечисление всего, что сделал посол. Таков, в частности, рассказ Мехмеда Саид-эфенди о посольстве в Швецию [173, с. 117—125; 337а, с. 85—94].

Были, конечно, и иные сефарет-наме. В частности, Унат особо выделяет «немецкое рисале», которое написал Эмирзаде Хаджи Мустафа-эфенди [479, с. 69—70]. Отправленный к Венскому двору в 1730 г. с извещением о восшествии на османский престол султана Махмуда I, османский дипломат почти все свое сочинение посвящает истории и современному состоянию империи Габсбургов, давая весьма подробные сведения о составе империи, порядке избрания и коронации императоров, финансовых возможностях и военном потенциале Австрийской монархии. Важной составной частью сефарет-наме стал рассказ о войне за испанское наследство 1701 —1714 гг. и ее результатах для Венского двора. Характеристики, даваемые европейским державам, и многочисленные пояснения к встречающимся в тексте европейским терминам (например: «миллион», «министр», «планетарий» и т. д.) свидетельствуют о значительных знаниях, накопленных османской правящей верхушкой, о политической жизни Европы тех лет. Об этом следует сказать еще и потому, что Хаджи Мустафа был одним из наиболее заметных реис- эфенди первой половины XVIII в., проведя на этом посту в общей сложности около восьми лет [о нем см.: 345, т. 15, с. 182— 183].

С серией посольских поездок оказалось тесно связано и открытие первой турецкой типографии. Сама идея книгопечатания появилась у Ибрагима Мютеферрики много раньше. Уже в 1719 г. он приготовил клише и отпечатал карту Мраморного моря, которую преподнес великому везиру. В 1724 г. таким же образом была отпечатана и карта Черного моря [134, с. 80; 159, с. 55]. Однако Ибрагим-эфенди знал о султанском указе, запрещавшем христианским типографиям использовать арабский шрифт, и негативном отношении к книгопечатанию многочис- ленной армии халатов, переписчиков рукописных книг, которых в одном Стамбуле было около 15 тыс. Лишь после возвращения Челеби Мехмед-эфенди из Франции мысль о создании турецкой типографии смогла найти свое воплощение. Мехмед Са- ид-эфенди, сопровождавший своего отца в качестве секретаря посольства, стал убежденным сторонником книгопечатания и деятельным соратником Ибрагима Мютеферрики. Совместными усилиями им удалось не только обеспечить своему начинанию поддержку великого везира, но и добиться фетвы шейх-уль-ис- лама Абдуллах-эфенди, разрешившего открытие типографии и печатание книг, кроме сочинений религиозного характера [337а, с. 114; 485, т. 4, ч. 1, с. 160—161].

Сам Мехмед Саид-эфенди может рассматриваться как фигура, типичная для «западников» в османской столице. Помимо активного участия в открытии типографии он много выступал на дипломатическом поприще, возглавляя посольства в Россию (1731 — 1732), в Швецию и Польшу (1732—1733), Францию (1741 —1742). Как явный франкофил, он поддерживал самые тесные отношения с Бонневалем, французскими и шведскими представителями при Порте [337а, с. 80—81; 345, т. 15, с. 62— 63; 174, с. 166—167].

Некоторое представление о личности Мехмеда Саид-эфенди (в русских документах — Сайд Мухамед эфендий) и его взглядах могут дать архивные материалы, связанные с его посольством в Москву. Когда стала известна кандидатура посла, русские дипломаты при Порте постарались собрать возможно больше сведений о нем. В своих реляциях они сообщили, что Саид- эфенди отличается умом, решительностью поведения, отсутствием религиозного фанатизма («веема человек пов.адной и мало суеверен»), знанием французского языка и европейского этикета, а также пристрастием к вину [26, ч. 1, л. Зоб.]. В Россию были отправлены и первые 12 книг, отпечатанных в типографии Ибрагима Мютеферрики.

Из упомянутого уже журнала Ф. Ушакова следует, что И. И. Неплюев и А. А. Вешняков верно предсказывали, что посол будет вести себя «не так, как турки, но как... министры в христианстве»: он не столько интересовался ценами на меха, сколько знакомился с московскими достопримечательностями и просился посмотреть Петербург; посещал комедии, которые показывали при дворе Анны Иоанновны, и принимал комедиантов у себя; присутствовал на учениях Преображенского, Семеновского и Измайловского полков на поле у Донского монастыря; поддерживал активные контакты с послами европейских держав в России. Польскому послу, он, в частности, преподнес изданную в стамбульской типографии «граматику, печатанную на языке турецком и французском», а в ответ получил географическую карту (вероятно, Европы или России) [26, ч. 2, л. 183—186].

Посольская деятельность Йирмисекиз Мехмед-эфенди и его сына, а также других османских дипломатов способствовала развитию интереса к картографии, книгам, европейской прессе, активизировала работу по переводу сочинений европейских авторов по истории, географии, астрономии, стимулировала личные связи османских риджалей и улемов с европейцами [337а, с. 73—81]. Болгарская исследовательница М. Стайнова, рассматривая отмеченные факты с точки зрения социальной психологии, пришла к выводу о возникновении в начале XVIII в. моды на всё европейское (Vаляфранга»). Особый ее расцвет пришелся на годы правления Ибрагима Невшехирли, когда стремление подражать всему европейскому отразилось не только в архитектуре загородных кёшков или устройстве цветников и «регулярных» парков, но и в быту (мода на европейскую одежду, экипажи, часы и другие предметы обихода) и в манере поведения (устройство праздников, загородные гуляния) [229, с. 80—86].

Влияние -данного социально-психологического явления было весьма значительным. Во всяком случае, сообщения русских дипломатов о своих контактах с некоторыми османскими политическими деятелями позволяют утверждать, что «новое» довольно прочно укоренилось в сознании «западников». Сошлемся на рассказ Вешнякова о его встрече с Кёпрюлюзаде Абдул- лах-эфенди. У автора реляции сложилось впечатление о собеседнике как о человеке, «зело умном и знающем света». В частности, молла «о географии типографической великое известие имеет, об астрономии немного, как и о навигации, смутные идеи имеет, но удивително по их состоянию сколко сведом о войнах, о трактатах и претенциях всех держав европских и разных интересах оных». Подобные знания, по признанию Вешнякова, «от турка никак было ожидать невозможно, но сей знатно научился от христиан, особливо от англичан и французов, яко бывших в Алепе» [36, д. 5, л. 213—214].

Приведенные наблюдения Вешнякова очень важны для историков. Они наглядно показывают направление интересов «западников» и помогают увидеть связь между модой «аляфранга», нововведениями и внешней политикой Порты. Становление нового подхода к проблемам взаимоотношений Османской империи со странами Европы в начале XVIII в. является еще одним выражением происходивших перемен, которое позволяет не только дополнить свидетельства подобного рода, но и связать их в более общую картину. Более того, само развитие событий и особенности трансформации правящих кругов дают основание говорить о том, что сановники Порты придавали большее значение новациям во внешней политике, чем в других сферах жизни. Изменен и Я В 3 кономике и в политике требовали новых решений. Думается, что сдвиги в расстановке сил на международной арене были осмыслены раньше и полнее, чем процессы, деформировавшие структуру управления. Отсюда и четко обозначившийся к началу XVIII в. интерес верхушки столичной бюрокра- тии к христианскому миру, стремление понять причины быстрого роста могущественных европейских держав и использовать опыт гяуров для восстановления мощи империи [136, с. 100—103; 219, с. 120—122]. Вместе с тем первым турецким «западникам» было ясно, что немедленное перенесение европейских институтов на османскую почву чревато серьезными социально-политическими осложнениями. Об этом вполне определенно сказал Ф. Ушакову Мехмед Саид-эфенди. О том же говорит и явная диспропорция между обилием проектов преобразований в армии и малыми усилиями по их реализации. В подобных условиях единственной более или менее широкой сферой активности оставалась внешняя политика, поскольку дипломатические акции прямо не затрагивали сложившиеся устои имперской системы, хотя, конечно, и их назначение было более ограниченным.

В изложенном выше рассказе о наставлениях Николая Маврокордато Ибрагиму Невшехирли примечателен следующий совет. Как пишет Вешняков, садразам «уже видел, коль невозможно турецким нерегулярным войскам против регулярных бороться, а [поскольку] регуляторства у себя завести невозможно по закону их, то лучше старатся одержать имеющее, а о большом распространении границ не думать» [37, д. 5, л. 44об.]. Иными словами, великому везиру нужно было выиграть время, необходимое для преобразований, и одновременно сохранить прежний статус Османской державы в Европе.

Чтобы решить эту двойную задачу, следовало в корне менять сложившуюся практику отношений с христианским миром. В 1761 г. Обресков попытался сформулировать основные положения традиционной внешней политики Порты в Европе. На первое место он поставил «максиму турецкую, основанную на законе и непременно наблюдаемую», о том, чтобы «с христианскими потентатами в союзы не вступать». Второй принцип, по его мнению, зиждился «на общем мнении турецком, что державу их не союзами, но первые их предводители, имея в одной руке саблю, а в другой Алкоран, разширили и толико государств покорили». Третий принцип основывался на «предсужде- нии турецком о надмерном могуществе империи их, и которая всякую державу покорить может без посторонней помощи» [51, д. 3, л. 124—124об.].

Ясно, что после Карловицкого мира 1699 г. строить европейскую политику на подобных основах Порта уже не могла. Вместе с тем выработка нового курса встречала упорное сопротивление старой военно-феодальной знати, для которой военная добыча оставалась основным источником обогащения. Ее влияние имел в виду видный волошский боярин К. Кантакузпн, предсказывавший в 1703 г., что мир, «который учинили с христианами», будет недолговечен, «потому что ... как войны нет, они турки) меж собою воюют и убиваются, как и ныне, и для того, конечно, хотят войны зачинать, понеже, как война, и сул- таны, н визири, и начальники — все долголетни [в правлении]» [20, д. 4, л. 121 —121об.]. Однако этот прогноз не сбылся; более того, уже в первом десятилетии XVIII в. выявилось стремление части османских риджалей к более осторожной и реальной политике в Европе.

Между тем международная обстановка в Европе тех лет представляла немалые возможности для начала военных действий. Так, после подписания Альтранштадского мира между Карлом XII и правителем Саксонии Августом II, являвшимся вассалом Габсбургов, резко обострились отношения между Австрией и Швецией. Многие европейские политики ожидали, что турки воспользуются этими осложнениями, а также восстанием в венгерских владениях австрийского императора под руководством Ф. Ракоци, чтобы взять реванш за поражения в войне 1683—1699 гг. и вернуть уступленные австрийцам земли. Однако в Стамбуле не спешили с объявлением войны, выжидая начала действий шведов. Первый русский постоянный посол при Порте П. А. Толстой, находившийся в османской столице с 1702 по 1713 г., указывал, что султан и великий везир не имеют нужды «замышлять войну», которая «может их ввергнуть в беспокойство тяжкое, также и собранная казна расточится, без которой и надежда о успокоении янычар и прочего воинства отнимется и жизнь их будет паки в страхе» [19, л. 316об.].

Сходная ситуация сложилась и после начала русского похода Карла XII. Она открывала заманчивые возможности для реализации агрессивных замыслов османских и крымских феодалов против России. Ее укрепление в годы правления Петра I создавало грозную опасность для Османской империи, заключавшуюся не только в возможном австро-русском союзе, но и в установлении тесных связей между Петербургом и балканскими народами, находившимися под османским владычеством. Поэтому Порта с нескрываемой неприязнью встречала все мероприятия Петра по укреплению русских южных границ. К числу явных недоброжелателей относился и великий везир Чорлулу Али-паша. Тем не менее он не принял предложений Карла XII о совместном выступлении. Дм. Кантемир позже писал об Али- паше Чорлулу: «Он не любил русских и неоднократно старался навредить им, однако в то же время был приветлив с ними, поскольку боялся быть втянутым в войну, в которую его пытался вовлечь Карл XII» [92, с. 455]. Смысл подобного «миролюбия» хорошо вскрыл иерусалимский патриарх Досифей. Опираясь на свой богатый опыт общения с османскими политическими деятелями, оп писал в 1704 г. Петру I: турки, «когда малы суть, хвастают, что суть зело сильны, а когда бедствуют, говорят, что суть мирни» [65, с. 49].

Особенности перемен во внешней политике Порты того времени удачнее других обрисовала советский историк С. Ф. Ореш- кова. В своей работе о русско-турецких отношениях в начале XVIII в. она пришла к выводу, что в «европейской политике по- стоянная агрессивность начинает сменяться выжидательной тактикой, появляется больше гибкости, желания достичь поставленных целей, играя на противоречиях между европейскими державами» [207, с. 148]. Вместе с тем позиции военно-феодальной знати в правящих кругах были еще достаточно сильны. Поэтому сам курс султанского правительства оставался неустойчивым, подверженным значительным колебаниям. Внутренние трудности и опасения народных бунтов («ребелий») заставляли руководителей Порты время от времени вновь обращаться к военным действиям. Таковы причины русско-турецкого конфликта 1710—1711 гг. и войны Османской империи 1714—1718 гг. против Венеции и Австрии.

Новые территориальные потери в Европе, зафиксированные Пожаревацким миром, существенно усилили позиции сторонников более осторожной и реальной политики. Ее выразителем стали Ибрагим Невшехирли. Правда, в начале его везирата французские дипломаты еще рассчитывали на возможность нового австро-турецкого конфликта с целью возвращения Белграда и Темешвара. Однако, помня об уроках прошедшей войны, великий везир не надеялся уже на силу своих войск и пытался организовать антиавстрийскую коалицию в составе Франции, России и Османской империи. Важное место в этих замыслах отводилось посольству Иирмисекиз Мехмед-эфенди во Францию. Неудачный исход переговоров в Париже и вовсе охладил Ибрагим-пашу к планам реванша.

Примерно с этого времени европейская политика Порты обретает ту направленность, которую довольно точно сформулировал Вешняков, излагая суть бесед «хитрого визира» и его драгомана. Ее важнейшей чертой стали усилия по нормализации отношений с основными противниками империи — Австрией и Россией. Союзнические отношения последних заставили Порту в 1724 г. заключить соглашение с Петербургом о разграничении российских и османских владений в Закавказье и отказаться от прямой конфронтации с Венским двором.

Была и другая причина, вынуждавшая Ибрагима Невшехирли избегать конфликтов в Европе. Речь идет о восточном аспекте внешней политики Порты. Если на Западе соотношение сил было явно не в пользу Стамбула, то острый политический кризис в Иране в связи с фактическим крахом власти Сефевидов в 1722 г. создал благоприятную ситуацию для удовлетворения агрессивных замыслов той части османской правящей верхушки, которая ратовала за продолжение завоевательных походов. Порта незамедлительно воспользовалась сложившимся в Иране положением, надеясь с помощью звучных побед поднять авторитет правительства, сильно пошатнувшийся из-за отказа от решительных действий против гяуров. Однако расчеты на легкий успех не оправдались. На смену первым удачам, обещавшим расширение сферы османского влияния, особенно на Кавказе, и обильную добычу, к концу 20-х годов пришли пораже- ния, ставшие губительными не только для тысяч солдат, но и для самого великого везира.

Смерть Ибрагима Невшехирли мало что изменила в том внешнеполитическом курсе, который сложился при его жизни. Можно лишь сказать, что идея использования дипломатических средств борьбы обрела более законченное выражение. Этому в немалой степени способствовала и книга Ибрагима Мютеферрики, в которой открыто проводилась мысль об отставании Османской империи от европейских государств [см.: 167, с. 145— 149]. Из-за своего пренебрежения к соседним христианским странам, отмечал автор, «мусульмане» (под ними явно подразумевались представители османской правящей верхушки) «не знали, что было причиной и основанием того, отчего некогда малочисленный народ (христиане) стал многочисленным, почему, будучи ограниченным одним климатом 21, распространились по всему миру, особенно же как государственное устройство, считавшееся пагубным, оказалось превосходным, а [их] административные и политические законы и принципы позволили управлять странами, регулировать дела людей, заселять области, благоустраивать края и территории, а [при помощи] порядков, действующих при охране и защите страны, вот уже несколько лет по воле Бога одерживают постоянные победы над войском могучей Османской империи» [68, с. 132].

Значимость работы Ибрагима Мютеферрики состояла не только в показе превосходства «врагов веры», но и в утверждении необходимости внимательного изучения европейского опыта. Такую потребность остро ощущали те османские государственные деятели, которые ведали вопросами внешней политики. Попытки Порты принять более активное участие в международных делах выявили слабое знание ее «министрами» принципов и методов европейской дипломатии, что влекло за собой крупные просчеты в оценке общей ситуации и позиции отдельных держав. Следствием этих ошибок была война 1735—1739 гг. с Россией и Австрией. В своем обширном «Доношении о состоянии Турецкого двора», составленном осенью 1736 г., Вешняков относил их на счет очень влиятельного в то время кяхьи великого везира Османа Халиса-эфенди. По сведениям русского дипломата, кяхья поверил «внушениям» французского посла Вильнёва, что Россия-де не в состоянии начать войну против Османской империи и что другие европейские державы до того не допустят. Габсбурги, по утверждению Вильнёва, не осмелятся оказать поддержку Петербургу потому, что их руки связаны войной за польское наследство, а Париж будет продолжать военные действия, пока не закончится русско-турецкий конфликт [32, л. 22]. В дальнейшем все эти «внушения» были опровергнуты ходом событий и Осману Халисе пришлось заплатить головой за ошибочную оценку ситуации в Европе.

Интересный документ, относящийся к начальному периоду войны, ввела недавно в научный оборот С. Ф. Орешкова. Он представляет собой трактат, автор которого попытался дать анализ ситуации, сложившейся в связи с предложением Венского двора выступить посредником в разрешении турецко-русского конфликта. Заключения тех действующих лиц, которые должны, по замыслу сочинителя, представить взгляды османских политиков, не отвечали реальному положению дел, а их осведомленность в европейских делах была явно недостаточной [209].

Конечный итог войны 1735—1739 гг. существенно усилил позиции тех, кто выступал за развитие контактов с европейскими странами и использование противоречий между ними в политике Порты. Несогласованность позиций союзников на Немировском мирном конгрессе 1737 г. позволила османским делегатам уйти от принятия жестких требований русской стороны, сформулированных А. И. Остерманом. Поддержка посредника, французского посла Вильнёва, в ходе мирных переговоров под Белградом помогла Порте не только сохранить отвоеванные у австрийцев территории, но и свести на нет претензии России, несмотря на ее военные победы. Наряду с Вильнёвом большим авторитетом при Порте стали пользоваться «мастер салтанский в истории и географии» Ибрагим Мютеферрика и А.-К. Бонневаль. Если первый до своей смерти использовался в дипломатических поручениях, то последнему принадлежал план военных действий, который обеспечил туркам успех на австрийском фронте.

После заключения Белградского мира 1739 г. османская правящая верхушка продолжала курс на активное участие в европейских делах. О постепенном освоении министрами Порты новых принципов дипломатии свидетельствуют заключение в 1739 г. первых двусторонних договоров: вначале турецко-шведский оборонительный союз, затем турецко-неаполитанский (с Королевством обеих Сицилий) договор о дружбе и торговле [190]. Значение этих актов в должной мере еще не оценено историками. Например, в 1708 Г. Александр Маврокордато в ответ на запрос П. А. Толстого о возможности заключения военного союза между Турцией и Швецией заявлял, что подобные соглашения не практикуются султанским правительством [19, л. 38]. А в 1732 г., во время визита Мехмеда Саид-эфенди в Швецию, на обеде, данном королем в честь посла, речь зашла о войне, которую Османская империя вела с Ираном. Король предложил направить на помощь туркам 20—30 тыс. шведских солдат. Саид-эфенди ответил, что султан будет очень доволен этим известием и, в свою очередь, окажет королю самые высокие почести. Далее он сказал: «Как Вам известно, Османское государство в своих войнах не нуждается пи в чьей помощи, все наши завоевания и победы добыты нами с помощью собственных мечей. Вы, наши друзья, не должны утруждать себя ни материально, ни физически. Достаточно, что Вы оказываете нам моральную поддержку» [цит. по: 337а, с. 92].

Прошло не более пятн-шести лет и прежняя тактика была оставлена, хотя это вызвало далеко не однозначную реакцию в Стамбуле. Известно, в частности, что великий везир Хаджи Ахмед-паша, «осердясь» на Бонневаля, говорил ему, дескать, «он и так притчиною союзу швецкому, в котором Порте никакой прибыли нет, и противно их регулам и закону в такие обязательства с христианскими державами вступать и по разным их интересам участие принимать» [33а, д. 13, л. 288].

Возвращаясь к разговору о двусторонних договорах 1739 г., отметим, что если в первом случае французская дипломатия приложила большие усилия, чтобы «помочь» османским политикам преодолеть колебания и заключить союз, то во втором — она активно противодействовала как оформлению соглашения, так и учреждению постоянного представительства Неаполя при Порте. Султанские министры не посчитались с открытым заявлением Вильнёва о том, что подобная акция «французским интересам весьма предосудителна», поскольку хотели показать независимость своих действий от позиции Франции. Еще большую самостоятельность проявила Порта, заключив «вечный мир» с Габсбургами в 1747 г.

Характеризуя османскую внешнюю политику 30—40-х годов, нельзя забывать и продолжавшуюся турецко-иранскую войну. Начавшись в 1722 г., она растянулась (с некоторыми интервалами) на 25 лет и привела к опустошению государственной казны, разорению многих районов страны, способствовала росту сепаратизма в восточных провинциях и усилению повсеместного недовольства. В 1745 г. для подтверждения своего заключения о том, 'что «со дня на день гнев и ярость народная против их государя прибавляется», Вешняков сослался на слова своего постоянного осведомителя — миралема: «... сия война турок почти всех вывела, многия места есть, что одного турка противу десяти христиан не найдется... но все сие бедное состояние начальным здешним правителям не чювственно». При объяснении причин продолжительности столь непопулярной в стране войны русский дипломат особо выделял два момента. Во-первых, писал он, правителям империи она нужна, чтобы «неприятелей своих и неспокойствия духи было куда отдалить». Во-вторых, наличие «персидской войны» помогало Порте противостоять натиску своих ближайших союзников тех лет — Франции и Швеции, стремившихся вновь толкнуть Османскую империю на открытый конфликт с Россией и Австрией [37, д. 5, л. 388 об.— 389, 417]. К середине XVIII в. османские политики овладели некоторыми навыками европейской дипломатии, стали глубже разбираться в международной ситуации. Это обстоятельство было отмечено Буйдием в его втором докладе Коллегии иностранных дел. Завершая «Краткое описание о поступках и особенностях характера ныне резидующих в Константинополе министров европейских держав», он подчеркнул: «В нынешние времена, что порта Отоманская в безсилие пришла, ея министры достигли в совершенстве политики». Из его рассказа следует, что в Стамбуле стали внимательно присматриваться («анатомию зделав- ши») к европейским дипломатам, выявлять их слабости, готовить для них «притворных конфидентов», через которых шла бы к западным дворам информация, подготовленная султанским двором [42, л. 11 об.— 12]. Подобные, по выражению Буйдия, «комедии» показывают, что османское правительство не желало быть послушной игрушкой в чужих руках, более того, оно стремилось использовать представителей держав для достижения своих целей в европейских делах. Данное обстоятельство представляется важным для опровержения широко распространенной в исторической литературе версии о решающем влиянии французской дипломатии на деятельность Порты [345, т. 15, с. 239; 488, с. 431—432].

Буйдий признает первенствующее положение представителя Парижа среди других иностранных послов в Стамбуле, отмечает, что он «повсюду тесныя средства находит так ко управлению дел своего государя, как и для приобретения своего богатства», подчеркивает «ласкательство», оказываемое французу Портой. Вместе с тем он указывает, что сам посол (Дезальер) «в мелких делах упражняется, а о глубоких мыслить не может» [42, л. 9]. Совершенно ясно, что А. Вандаль и другие авторы, развивавшие идею французского руководства Портой, приняли внешние атрибуты «европеизации» за изменение сущности ее курса. На самом же деле отказ от старых взглядов, усвоение навыков новой дипломатии, более активное участие в европейской политике — все это отражало попытки представителей правящих кругов реагировать на меняющуюся ситуацию, не допускать падения престижа Османской империи, несмотря на «безсилие» центральной власти. Правда, трансформация правящей верхушки и связанная с этим ожесточенная борьба между отдельными группировками существенно снижали эффективность предпринимавшихся усилий, создавая у современников ощущение не только отсутствия определенного курса, но и полного забвения государственных интересов.

Замыслы и деятельность османской правящей верхушки во второй половине XVIII в. производят более противоречивое впечатление. Сообщения дипломатов из Стамбула в 50—60-е годы содержат мало упоминаний о мероприятиях, которые можно было бы рассматривать как продолжение новаций «ляле деври». Основное внимание Порты переключено на события внутренней жизни, и прежде всего на усилия по сохранению контроля над провинциями; борьбу с мятежами и другими выражениями недовольства политикой центрального правительства; изобретение средств для пополнения истощенной казны. Хотя среди великих везиров 50-х годов мы находим и Хекимоглу Али-пашу, и Мехмеда Саид-пашу, но их пребывание у власти нельзя назвать примечательным. Впрочем, и времени для этого факти- чески не было: третий везират Хекимоглу Али продлился всего три месяца, а срок деятельности Саид-паши оказался немногим больше — пять месяцев.

Обресков писал о последнем довольно доброжелательно: «Он, визирь, ни в чем не погрешил, вел себя благоразумно, осторожно, смирно, человеколюбиво и никому не вредствовал» [46, д. 2, л. 240; 485, т. 4, ч. 2, с. 384] но сама характеристика достаточно показательна. Политик, начинавший с отрицания многих традиционных устосв османского общества, оказавшись на вершине своей карьеры, уподобился многим безликим фигурам своего времени. «У турок часто случаетца, чин переменяет образ думать»,— написал Обресков по поводу еще одного деятеля «эпохи тюльпанов» [47, д. 3, л. 80об.]. Эта характеристика вполне подходит и к садразаму Мехмеду Саид-паше.

Малый интерес к преобразованиям у османских риджалей в середине XVIII в. создает представление о том, что со смертью Ибрагима Мютеферрики в 1745 г. и Бонневаля в 1747 г. первое поколение турецких «западников» ушло с политической арены, а их идеи потеряли свою привлекательность. Подобное заключение было бы вполне приемлемым, но оно опровергается явным возрождением интереса к задуманным ими проектам преобразований и более последовательным осуществлением их начинаний в 70—80-х годах. Показательно, что нововведения этих лет начинались как раз с того, на чем остановились первые реформаторы. Иными словами, налицо полная преемственность целей и методов деятельности, разорванная на четверть века.

193

13 Зак. 292

Современники пытались объяснить отмеченное обстоятельство пристрастиями нового султана Османа III. В отличие от своего предшественника Махмуда I, который «имел консидера- цию к европейским обрядам и с приятностию видел их рукоделие, в котором подлинной вкус имел и дворец разными диковинками наполнил» [43, д. 4, л. 322об.], следующий представитель правящей династии описывался как ревностный мусульманин и блюститель канонов империи. Выйдя наконец из внутренних покоев дворца, где 50 лет он пробыл в заточении, Осман III, по рассказам очевидцев, произвел настоящую «революцию» в серале, сократив число придворных служителей, изгнав шутов и карликов, уволив всех прежних евнухоЕ, приказав убрать из дворцовых помещений все украшения «гяурского» происхождения— картины, фарфор, часы, дорогие гобелены [286, т. 1, с. 136—137; 308, с. 197]. При нем вновь стали строго следить за соблюдением запретов в отношении курения и одежды для немусульман, за правилами поведения женщин в общественных местах. Дипломаты отмечали неустойчивость симпатий султана, из-за чего «верховные везири почти по третям года переменялись и разные люди в руководство дел империи мешались» [54, д. 334, л. 91об.]. Однако Осман III оставался на троне всего лишь три года, и, следовательно, «переменчивость его нрава» вряд ли могла серьезно повлиять на политику Порты.

Значительно более интересной фигурой представляется Коджа Рагыб Мехмед-паша, ставший великим везиром при Османе III и сохранивший свой пост при следующем султане Му- стафе III. Многолетней службой в канцелярии Порты, выполнением обязанностей реис-эфенди в 1741 —1744 гг., деятельностью в качестве вали он заслужил «генеральную» репутацию «человека честного, добропорядочного, справедливого и неподкупного» [47, д. 2, л. 16об.; 485, т. 4, ч. 2, с. 385—397]. Коджа Рагыб-паша был также известен своей образованностью и назывался среди лучших поэтов своего времени. Оставаясь в течение семи.лет великим везиром, он сумел подчинить себе не только весь правительственный аппарат, но и султанский двор и высшее мусульманское духовенство. Характеризуя его как «одного из самых замечательных администраторов, государственных деятелей и поэтов XVIII в.», Н. Ицкович особенно отмечал усилия паши по утверждению власти садразама в противовес интригам дворцовой партии во главе с кызлар агасы [380, с. 22]. В более широком смысле можно считать везират Коджи Рагы- ба временем утверждения ведущей роли столичной бюрократии в османской политической системе.

Примечательно, что во второй половине XVIII в. усиление позиций бюрократической элиты сопровождалось новыми действиями вестернизаторов. В 1761 г. возобновила работу хендесха- не — инженерная школа [150, с. 51]. Традиционными стали султанские смотры войск. Об уровне подготовки солдат, показанном на смотре 1758 г., Обресков сообщал: «По выстреле в цель из 80 ружей, 10 пушек и бросании восми бомб (гранат), оные (солдаты) разпущены, как видно с гневу, за неискуство их, ибо из первых потрафили токмо 12, из пушек 2, а из бомб ниже одна».

Спустя два года султан Мустафа III присутствовал «при атаке, бомбардировании и подрывании зделанной Саидабацкой долине небольшой земляной крепостицы; но ни инженеры, ни артиллеристы, ни бомбардиры, по малому в знании их искусству, апробации Его величества не удостоились» [56, д. 394, л. 57— 57об.; 50, д. 4, л. 31].

Сведения о деятельности Порты при Кодже Рагыб-паше показывают и другой аспект османской политики 50—60-х годов, четко следовавшей за курсом своих предшественников. Речь идет о европейской политике. Еще в октябре 1755 г. русские дипломаты сообщали, что в ответ на запрос Османа III сановники Порты и улемы единодушно призывали его «с пограничными державами совершенно максимам усопшего салтана [Махмуда I] последовать и сохранение мира из виду не выпускать, а притом старатся внутренность государства в лутчее состояние привести» [45, д. 6, л. 297об.]. Как они понимали это «максимы», видно из состоявшегося при Порте в сентябре 1756 г. обсуждения обстановки, которая сложилась в Европе в связи с началом Семилетней войны (1756—1763). Уайтхоллский союзный до- говор между Англией и Пруссией (27 января 1756 г.) и аналогичный договор, подписанный 1 мая 1756 г. в Версале представителями Франции и Австрии22, в корне изменили расстановку сил на международной арене.

Реакция Стамбула на эти перемены показательна. Во-первых, султанские министры с неудовольствием отметили, что участники альянсов не сочли нужным сообщить о своих намерениях Порте. Во-вторых, было решено, что Порта «для вящей ползы своих интересов не должна откладывать и отвергать дружбы христианских государей». Оба эти пункта явно противоречили традиционным представлениям османских правителей, привыкших осуществлять свой курс, не связывая себя какими- либо обязательствами в отношении «врагов веры». В-третьих, участники совета, учитывая сближение Парижа с Венским двором, пересмотрели и свое отношение к Франции. Еще в начале 1755 г. она характеризовалась как «издревле истинный Порты друг, которая во всяких случаях интересы ея всем другим потентатам предпочитала». Отныне же главным инструментом османской политики в Европе была признана Англия. По совету ее посла Дж. Портера султанское правительство решило немедленно заключить договор о дружбе и торговле с Данией, против которого возражали австрийские и российские дипломаты в Стамбуле, дабы показать, что «Порта к ним консидерации не имеет» (46, д. 4, л. 73—73об.].

13*

195

Последующие акции, инициатором которых выступал уже Коджа Рагыб-паша, также демонстрировали верность принципам внешней политики 20—30-х годов. Для правильной их оценки важно учитывать, что Мустафа III оказался сторонником методов своих предков, делавших ставку на военные действия, что и неудивительно для правителя, более 50 лет остававшегося отрезанным от всякого участия в жизни страны. Поэтому великому везиру неоднократно приходилось идти наперекор султану, доказывая преимущества дипломатических методов политики над военными. Так, осенью 1758 г. на одном из заседаний Дивана рассматривалась возможность объявления войны России, которая в то время вела военные действия против прусского короля Фридриха II. В противовес султану, считавшему, что нужно принять все меры для того, чтобы сорвать наступление русских войск в Пруссии, партия великого везира доказывала, что в интересах Порты «оставить христианские державы между собой разорятца и ослабевать», иначе «оные примирятца, следственно Порта найдется в веема тяжкой и многим опасностям подвергшей войне». В итоге все согласились с предложением Коджи Рагыба — отложить решение вопроса до замирения воюющих сторон, чтобы убедиться, в каком состоянии окажется прусский король [48, д. 6, л. Л 70—171}'. После побед русских войск под Цорндорфом (1758) и Ку- нерсдорфом (1759) положение Фридриха II стало критическим. Именно в это время в Стамбуле по инициативе английских дипломатов начались переговоры о турецко-прусском договоре. В марте 1761 г. они завершились подписанием согласованного документа. А. С. Тверитинова справедливо оценила его как антирусский по своей направленности [233, с. 316]. Вместе с тем реальную значимость договора не следует преувеличивать. Вопреки всем домогательствам эмиссаров Фридриха II о заключении «наступательного или по малой мере оборонительного союза», великий везир согласился лишь на трактат «дружбы и коммерции» по образцу акта, заключенного ранее с Данией.

Обресков, объясняя смысл позиции Коджи Рагыба, отмечал, что он «простым трактатом дружбы Порту ничем не компрометирует» [53, д. 324, л. 16об.— 17]. Такого же мнения придерживались и при русском дворе. Н. И. Панин, ставший в 1763 г. ближайшим советником Екатерины II по внешнеполитическим делам, отмечал, что «король прусский знает из союзов других держав, сколько мало оне из того получили действительной пользы от турок» [72, с. 126]. Тогда же Порта начала вести переговоры о подписании аналогичных договоров с Испанией и Тосканским герцегством, предполагая, по словам русского резидента, заключить таковые же «против прежней ее системы со всеми европейскими потентантами» [51, д. 2, л. 164об.].

Другая часть замысла великого везира, как отмечал Обресков, состояла в том, чтобы заставить прусского короля продолжать войну как можно дольше. О правоте дипломата свидетельствует еще один эпизод, связанный с Семилетней войной. С 1760 г. в переписке между Фридрихом и Портой обсуждался вопрос о возможности выступления Османской империи против Австрии. В порядке компенсации Берлинский двор обещал содействовать возвращению туркам Темешвара и Буды. Однако к лету 1762 г. стало ясно, что Порта вовсе не готовилась к военной акции, а ее обещания были направлены «единственно к поощрению войны продолжения, дабы христианские державы между собой истощались, ее в покое оставили и в почтении содержали». Военные приготовления, открыто осуществлявшиеся в европейских провинциях империи, отнюдь не означали, что османские правители собирались выступить против австрийцев. Тот же Обресков оценил их как «позолоченную пилюлю», которую великий везир приготовил для Фридриха II, ибо в Стамбуле хотели провести лишь демонстрацию «для устрашения Венского двора, дабы заставить его податнейшим [образом] уступить ей Темешвар и Петерварадин, которых крепостей... Порта, ползуясь нынешним онаго двора великим упражнением, намерена старатся чрез негоциацию, не обнажая сабли, приобрести» [52, л. 193об.; 236].

«Позолоченная пилюля» предназначалась не только для Пруссии, но и для Мустафы III. Затеянные маневры были, не- сомненно, созвучны его «марцнальному» духу. Они не произвели слишком большого впечатления на Венский двор, который отказался уступить захваченные им прежде крепости на австро-турецкой границе. Более того, они, по существу, ничего не изменили в «миролюбителных сентиментах» Порты, но избавили садразама Коджу Рагыба «от навлекания на себя какого нарекания».

Великий везир умер, оставаясь, вероятно, уверенным в успехе своей внешнеполитической линии. Однако реальных плодов курс на дипломатическую игру, использование взаимной борьбы европейских государств не принес. Время, когда османские правители могли бы попытаться применить европейский опыт для реорганизации политических институтов, в частности армии, было упущено. С окончанием Семилетней войны стала ясна несбыточность надежд на то, что Османскую империю оставят в покое и будут «содержать в почтении». Руководители Порты явно преувеличивали значение собственных усилий, поскольку воспринимали лишь ход международных событий, не понимая закономерностей, определявших развитие отношений между странами.

Султанское правительство, определяя программу своих действий, исходило главным образом из категорий религиозного сознания (мусульманский мир — христианская Европа) и потому не могло в полной мере осознать, в какой степени осуществление его планов зависело от таких внешних обстоятельств, как, например, формирование новой системы международных отношений под влиянием развития капитализма. Однако чем активнее Порта стремилась включиться в европейскую политику, тем больше попадала под воздействие противоречий, которые разделяли ее участников на соперничающие группировки. Одной из доминант этой борьбы стали колониальные устремления европейских держав, в результате чего их соперничество распространялось на огромные пространства от Северной Америки до Индии. С середины XVIII в. оно захватывает и османские владения в Европе, Передней Азии и Северной Африке.

В Париже, Берлине, других европейских столицах все чаще начинают говорить об угрозе территориальной целостности Османской империи, исходящей от соседних государств, прежде всего России. В трактате анонимного французского автора, составленном в 1756 г., эта идея сформулирована достаточно четко: «Наконец московиты, которые более опасны для Оттоманской империи, чем все другие нации. Их войско многочисленно и активно со времен сражений Петра Великого со шведами; они исповедуют ту же религию, что и греки, которые мечтают возродить свою империю, перейдя под их власть. Они могут вступить в империю султана по суше, подобно немцам, или пересечь Черное море на своих судах и достичь [Стамбула] за три дня» [116, с. 351]. Хотя в это время царское правительство было еще далеко от подобных планов, известные силы пытались ис- пользовать «русскую угрозу» для воздействия на политику Порты.

Растущее могущество России осознают и османские политики. К примеру, можно сослаться на беседу капыджибаши Ха- лил-аги (направленного в 1755 г. в Варшаву для извещения о вступлении на султанский престол Османа III) с «партизанами французскими»23, которые внушали ему мысль о небходимости присоединения султана к союзу Франции, Швеции и Пруссии против России. Османский посланник ушел от прямого ответа, заметив, что «период шведскаго королевства минулся и что теперь Россия находится в периоде своего приумножения и расцвета» [44, д. 3, л. 191об.; 439]. Последнее обстоятельство и заставило Порту быть весьма осторожной в отношениях с русским двором и избегать открытого столкновения почти 30 лет. Тем не менее сама логика европейской политики Стамбула в итоге вновь привела к вооруженному конфликту.

Русско-турецкой войне 1768—1774 гг. посвящена большая историческая литература [152, с. 9—22]. Не повторяя выводов исследователей, отметим лишь два обстоятельства, имеющих прямое отношение к нашей теме. Османское государство оказалось столь неготовым к боевым действиям, что даже французский посол Вержен, судя по вполне достоверному свидетельству Пейсо- неля-младшего, видел всю бессмысленность разрыва русско-турецких отношений, но по приказу из Версаля должен был воодушевлять членов Дивана на столь решительный шаг [106, с. 87]. Опасения посла полностью оправдались. Явную неспособность Османской империи противостоять России убедительно показал дипломат и публицист Гиридли Ахмед Ресми-эфенди в своем известном памфлете «Сок достопримечательного» («Хуласат- уль-итибар») [62].

Война вскрыла качественную отсталость османской армии с точки зрения организации, уровня материально-технического оснащения и состояния военных знаний, полностью подтвердив важнейшие положения книги Ибрагима Мютеферрики. Правители страны надеялись компенсировать эти слабости многочисленностью и храбростью турецких воинов. Их боевые качества отмечал в свое время и Ф. Энгельс: «Турок сам по себе неплохой солдат. По природе своей он храбр, исключительно вынослив и терпелив и при известных условиях послушен» [12, с. 491].

В сражениях с русскими войсками под Рябой Могилой, у рек Ларга и Кагул, численный перевес османских частей, по авторитетному заключению советского военного историка В. А. Зво- иарева, утрачивал всякое значение и резко обнажались черты технической и тактической отсталости. Ружья турецкой пехоты отличались большой длиной ствола, тяжелым весом, медленностью заряжения и необходимостью применения подсошек.

Они не имели штыков. Холодным оружием пехоты оыли саоля и кинжал. Артиллерийские орудия были очень тяжелы и, как правило, не имели колесных лафетов, из-за чего в бою практически совсем не могли маневрировать. Огневое состязание с русскими войсками было для турок бесперспективным: их редкий неорганизованный огонь легко подавлялся массированным огнем пехоты и артиллерии противника. Поэтому османские военачальники не придавали значения максимальному использованию в бою огнестрельного оружия и другим идеям линейной тактики. В сражениях турецкая пехота и конница образовывали обычно бессмысленные скопления значительной глубины («кучи» или «толстые фронты», как называл их П. И. Панин в своей инструкции 1770 г. [см.: 162, с. 100]).

Ощутив с первых боевых действий качественную неполноценность войск и недостатки своей наступательной тактики, османское командование перешло к обороне, используя в качестве опорных пунктов крепости и фортификации, избегая при этом крупных полевых сражений. На последнем этапе войны правящая верхушка страны взяла курс на реорганизацию своей армии по европейским образцам. При этом она решительно отказалась от прежнего принципа использования только ренегатов и охотно пользовалась услугами специалистов-христиан.

Среди последних особенно выделялся своей активностью барон Франсуа де Тотт. В 1755 г. он вместе со своим отцом, бывшим соратником Ф. Ракоци, появился в Стамбуле в свите французского посла Вержена и после некоторого периода учебы стал использоваться последним в качестве своего агента. Особую известность Тотту принесла его деятельность в качестве французского консула в Крыму. В ходе начавшейся затем русско-турецкой войны Мустафа III начал привлекать его в качестве военного советника, поручив ему сначала организацию обороны Дарданелл от возможного прорыва русского флота, а затем строительство артиллерийских батарей в устье Босфора и создание понтонов для переправы через Дунай [М7, т. 2, с. 101]. Энергия, с которой Тотт осуществлял эти задачи, понравилась Мустафе III, и он решил использовать знания советника для улучшения артиллерийского дела. Опыт сражений с русскими войсками показал необходимость оснащения османской армии полевыми орудиями и мортирами, что предполагало не только изменение производственного процесса, но и подготовку канониров.

Тотт справился и с этим заданием. Отливка новых пушек была налажена и в Топхане — главном артиллерийском арсенале, и на новом заводе в пригороде Стамбула — Хаскей. Начав обучение с 50 пушкарей, он вскоре имел под своей командой 600 человек, из которых удалось создать особую часть, получившую название сюратчи. В ней солдат обучали не только навыкам скорой стрельбы из орудий, но и использованию ружей со штыками — багинетами. Вслед за Бонневалем Тотт завел для своих сюратчи униформу, приучал их к дисциплине, принятой в европейских армиях, ввел и особую систему дисциплинарных наказаний. Немаловажным обстоятельством, способствовавшим успеху занятий, была регулярная выплата артиллеристам жалованья. Это вызывало зависть янычар, заявлявших, что и они с удовольствием примут новые порядки, плати им, как сюратчи (117, т. 2, с. 108, 171 — 172, 174].

Вершиной достижений Тотта можно считать открытие в 1773 г. хендесхане — инженерной школы, созданной по образцу той, которую в 30-х годах завел Бонневаль. На ее базе во времена Селима III было создано несколько различных училищ. Размах реформаторских усилий Тотта определялся прежде всего официальной поддержкой султанских властей. По его собственному свидетельству, в мечетях столицы возносились молитвы за успех начинаний гяура. Шейх-уль-ислам, лично осмотрев ружье со штыком, издал особую фетву с разрешением использовать багинет в османской армии [117, т. 2, с. 173].

Однако после окончания войны интерес к новшествам заметно ослабел, что проявилось в резком сокращении финансовой поддержки. Тотт, почувствовав перемену отношения к нему, в 1776 г. покинул Османскую империю. В апреле следующего года бывший переводчик при крымском хане князь Бекович сообщал царскому двору, что «уставил было француз барон Тот науку артиллерийного употребления и определил команду артиллеристов, но Порта после за благо не приняла, не хотя производить столько на то иждивения и на жалованье, почему все и истреблено» [66, т. 1, с. 538; 74, с. 602].

Заключение Бековича согласуется с мемуарами самого реформатора, тем не менее его нельзя признать вполне достоверным. Судя по книге Тотта, все преобразования осуществлял он один при поддержке султана. Хвастливый характер этих заявлений вполне соответствует той оценке, которую дали их автору русские дипломаты в 1767 г., подчеркнувшие его «лех- комыслие, вертопрашество, тщеславие и самолюбие» [57, д. 412, л. 27].

Между тем из других работ современников узнаём, что в годы русско-турецкой войны 1768—1774 гг. наряду с Тоттом Порта использовала и других европейских специалистов. Судя по рассказу французского консула в Измире Пейсонеля-млад- шего, после Чесменского сражения 5—7 июля 1770 г. между русской и турецкой эскадрами, в ходе которого был уничтожен почти весь османский флот, возникла реальная угроза русского десанта в Измире. По просьбе Порты французский посол Сен- При поручил консулу подготовить город к отражению возможной атаки. Пейсонель с помощью итальянского офицера графа Морелли и других европейских специалистов, оказавшихся в Измире, организовал фортификационные сооружения вокруг порта, чем заслужил горячие похвалы со стороны местных властей во главе с городским муллой. Он же сообщил, что Порта запроси- ла у Парижа 200 артиллеристов, но ставший в 1774 г. министром иностранных дел Вержен смог направить лишь 12 специалистов (позже их число выросло вдвое) [106, с. 111; 107, с. 22].

Среди тех, чьими услугами пользовалась Порта, был и шотландец Кемпбелл, бежавший около 1750 г. в Османскую империю, принявший ислам и действовавший позже под именем Мустафы Сеида, или Ингилиз Мустафа (Англичанин Мустафа). Он занимал различные должности, в том числе был специалистом по отливке пушек в Топхане. Именно он и французский офицер Обер помогли Тотту организовать литейню в Хаскее. После отъезда Тотта они же возродили корпус сюратчи и хен- десхане. По инициативе всесильного Гази Хасана, занимавшего в 1770—1789 гг. пост капудан-паши, школа была преобразована в мюхендисхане-и бахри-и хумаюн (султанское морское инженерное училище) [458, с. 10, 73—75, 121—122, 154; 481; 485, т. 4, ч. 1, с. 481, 482—484]. Заметный вклад в создание нового османского флота внесли французские инженеры во главе с Лгруа и Дюрестом.

В 1788 г., оспаривая мнение известного французского ориенталиста Вольнея о плохом состоянии османской армии и неизбежности ее поражения в новой русско-турецкой войне 1788— 1792 гг., Ш.-К. Пейсонель сослался на сообщение в английском журнале «Юниверсал реджистер», автор которого попытался дать объективную, по его мнению, оценку переменам, происшедшим между двумя войнами, и особенно при великом везире Ха- лиле Хамид-паше. Приведем некоторые отрывки из этой статьи: «Не приходится рассчитывать на захват их (турецких) крепостей голыми руками, как это удавалось русским в последней войне. Их пушки, обычно отличавшиеся огромными габаритами и крайним неудобством в использовании, сегодня тех же пропорций, что и во Франции или в Англии... Полевые орудия, которые были известны мусульманским войскам лишь по тому урону, который они наносили им, ныне используются повсеместно, равно как и мортиры, о которых они не знали ничего до последней войны с русскими... Дисциплина пехоты доведена до уровня удивительного совершенства. Так же, как и в наших войсках, их корпуса разделены на батальоны, взводы и отделения, чьи маневры сведены к самым простым и осуществляются со всей возможной точностью. Штык, который турки встретили с отвращением, ныне широко применяется ими... Их потери в последней войне следует отнести к отсутствию дисциплины и невежеству в военном деле, но эти недостатки более не существуют...» [107, с. 62—66].

Вряд ли столь восторженные оценки можно считать объективными и соответствующими реальности. Вместе с тем сравнение военных действий в ходе двух русско-турецких войн второй половины XVIII в., в частности таких, как взятие Измаила в 1770 и 1790 гг., показывает, что начальные шаги в реорганизации османской армии по европейским образцам были сде- ланы еще предшественниками Селима III. Другое дело, что эти усилия были явно недостаточны для ликвидации отставания империи от быстро развивавшихся европейских держав.

Если попытаться дать общую оценку сдвигам во внешней и внутренней политике Порты в XVIII в., то прежде всего следует отметить, что они свидетельствовали о поиске средств, которые помогли бы сохранить контроль над империей и поддержать ее престиж на международной арене. В этом смысле предпринимаемые меры носили консервативный характер, хотя они и предполагали перемены как в организации работы государственного механизма, так и в практике отношений между странами. Правящая верхушка придавала первостепенное значение состоянию политической системы, но масштабы процессов, происходивших в этой сфере жизни османского общества, были несоизмеримы с малыми результатами нововведений султанского правительства. Несомненно, его прежние возможности оказались исчерпанными, а новые еще нужно было научиться использовать.

Как бы ни были скромны итоги начинаний столичной бюрократической элиты в XVIII в., они все же показательны. Представляя по форме продолжение усилий реформаторов XVII в., в своей направленности они весьма серьезно отличаются от них. Ориентированные на использование европейского опыта, нововведения XVIII в., по существу, означают признание возросшего политического и военного могущества европейских держав, достижений европейской науки. В какой мере подобные тенденции продиктованы действительным убеждением в значимости успехов гяуров, а в какой определялись просто поиском средств для спасения империи, сказать пока трудно. Ведь многие османские реформаторы XVIII в. были воспитаны в европейской культурной среде или испытали на себе ее влияние. К ним, в частности, относились ренегаты и фанариоты. Их взгляды не тождественны представлениям самих турок-османов. Несомненно другое — социальная база сторонников преобразований оказалась более слабой и непрочной, чем у их предшественников. Эта черта сближает инициаторов нововведений «ляле деври» и последующих десятилетий с организаторами реформ «низам-и джедид» и многое объясняет в их поведении. Как первым, так и вторым присуща явная духовная двойственность, определяющая колебания между стремлением к новому и верой в силу трудиции. С ней связана и непоследовательность их курса, готовность отступить, пойти на любой компромисс или вовсе отказаться от задуманного, что можно считать еще одной причиной низких результатов преобразований XVIII в. и вместе с

тем отличительной чертой политической жизни того времени.

* * *

Подведем итоги анализа османской политической действительности XVIII в. Документы того времени и свидетельства современников достаточно ясно показывают, что под влиянием процессов, происходивших в экономике и социальной жизни, политическая система турок-османов, сложившаяся в XV—XVI вв., подверглась трансформации и обрела новые черты. Сущность перемен может быть охарактеризована как складывание нового режима власти, соответствовавшего более высокой стадии развития османского общества. От прежних порядков были унаследованы имперская структура и деспотическая (хотя и в ослабленном виде) форма правления. Вместе с тем новому режиму были присущи и собственные отличительные черты. Одна из них — складывание более сложного и дифференцированного государственного механизма, открывавшее возможности для образования обширного бюрократического аппарата. Другая черта связана с появлением элементов обратной связи, что позволяло периферии оказывать известное влияние на решения центра. Третья особенность заключается в переносе тяжести с прямых директивных методов управления, подкрепленных использованием репрессивных мер, на более опосредованные и менее насильственные.

Сложившаяся в XVIII в. система управления оказалась весьма сложной. Активность периферии плохо совмещалась с предполагавшими сильную центральную власть бюрократическими началами; последние составляли потенциальную оппозицию деспотическим действиям правителей. В результате эффективность акций госаппарата в центре и на местах заметно снизилась.

Столь же противоречивой была и политика правящих кругов. Предпринятая ими перестройка политических институтов создала определенные возможности для повышения статуса (например, карьера на военном поприще или в рядах бюрократического аппарата, участие в аянских советах) части мусульманского населения, не относившегося к разряду аскери. Ими смогли воспользоваться в основном жители Румелии и Анатолии, так называемые руми. Однако этот курс не мог не вызвать растущего отчуждения политически бесправных и испытывавших национально-религиозный гнет зимми, а также мусульманского населения более отдаленной периферии, преимущественно арабских провинций.

Еще более неоднозначным по своим последствиям было стремление к заимствованию политического опыта и достижений науки европейских стран. Выражая более реалистический подход части правящей верхушки к оценке возможностей Османской империи XVIII в., новый курс предполагал повторение эксперимента, поставленного Петром I в России. Фактически же он усиливал изоляцию реформаторов от османского общества, явно не готового к восприятию достижений ранне- капиталистического Запада. Чем меньшей поддержкой они пользовались в стране, тем в большей степени им приходилось полагаться на помощь иностранных держав и тем значительнее оказывалось воздействие последних на курс Порты.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Новые тенденции во внешней и внутренней политике Порты:

  1. Глава 3  Внешняя и внутреняя политика ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО МИРА: Индия
  2. ИЗМЕНЕНИЯ ВО ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ. ВРЕМЕННОЕЗАВОЕВАНИЕ ЕГИПТА
  3. Внутренняя борьба по вопросам внешней политики. Спекулятивная лихорадка
  4. 3.1. Защита информации в экономике, внутренней и внешней политике, науке и технике
  5.     Значимость опыта Европейского Союза (ЕС) как нового субъекта международных отношении. Увеличение числа члена" ЕС: зло это или благо? ЕС и проблемы внешней политики. Имеется ли тенденция к исчезновению наций?
  6. Османская экономическая мысль и экономическая политика ПортЫ
  7. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ПЕРИОДА
  8. Часть II. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В РАЗВИТИИ российской науки
  9. И.Г. Дежина Грантовое финансирование российской науки: НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ
  10. 4. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В РАЗВИТИИ ЭКОНОМИКИ XI-XIH вв
  11. А. Г. Аллахвердян, Н.Н. Семенова, А. В. Юревич. Науковедение и новые тенденции в развитии российской науки, 2005
  12. Вкус имеет тенденцию внешне содействовать моральности
  13. ВОЕННАЯ ПОЛИТИКА ДРЕВНЕГО КИТАЯ Внешние аспекты военной политики в Древнем Китае