<<
>>

Кризис имперских порядков: изменения в отношениях центра и периферии

Сколь бы ни было сложным положение в столице, предсказания о скором и неминуемом крахе Османской державы питались главным образом известиями из провинций. Именно там наиболее явственно ощущались сбои в работе механизма государственного управления, вызванные усилившимся дисбалансом в структуре политических отношений. Положение на местах вызывало особую озабоченность в Стамбуле, поскольку под ударом оказались те связи, которые обеспечивали устойчивое господство центра над периферией. Нарушение их нормального функционирования делало невозможным постоянное получение средств, пополнение людских и материальных ресурсов, необходимых для воспроизводства имперского организма.

Постепенно положение становилось все более и более опасным. Критический характер ситуации ясно виден из докладов Буйдия. В них констатируются не только «крайняя неспособность» султана Махмуда I к правлению и «необузданные страсти» его придворных фаворитов, приведшие к полному расстройству казны, но и явный упадок государственной власти на местах, поскольку жители большинства провинций «вовсе лишились послушания и почтения к министерству».

Особенно серьезным Буйдий считал положение в «Большой», т. е. Передней, Азии. Он отмечал, что примерно с 1744 г. реальная власть в Египте перешла «бунтовством в руки тамошняго янычарского корпуса»19, поэтому назначенный из Стамбула губернатор «живет для одного токмо виду». Ситуацию в Египте автор сравнивает с положением в наиболее отдаленных магри- бинских провинциях, где своеволие местного населения, бар- баресов, и его предводителей превратило эти султанские владения в самостоятельные «африканские республики» [42, л. 2об.].

Резко упал авторитет центрального правительства и в других арабских землях. Указывая, что в Багдаде («Вавилоне») утвердился «бунтовщик Сулейман паша», Буйдий имел в виду очередного представителя наследственной династии, основанной в 1704 г. тогдашним губернатором провинции Эйюби Хасан- пашой. Последний правил Багдадом до своей смерти в 1723 г., опираясь на отряды собственной гвардии (кюлеменов), созданной им по образу мамлюкских войск. Поддержка кюлеменов позволила сыну Хасапа Эйюби Ахмед-паше унаследовать пост отца. Когда в 1747 г. Ахмед умер, Порта пыталась вернуть утраченный контроль над этим важным в стратегическом и экономическом отношении районом, но безуспешно. Гвардейцы и горожане оказали сопротивление ставленнику Стамбула и добились официального назначения на пост багдадского вали Сулейма- на — зятя и кяхьи Ахмед-паши. После этого «Порта Отоман- ская, отчаявшись [иметь] владения в тех краях, не упоминает ни о Вавилоне, ни о Басре, ниже о Керкюте» [42, л. 2об.]. Именно при этом «бунтовщике» Сулеймане династия «кюлеменов» окончательно утвердилась в Багдаде и управляла большей частью Ирака до 1831 г. [подробнее см.: 397].

Как еще одно свидетельство ослабления могущества Порты Буйдий рассматривал приход к власти в Дамаске «природного арапа» — губернатора из местного аянского клана ал-Азмов [об этом см.: 224, с. 160—162]. Первый ее представитель, Исмаил- паша, правил в городе в 1725—1730 гг., но особенно укрепились позиции членов рода и его «министериалов» при Асад-па- ше — губернаторе провинции Эш-Шам с 1743 по 1757 г. О нем Буйдий писал: «Нонешний паша в Дамаске, крепко утвердившись,- около восми лет уже насилством власть имеет; и для лутчаго еще своего утверждения в том владении всяким лас- кателным способом привлек к себе народ города Халепа, который, по его наставлению смутившись, выгнал из того города пашу, определенного от Порты, и поставил пашею [Саадедди- на] родного брата онаго дамаскинскаго паши» [42, л.

2об.].

По свидетельству того же автора, «усилившись войском», стал своевольным и мекканский шериф («начальник магометанского закона в Меке»), пытавшийся присвоить все таможенные поступления с портов Красного моря. Столь же «явное непослушание» было характерным и лля малоазийских провинций, и для находившихся под османской властью островов Эгейского и Средиземного морей, и для Румелии. Некоторые балканские владения, оговаривается Буйдий, «не показывают еще открытое непослушание, как в Азии и других провинциях тоя же Румелии, однакож народы тех провинциев все единогласно не инаго чего ожидают, как токмо случая вступить в бунт» [42, л. 2об.].

Схожие по содержанию, но относящиеся к иным годам свидетельства других современников, в частности турецких, дают основания для заключения о том, что османская система провинциального управления переживала не кратковременную слабость, а длительный кризис. Несомненно, что в его основе ле- жали социально-экономические процессы, развивавшиеся в империи на протяжении XVIII в. Однако следует учитывать и те политические факторы, которые усиливали критичность ситуации и придавали ей специфическое выражение.

Один из них — уровень централизации и унификации провинциального управления. До недавнего времени историки считали османское государство едва ли не образцом высокоорганизованной авторитарной монархии. На самом деле, как это хорошо показал турецкий исследователь Юджель, имперская структура с самого начала включала самые разнообразные единицы управления, предполагавшие и неодинаковые формы подчинения. К их числу можно отнести вассальные государства (Валахия, Молдавия, Крымское ханство, Рагузинская республика, шерифство Мекка); санджаки типа хюкюмет, предполагавшие наследственное управление; наследственные семейно-родо- вые владения с налоговым, административным и судебным иму- нитетом на условии несения военной службы (юрдлуки и оджак- лыки)\ санджаки, управлявшиеся наследниками престола — шехзаде [498, с. 668—675].

Подобная пестрота административного устройства вполне понятна, ибо османским правителям пришлось столкнуться с различными традициями политической жизни народов, включенных в состав империи. Они должны были учитывать и специфику местных географических и хозяйственных условий.

Административное устройство Османской державы отличалось не только разнообразием форм подчинения завоеванных стран и управления ими, но и одновременным использованием разных принципов территориального деления. Изначально присущий османской политической системе военно-административный принцип организации предполагал существование таких единиц, как санджаки и эялеты, которые обеспечивали формирование провинциального сипахийского ополчения. Вместе с тем с доосманских времен сохранился и другой тип провинциального управления, связанный с выделением судебно-податных единиц: каза и нахие. Обычно полагают, что полномочия и сферы деятельности провинциальных наместников (санджакбеев, бейлербеев) и кади в средневековых мусульманских государствах были достаточно четко разделены. Османская действительность не подтверждает этой гипотезы.

С одной стороны, умера в своих владениях (хассы, зеаметы) располагали помимо всего прочего и определенным судебным иммунитетом, позволявшим им не только лично решать определенные конфликтные ситуации, но и взимать за это особые сборы, относившиеся к категории урф (на основе обычного права) и имевшие общее название бад-ю хава — «налоги с воздуха» {197, с. 228—230]. С другой стороны, кади и наибы в своих судебных округах обладали определенными административными полномочиями и могли не только выносить судебное решение» но и осуществлять определенные виды наказания и в этой свя- зи также взимать соответствующие штрафы.

Сосуществование на одной территории двух различных систем управления и частичное пересечение сфер деятельности умера и кади в теории должны были ограничить сепаратистские наклонности местных властей, но на практике выступали как элементы децентрализации в административной структуре.

Аналогичную роль играл и третий тип территориального деления, связанный с институтом мукатаа и практикой сбора доходов с помощью откупщиков. Мукатаа первоначально означал финансово-административную единицу, выделенную для сбора одного или нескольких видов дохода в течение установленного времени (трех, шести или девяти лет) и на определенной территории либо с помощью государственного чиновника— эмина, либо посредством обращения в ильтизам [498, с. 680—683]. Широкое распространение откупной системы привело к тому, что мукатаа стал пониматься как определенная территория, которая не обязательно соответствовала границам санджаков или судебных округов и поступления с которой собирались мультазимами. Последние, как показал А. Коэн на материалах Палестины XVIII в., получили право управления жителями мукатаа. Вместе с тем они были обязаны обеспечить безопасность местного податного населения и нормальные условия для его хозяйственной деятельности. Сами мультазимы рассматривались властями как должностные лица (эхл-и урф) и в качестве таковых награждались церемониальными одеждами [301, с. 191 —192]. Подобная практика, как отмечает И. М. Сми- лянская, означала «соединение государственного и своего рода „вотчинно-сеньориального" управления» [225, с. 54].

Сосуществование разных принципов административного деления отразилось и на составе провинциального государственного аппарата. В основной единице провинциального управления, каковой в XVII—XVIII вв. был эялет, одновременно, но достаточно самостоятельно действовали три представителя центральной власти: вали (губернатор), кади и дефтердар. Каждый из них располагал своим аппаратом управления и, по крайней мере теоретически, был подотчетен прежде всего тем, кто его назначал: губернатор — великому везиру, судья — соответствующему кадиаскеру, казначей — финансовому ведомству.

И еще одно обстоятельство. Имперская структура предполагала наряду с административно-территориальным и конфессиональный принцип управления. В Османской державе, где значительную часть населения составляли немусульмане, роль религиозно-этнических общин — миллетов была весьма велика. Последние исследования относительно роли миллетов показали, что системность их раннего существования значительно преувеличивалась историками. Американский турколог Брауде не без оснований утверждает, что вплоть до XIX в. в Османской империи «не существовало общей административной системы, структуры или серии институтов для управления немусульманами» 1290, с. 70]. В рассматриваемый период конфессиональный принцип реализовывался в основном на местном уровне и был связан с конкретными личностями, выступавшими от имени той или иной немусульманской общины, причем характер их лидерства и масштабы власти также были неодинаковы.

Иными словами, данная форма управления также не показывает высокой степени централизации и унифицированности. Правильнее было бы полагать, что структура государственной власти в империи, сложившаяся в XV—XVI вв., предполагала сочетание элементов централизации и децентрализации, прямого и опосредованного контроля.

Подобный механизм управления мог эффективно действовать лишь при наличии хорошо отлаженного баланса взаимодействующих сил. Его нарушение создавало благоприятные возможности для заметного усиления сепаратистских тенденций. Их воздействие на политическую жизнь страны стало заметным еще в конце XVI в. Уже в то время султанское правительство пыталось найти средства, чтобы предотвратить дальнейшую активизацию центробежных сил в империи. По мнению турецкого историка Кунта, к середине XVII в. произошел полный пересмотр представлений о провинциальном управлении. Прежде всего он сказался на изменении состава санджакбеев и бейлер- беев, основная масса которых включала лиц, присланных из столицы. Ранее перевод из султанского двора в провинциальное управление осуществлялся, как правило, на уровне ниже санд- жакбея, с тем чтобы выходцы из столицы могли получить некоторый практический опыт работы прежде, чем они поднимутся до положения умера. Анализ данных по семи провинциям империи о назначениях санджакбеев и бейлербеев в период с 60-х годов XVI в. по 50-е годы XVII в. показал, что удельный вес лиц, присланных из Стамбула, среди первой категории умера вырос с 32,3 до 49,2%. Во второй — изменения еще более значительны: доля столичных кандидатов поднялась с 25,5 до 61,5% [393, с. 64, 66].

То обстоятельство, что лица из султанского окружения возводились сразу в ранг умера, означало резкое падение значимости опыта службы в провинциальном аппарате, а возможно и самой модели карьеры. Такой вывод подтверждается также уменьшением сроков службы и увеличением периодов ожидания нового назначения. Удельный вес санджакбеев, смещенных после двух лет пребывания на своем посту, вырос с 57 до 89% [393, с. 87]. Вместе с тем стало правилом, что большинство смещенных оставались вне действительной службы в течение многих месяцев.

Данные, собранные Кунтом, позволяют увидеть и другое направление перемен. Кризис сипахийской системы означал падение роли командиров провинциального ополчения, в первую очередь санджакбеев, бывших до середины XVI в. основными фигурами в местном военно-административном управлении. За- то заметно повысилась роль бейлербеев. Они стали получать основную долю государственных дотаций на содержание дворов умера и существенно расширили свои права в качестве правителей эялетов. Губернаторы крупнейших провинций получили титул везиров. Учитывая частые перемещения пашей и увеличение сроков ожидания новых назначений, правительство стало все шире предоставлять им доходы с отдельных санджаков в качестве арпалыков — своеобразных «пособий по безработице». К середине XVII в. ряд анатолийских санджаков—Кастамону, Сарухан, Чорум, Кангыры, Бейшехир, а также район Иерусалима почти постоянно передавались как арпалыки [393, с. 87; 498, с. 677—678]. К этому же времени губернаторы провинций смогли увеличить свои доходы благодаря текялиф-и шакка под предлогом изыскания средств для борьбы с мятежниками. Наконец, многие паши сумели утвердиться в качестве «смотрителя имущества» (назыр-и эмваль) в своей провинции, что ставило их выше чиновников финансового ведомства, присылаемых из Стамбула для контроля над сбором налоговых поступлений.

Итак, расчеты на верную службу лиц из султанского окружения, назначенных бейлербеями, себя не оправдали. Провинциальные наместники, получив большой объем власти и контролируя обширные экономические ресурсы, стали главными выразителями центробежных сил в империи.

Факт превращения бейлербеев в настоящих хозяев отдельных областей империи отметил во второй половине XVII в. француз Мишель Фебюр. Он писал: «Паши — это маленькие цари в провинциях, они обладают почти той же властью над имуществом и жизнью людей, что и султан. Иногда, разгневавшись, они осуждают на смерть без всякого суда. Они совершают тысячи беззаконий, когда прибывают на место, которым должны управлять. Их люди разоряют поля, грабят и опустошают села...» [94, с. 93—94].

Наблюдения путешественника совпадают с сообщениями хроники монахов кармелитского ордена, обосновавшихся на юге Ирака — в Басре. Осенью 1721 г. в город прибыл новый губернатор Сирке Осман-паша. О нем автор хроники написал: «Желая выплатить огромные долги, которыми он был обременен к моменту приезда, и не имея собственных средств, он вознамерился уплатить свои долги деньгами других». С этой целью паша использовал услуги кяхьи чаушей Абдуллаха, ставшего его доверенным лицом. «Он ежедневно обогащал своего хозяина за счет разорения других и в то же время увеличивал собственное богатство, действуя совершенно безнаказанно, ибо этот великий вор и грабитель был в согласии с другим вором — губернатором» [93, с. 595—601].

Понятно, что такие правители не только игнорировали приказы Стамбула, но и часто выступали против них. Усиление сепаратизма провинциальных пашей русские дипломаты ставили в один ряд с мятежными действиями янычар в столице и счита- ли, что существует угроза «погибели всего оттоманского рода» и разделения верховной власти «на два различные корпуса, на янычарский и на главных в провинциях, в коих сия верховной власти перемена и новая форма правления уже утвержденными и день от дни удивительным образом разпространяющимися показываются» [40, л. 130].

Турецкий историк X. Иналджик пишет, что в Стамбуле ощутили угрозу, исходившую от своеволия провинциальных пашей еще в период правления везиров Кёпрюлю, когда губернаторы начали содержать как часть своего двора наемников из числа левендов. Эти отряды, носившие разные названия (секбаны, са- рыджа, позже — генюллю, дели, тюфенкчи), обеспечивали провинциальным наместникам необходимую опору для противодействия центральному правительству. Борьба между Портой и пашами стала самым важным явлением внутриполитической жизни империи во второй половине XVII — начале XVIII в. Начиная с 1688 г. отряды наемников неоднократно упразднялись султанскими указами, но они возникали вновь под новыми названиями [370, с. 300—303].

Обычно каждый паша набирал в свою свиту от 200 до 300 человек, однако у отдельных правителей эялетов были отряды численностью в 3—5 раз большей. Так, в 1745 г. губернатор Аданы Муртаза-паша имел свиту в 500 человек, губернатор Сиваса Селим-паша—1,2 тыс., губернатор Трабзона Вели-па- ша — 800, караманский вали Челик Мехмед-паша иэрзурумский бейлербей Ибрагим-паша — по 1 тыс. человек [484, с. 207]. Естественно, что, чем крупнее были силы провинциальных наместников, тем более независимую политику они проводили. Это обстоятельство учитывалось правительством, которое стремилось менять пашей как можно чаще. В XVII в. срок пребывания в провинции составлял в среднем два года, в XVIII в.— не более года [393, с. 75—76].

В итоге подобная политика правительства лишь усиливала произвол пашей, а их войска, освобожденные от всякого контроля, превращались в сборища грабителей и насильников.

Поскольку традиционные средства противодействия не принесли желаемых результатов, правители империи стали изыскивать более действенные. К их числу следует отнести изъятие у пашей большей части их земельных владений и предоставление им взамен право сбора определенных налогов, в частности имдад-и сеферие и имдад-и хазерие. Декрет 1717 г., вводивший их взимание на регулярной основе, устанавливал четко разработанную процедуру раскладки и сбора, смысл которой заключался в активизации сил, которые могли бы противостоять вали и сдерживать его произвол. В указе, в частности, говорилось, что по получении соответствующего предписания кади в главном городе эялета должен был собрать у себя совет всех «аянов и всех должностных лиц», чтобы определить сумму, которую следовало уплатить каждо- му санджаку данной провинции пропорционально его размеру и ресурсам. Сам совет должен был действовать под руководством кади и присланного из столицы мубашира. После принятия соответствующего решения аяны санджаков созывали всех старейшин кадилыков, входящих в состав санджака, чтобы произвести расклад налога пропорционально числу налоговых единиц (аваризхане) в каждом округе. Строго запрещалось взимание сумм более тех, что были установлены советом аянов. Указ предписывалось поместить на видном месте в бедестане главного города провинции (120, с. 112—115].

Смысл декрета состоял в мобилизации «людей шариата» — кади и наибов — для противодействия пашам. Показательно и другое: союзниками эхл-и шер должны были стать наиболее видные люди местной мусульманской общины.

Ранее уже шла речь о сотрудничестве кади с аянами. Здесь же следует остановиться на попытках Порты использовать против пашей эхл-и урф. Среди них на первое место нужно поставить мютеселлимов, выступавших в качестве представителей, или заместителей, пашей. Практика выделения подобных доверенных лиц сложилась еще в XV—XVI вв., когда провинциальные уме- ра часто отвлекались от своих обязанностей по управлению вверенных им санджаков и эялетов в связи с военными экспедициями или выполнением иных султанских заданий. Решение всех административных вопросов перекладывалось ими на своих помощников — субаши и воевод. На смену последним в XVII в. пришли мютеселлимы, оттеснившие своих предшественников на более низкие ступени управленческого аппарата. Новые помощники умера выступали либо в качестве управителей санджаков, входивших в данный эялет (другое их название — мутасаррыф), либо в качестве лиц, заменявших губернатора на время его отсутствия (другое название — каймакам). Особенно упрочились позиции мютеселлимов с обращением многих санджаков в категорию арпалыков, участившейся сменой пашей, которых переводили с места на место.

Исследование Рафека, посвященное Дамаску XVIII в., дает много интересных сведений относительно местных мютеселлимов. Как правило, ими были люди из свиты вали, даже его родственники. В некоторых случаях на этот пост назначались чиновники — дефтердар города, командир янычар, алайбей; это лишний раз показывает, что изначально данная должность считалась временной. Однако со временем мютеселлимы включаются в государственный аппарат. Их назначение уже оформляется приказом из Стамбула, а деятельность связывается с советом аянов при кади. Поэтому в истории Дамаска XVIII в. известны случаи, когда мютеселлима избирали или смещали по решению этого совета [441, с. 12—13].

161

II Зак. 232

Впрочем, данное должностное лицо известно не только в Сирии. Многие из наиболее известных аянских семей Анатолии, в частности Караосманоглу, Чапаноглу и Калайджиоглу, уста- новили свою власть, используя пост мютеселлима [366, с. 31— 33]. Из свиты заместителя губернатора или из числа зависимых от него лиц выбирались воеводы, выполнявшие аналогичные функции на уровне кадилыка.

Примерно по той же схеме происходила институционализация и другого доверенного лица провинциального паши — его кяхьи (управляющего делами). Вплоть до XIX в. османские государственные деятели, и бейлербеи в их числе, стремились подбирать на это место людей из своего окружения. Подобный «путь наверх» для лиц, не относившихся к категории аскери, открывал возможность быстрого обогащения, но не сулил столь же скорого приобщения к системе публичной власти. Фактически данная группа располагала лишь полуофициальным статусом, не имея прав ни на почетные звания, ни на высокие чины. Впрочем, такое положение существенно расширяло рамки деятельности кетхуды и сферу его возможных контактов (особенно среди немусульманского населения и с иностранцами) и вместе с тем не ограничивало выбора средств, к которым они прибегали при выполнении своих обязанностей.

В глазах современников кяхья — первый мздоимец, плут, вымогатель и шантажист, обладатель огромных богатств, нажитых нечестным путем. Незадолго до событий 1730 г. в Стамбуле великий везир Ибрагим-паша отправил в Каир своих доверенных лиц, и среди них бывшего посла Порты во Франции Йир- мисекиз Челеби Мехмед-эфенди, для расследования действий Ибрагим-аги Кабакулака — кяхьи египетского паши. «Оный,— сообщалось в донесении из Стамбула А. А. Вешнякова,— имел великую власть и в делах государственных тамошнего правления, а особливо он вспомогал ко улучшению бывших в тех краях между беями замешания». После подавления мятежа одного из мамлюкских беев, Черкес-бея, Ибрагим по указу Порты конфисковал имущество бея и его сторонников и, как выяснилось в ходе расследования, «множество из тех пожитков и великие суммы денег себе захватил» [25, д. 6, л. 237—238; см. также: 485, т. 4, ч. 2, с. 318—320]. Расправе с попавшим в опалу кяхьей помешало восстание Патрона Халила. Приняв активное участие в его подавлении, Ибрагим-ага сделал быструю карьеру. Уже 22 января 1731 г. он был назначен великим везиром и продержался на этом посту до новой вспышки недовольства в столице в сентябре того же года.

Судьба Ибрагима Кабакулака — не единственный пример кяхьи, выбившегося в верхний слой центрального (или провинциального) государственного аппарата. Среди великих вези- ров XVIII в. по крайней мере еще пятеро начинали свою карьеру в качестве кяхьи того или иного паши. Ранее упоминался и Сулейман-паша, бывший в 1749—1761 гг. бессменным правителем Багдада и основавший династию «кюлеменов».

Эти примеры показательны с точки зрения все более полного включения кетхуды в государственную систему, что созда- вало определенные возможности для воздействия Порты на позицию вали.

В нужную минуту мог быть использован еще один канал связи центрального правительства с провинциальными пашами, который обеспечивался представителями при Порте — капы кет- худалары. До 1863 г. они вели счета и деловую переписку пашей, ссужали необходимые средства последним как для оплаты их расходов, связанных с ежегодными утверждениями, так и для приобретения влиятельных союзников при султанском дворе. В частности, интересы губернатора Дамаска в 1760— 1774 гг. Гюрджи Осман-паши представлял управляющий столичной таможней; богатый глава стамбульского цеха холстян- щиков Яглыкчи Юсуф-ага выступал агентом другого дамасского губернатора — Сулейман-паши ал-Азма. Правительство рассматривало этих лиц как влиятельных заложников, с помощью которых в нужный момент можно было усмирять своевольных пашей. В 1738 г., когда Сулейман ал-Азм был смещен со своего поста, Порта оказала давление на его капы кетхудасы, чтобы заставить бывшего губернатора подчиниться султанскому указу и даже заплатить долг в 12 тыс. курушей [265, с. 27].

Свой интерес был и у представителей пашей. Вознаграждение за услуги было далеко не единственным источником их доходов. Поддержка губернатора и его сторонников в столице помогала капы кетхудасы расширять связи, повышать свой социальный статус. Тот же Юсуф-ага был еще и крупным оптовым торговцем. Его коммерческие интересы простирались до Индии, где он провел около шести лет в свите посла Порты. Благодаря содействию своих патронов Юсуф добился вначале хорошего секретарского поста для своего сына Мехмеда Эмина, затем женил его на представительнице султанской семьи, после чего тот смог получить звание нишанджи, а затем и пост великого везира (1768—1769) [265, с. 28—29].

Эти каналы связи с пашами обрели для Порты в XVIII в. важное значение, поскольку она не располагала сколько-нибудь значительными возможностями для расправы с непослушными наместниками. Показательна история ее взаимоотношений с одним из таких пашей, которая хорошо прослеживается по сообщениям русских дипломатов.

В апреле 1745 г. стало известно о бунте жителей Урфы (главного города небольшого эялета в Восточной Анатолии) против тамошнего губернатора Мустафы Хамалоглу. Сам паша был известен еще с тех времен, когда, будучи кяхьей Эйюби Хасан- паши, помог его сыну Ахмеду утвердиться в Багдаде. Это обстоятельство, а также «величайшия его богатства», оценивавшиеся в несколько миллионов курушей, навлекли на него немилость Порты, однако поддержка Эйюби Ахмед-паши долго спасала Хамалоглу. События в Урфе ускорили развитие конфликта. Турецкие осведомители не сообщают, что стало причиной выступления горожан. Вешняков лишь узнал, что «яко бутто от строгости его (паши) тот город взбунтовал» [37, д. 4, л. 394]. Разгневанный губернатор приказал своему кяхье усмирить недовольных, и «было строго поступлено».

Тогда жители города решили обратиться с жалобой в Стамбул. Перехватив одну делегацию, паша поспешил послать свою версию происшедшего и получил от Порты одобрение своих действий. Тем временем до столицы добрались другие гонцы из Ур- фы, чей рассказ совершенно иначе обрисовал ситуацию и поведение Хамалоглу. По совету аги янычар и муфтия садразам Сей- ид Хасан-паша решил воспользоваться удобным предлогом и разделаться с пашой. В столице было объявлено о конфискации имущества последнего, а в Урфу был отправлен специальный посланец, чтобы паше «голову отсечь и все пожитки взять».

Это решение, как признали турецкие осведомители Вешнякова, было опрометчивым. Прежде чем гонец добрался до Урфы, Хамалоглу уже знал о решении Порты от своего капы кетхудасы. Губернатор тут же объявил, что получил высочайший приказ выступить походом против мятежных жителей Аравии и потребовал, чтобы горожане вернули ему захваченную казну. Получив деньги, Мустафа-паша сумел набрать войско, насчитывавшее, по одним сведениям, 12 тыс., а по другим — 23 тыс.

Прибывшему в Урфу султанскому посланнику пришлось на ходу менять план действий: было объявлено, что Порта решила отправить Хамалоглу в ссылку на Родос. Тогда паша со всем войском двинулся к Антиохии, «представляясь быть готовым ехать в Родос с его войском, которое-де, заявил он,— меня не пускает одного». По дороге к нему примыкали многочисленные дезертиры из армии, действовавшей на иранской границе. Затем маска послушания была сброшена, и, «объявясь противником Порты», мятежный паша двинулся к Халебу.

Известие об этом привело Порту в состояние паники. «Оная опасается,— сообщал резиденту его старый „приятель" мира- лем,— чтоб все те [анатолийские паши] бедственному примеру Урфского паши Хамал оглу не последовали». Правительству пришлось отложить планы военных действий против Надир-шаха и «все свое старание обратить, чтоб взбунтовавшегося Хамал оглу поймать или бы так онаго успокоить, чтоб то шуму не учинило и волнения здесь не возбудило». Порта отступила от своего первоначального решения и вынуждена была объявить, что прощает пашу и назначает его губернатором Басры. Однако у Хамалоглу были свои планы. Тот же миралем утверждал, что цель паши — «отделить от сей империи всю Алепскую сторону и тамо владеть как предреченной Агмед паша». В подтверждение своей версии он сообщал, что мятежный паша потребовал назначить его губернатором Халеба, пообещав выплачивать казне лишь 400 кесе вместо предусмотренных 2 тыс. В свою очередь, Порта предложила Адану и Мараш с условием ежегодной выплаты 1,2 тыс. кесе [37, д. 5, л. 68об.— 70об., 79, 395, 399об.].

В июле, однако, пришла «неожидаемая, яко благодать с небес ведомость» о смерти Хамалоглу. Согласно Вешнякову, паша был отравлен его кяхьей, которому все тот же султанский посланник обещал прощение и важный чин. Последние известия о мятеже бывшего правителя Урфы сообщали, что в его бумагах были обнаружены письма «многие, писанные из сераля от знатных чинов людей, которые онаго... побуждали на такое про- тивное дело со обнадеживанием, что как он скоро к Константинополю подвигнется, то оныя зделают возможное замешательство внутри сераля, чрез что не токмо министерство, но и самого салтана снизвернуть помогут» [37, д. 6, л. 4об., 137—137об.].

Следует отметить, что столь драматических событий, обнажавших характер отношений центра с периферией, в XVIII в. немного. Время частых и грозных мятежей провинциальных наместников прошло. Поэтому для рассматриваемого периода характерна иная картина: приказы Порты в провинции, как правило, игнорируются, но обе стороны воздерживаются от открытого противоборства. Многие паши оказались просто не в состоянии враждовать с центральным правительством из-за оскудения собственных ресурсов. Отчасти, видимо, сказались меры, принятые Портой, отчасти длительный конфликт с Ираном (1722—1746) и войны в Европе. Цитированное только что сообщение миралема о мятеже Хамалоглу начинается с характерного признания, что «настоящее министерство в крайнем беспокой- ствии находится о содержании и продерзостных изображениях в письмах всех трехбунчужных азиатских пашей, пространно представляющих о бедностях своих, не взирая то, что тем обыкновения сего правления преступают» [37, д. 5, л. 390об.—391].

Смысл этих жалоб раскрывает беседа Буйдия со своим земляком из Янины двухбунчужным пашой Сулейманом о военной кампании 1744 г. против Надир-шаха. По планам правительства в ней должны были принять участие не менее 120 тыс. человек, но, прибыв на место сбора войск в Диярбакыр, Сулейман застал там не более 12 тыс. «Хотя по указу Порты,— сообщал паша,— надлежало иметь при себе пашам двубунчужным, имян- но азиатским, по 400, опричь своих собственных челядников, а румелским — по 250 человек, однако при некоторых из оных не было болше, как токмо по шести или семи человек». Объяснял он малое число солдат нехваткой средств, ибо Порта обещала выдать по 100 курушей на обеспечение каждого воина и по 20—30 кесе на содержание самих пашей; на деле же паши получили лишь пятую часть обещанных им средств и менее половины денег на солдат. Поэтому «принуждены были сии паши двубунчужныя выдумывать способы на дачю от четырех до пяти мешков денег требунчужным своим пашам, под командою которых они находились, дабы записать их в реестр, якобы имели у себя полный комплект в числе назначенных от Порты людей» [37, д. 4, л. 151об.].

Сообщения иностранных дипломатов показывают, что на- ряду с «бедными» пашами в империи были и достаточно могущественные провинциальные наместники. Сама Порта стремилась с ними не конфликтовать, поскольку эта категория бейлер- беев состояла в основном из представителей тех самых местных сил, которые османская правящая верхушка пыталась противопоставить мятежным пашам. Главную роль среди них играли аяны. Постепенно, укрепляя свои экономические и политические позиции, местные нотабли сумели потеснить не только традиционных умера, но и кади, под руководством которых они начинали действовать. В итоге именно аяны оказались основными соперниками Порты в борьбе за контроль над провинциями.

Первые жалобы на аянов появились в начале XVIII в. и были связаны с их деятельностью по сбору налогов. Болгарская исследовательница В. Мутафчиева обнаружила в кадийском сиджилле запись от 1710 г. по поводу обращения крестьян ряда сел к румелийскому вали Исмаил-паше относительно действий аяна Салихзаде Мехмед-аги, который произвольно завышал суммы сбора джизье, авариза и других податей. Там же была отмечена жалоба жителей села Якоруда на аяна Эльхадж Юсу ф- оглу Абдуррахмана, который незаконно заставил их вторично заплатить налоги.

Подобное направление активности местных нотаблей вполне понятно: ведь сама Порта привлекла их к решению вопросов налогообложения как членов кадийских советов. Естественно, что именно в этой сфере наметились и первые черты будущего противоборства. О постепенном ухудшении отношений аянов с центральныхМ правительством свидетельствуют и сохранившиеся в сиджиллах тексты султанских указов. В одном из них, датированном 1731 г., отмечались трудности, с которыми пришлось столкнуться сборщикам джизье в Румелии. Оказалось, что «некие ростовщики, являющиеся аянами кадилыка... отправили по селам сборщиков и препятствуют взиманию средств, предназначенных для государства. Они забирают деньги, приготовленные райя для джизье, под предлогом уплаты сумм, выданных под процент» (198, с. 49].

Спустя десять лет издается новое адалет-наме, где отмечается, что «аяны и начальники впали в грубую алчность и каждый в своем каза вводит и распределяет налоги, как и прежде без учета изданного запрещения, и день ото дня тем ухудшает положение бедняков» [71, с. 108].

Примеров действий аянов, задевавших интересы государства, довольно много, но в первой половине XVIII в. Порте еще удавалось контролировать положение, поскольку они еще появлялись в суде в качестве ответчиков и временами вынуждены были идти на уступки. Показательна запись о судебном процессе с Эдирне в 1756 г., когда группа крестьян (25 человек) возбудила дело против своего бывшего аяна Али-аги, обвинив его в незаконном взимании крупной суммы денег. Дело было реше- но путем компромисса, предложенного новым аяном: ответчик обязался выплатить крестьянам 3 тыс. курушей, а истцы согласились снять свои обвинения {[198, с. 49—50].

В это время Порта была еще в состоянии посредством казней и конфискаций приостанавливать рост могущества отдельных нотаблей. Так, в конце 1755 г. ей удалось расправиться со «старым агой» Хаджи Мустафой Караосманоглу. В связи с этим событием Обресков дал выразительный портрет аяна: «Сей человек тому уже несколько лет в околичностях Смирны чрез притязание всего торгу, а наипаче хлопчатой бумаги, накопив, как слышно, превеликие богатства (которые, сколко ка- жетца, и виною сего несчастья), зделался сильным так, что до пятндесят тысяч человек, в том числе тысяч до осми военных и самонадежных людей, в зависимости своей содержал». Благодаря его усилиям в городе и его окрестностях сохранялся порядок и безопасность, он «искоренил побродяг и разбойников, защищая купечество и во всем оному помогая». Хаджи Мустафа- ага старательно подчеркивал свою лояльность правительству: «посылаемым указам от Порты совершенно повиновался и надлежащее государевой казне дохода исправно и бездоимочно платил, также и подарками не забывал». Однако ни показная преданность властям, ни осторожность не спасли его. «Оплошав», он дал себя заманить в дом местного аги янычар, где и был убит [45, д. 6, л. 538об.].

К рассказу Обрескова следует добавить несколько штрихов. Судя по документам архива французских консулов в Измире, отца и сына Пейсонелей, Хаджи Мустафа формально считался аянбм деревни Яякёй, около Акхисара (бывшая Филадельфия), но его действительное положение было гораздо значительнее. Он выступал в качестве откупщика многих мукатаа, что позволило ему установить контроль над многими тимарами и зеаме- тами в районе Измира. Более того, несколько лет он пользовался правами мютеселлима Сарухана, что дало ему возможность получать значительные доходы от производства и сбыта хлопка и одновременно обеспечить членам своей семьи важнейшие административные должности в ряде округов своего санджака. Он сблизился с семьей бывшего мютеселлима Манисы и помог его сыну и своему зятю Хидаятулле стать воеводой в Измире.

Из бумаг Пейсонелей следует также, что, казнив Хаджи Мустафа-агу, Порта прямо или косвенно содействовала укреплению позиций другой аянской династии — Арабоглу, накопившей свои богатства главным образом на производстве и нелегальном экспорте зерна и выступавшей основным соперником Караосманоглу (489, с. 75—76]. Наконец, гибель «самого богатого и самого корыстного человека в Османской империи» лишь временно ослабила позиции возглавлявшейся им семьи. Во второй половине века ее многочисленные представители вновь укрепили свои позиции и сумели устранить Арабоглу с политической арены. В 1808 г. Омер-ага Караосманоглу в числе виднейших ая- нов империи участвовал в выработке сенед-и иттифак. Таким образом, только репрессиями Порта не могла радикально изменить неблагоприятно складывавшуюся ситуацию в провинциях.

Единственным конструктивным ответом центрального правительства на рост самостоятельности крупных землевладельцев была попытка институционализации новой социально-политической силы посредством создания единицы — аянлыка. Оформление этой единицы управления должно было, видимо, свести политическую активность новых провинциальных хозяев к междоусобной борьбе за «избрание», а точнее, за обладание постом баш аяна. Однако сочетание земельных и денежных богатств и обширных административных прав, которыми пользовались аяны, позволило наиболее сильным из них бросить открытый вызов власти Порты на местах.

По мнению В. Мутафчиевой, своеобразным рубежом в политической жизни Румелии стал 1779 г., когда начались вооруженные выступления ряда аянов против центральной власти. Если процесс начавшегося противоборства рассматривать в масштабах всей империи, то точную дату установить трудно. Более или менее верным показателем может служить появление могущественных деребеев — фактических самозваных правителей, чья власть распространялась на значительную территорию, захватывая иногда целые провинции.

В вопросе о том, кого считать деребеями, кого — аянами, среди исследователей нет единодушия. Так, Суческа называет представителей феодальных династий в Анатолии (Караосман- оглу, Чапаноглу и др.) аянами, Гибб и Боуэн именуют их деребеями. Миллер рекомендует строго различать аянов и дере беев, а югославский турколог Шабанович считает, что эти понятия идентичны и что аянам Румелии соответствовали дере- беи Анатолии. По мнению некоторых турецких историков (Байкал, Беркес), деребеи появились в XVII—XVIII вв., а молодой советский ученый Боджолян полагает, что речь идет о традиции, существовавшей на протяжении всей истории империи и связанной с консервацией старых феодальных порядков с их упором на внеэкономическое принуждение [см.: 413; 131, с. 32—37].

Точка зрения Боджоляна о том, что суть сепаратизма аянов и деребеев, равно как и социальная основа тех и других, принципиально различна, представляется весьма интересной. Вместе с тем не следует забывать, что понятие «деребеи» в отличие от термина «аяны» не было самоназванием данной группы. Оно появилось в официальных документах Порты и придворных хрониках, где использовалось как синоним понятия мютегаллибе (угнетатели, узурпаторы), имея, таким образом, вполне определенный оценочный характер. Обращение к нему должно было не только подчеркнуть различие между лицами, готовыми сотрудничать с правительством, и теми, кто бросал ему вызов, но и указать на положительную роль первых как выступающих за сильную центральную власть, а стало быть, и за справедливость, и негативную — вторых, сторонников сепаратизма и произвола.

Чтобы дать сущностную оценку аянам и деребеям, необходимы определенные критерии. За таковые можно принять их отношение к земле и власти. И те и другие, несомненно, относились к одной группе частных землевладельцев, их сближало и стремление к самостоятельности и большому объему публич- ноправовой власти. Вот почему представляется, что именно аян- ство могло быть той социальной средой, из которой во второй половине XVIII в. вышли всесильные деребеи. К ним следует отнести членов династий Бушатлы, Тирсиниклиоглу, Пазвандоглу в Румелии; Чапаноглу, Караосманоглу, Джаникли, Кальонджу, Илясоглу, Йыланоглу в Западной и Центральной Анатолии; Кючюкалиоглу в Киликии; правителей курдских хюкюметов в Восточной Анатолии; представителей династии «кюлеменов» в Багдаде; Джалили в Мосуле. Сюда же следует причислить и всех военачальников, которые, сколотив вооруженные отряды, захватывали какую-либо область и провозглашали себя ее правителями; это, в частности, Али-паша Янинский, Исмаил-бей Сересский, шейх Дагер и Джеззар Ахмед-паша в Сирии и Палестине. Им не удалось создать собственные династии, но в своей деятельности они явно демонстрировали стремление к политической независимости.

Время, когда деребеи начинали утверждать свою власть, определяется по-разному. Мехмед-паша Бушатлы узурпировал власть в небольшом Шкодренском санджаке еще в 1756 г. и удерживал ее до 1771 г., когда был отравлен агентами Порты [126, с. 83]. Первое выступление семейства Пазвандоглу в Види- не историки датируют 1787 г. [198, с. 69—76; 451]. Разбойник Велипашаоглу Али-бей был помилован и пожалован в паши второго класса в 1784 г. [126, с. 135; 462]. Шейх Дагер завершил утверждение своего политического и военного контроля над Галилеей к концу 40-х годов, но лишь в начале 70-х он вступил в открытый конфликт с Портой [301, с. 16—17].

В русских дипломатических документах термин «деребей» появляется в конце 70-х годов применительно к конфликту двух анатолийских аянов — Чапаноглу Мустафа-бея и Джаникли Хаджи Али-паши. Оба они к тому времени были достаточно известны в Стамбуле. Первый в 1764 г. заменил своего отца на посту мутасаррыфа Бозока и пробыл в этой должности до 1781 г., расширив сферу своего влияния на санджаки Чорум и Амасья; второй, автор упоминавшегося ранее трактата о состоянии империи, участник русско-турецкой войны 1769— 1774 гг., был полновластным хозяином Трабзона и Джаника (Самсуна). В 1779 г. отряды Чапаноглу напали на Джаник и вынудили Али-пашу бежать через Черное море на территорию России, но спустя два года ему было разрешено вернуться в Джаник [429, а также: 504, т. 2, с. 446—447].

Имя основателя деребейской династии в Киликии Кючюк Али-аги менее известно. В источниках оно появляется лишь в 60-х годах, но его сын уже прочно контролирует Паяс и Искен- дерунский залив и Булгаков называет его «знатным турком> [339, с. 486—487; 60, д. 598, л. 123—123об., 124].

Таким образом, временной разброс достаточно велик; тем не менее заметно, что в 70-х годах отношения с Портой, как правило, достигают точки разрыва, а в 80-х — переходят в открытое и повсеместное противоборство.

Само султанское правительство начало ощущать опасность еще раньше. Первая попытка установить прямой контроль над аянами была предпринята еще в 1765 г., когда право утверждения выборов баш аяна было отобрано у губернаторов и передано великому везиру [366, с. 48—49]. Однако от начинаний Мух- синзаде Мехмед-паши пришлось отказаться из-за начавшейся русско-турецкой войны, ибо разработанная им процедура утверждения баш аяна была слишком долгой. По новому указу «из» брание» завершалось регистрацией у кади. В 1779 г. Порта вновь вернулась к практике, введенной в 1765 г. Отныне аянлык буйрулдусу должен был выдаваться центральным правительством. Показательно, что в том же году Порта провела первую военную экспедицию против Махмуда Бушатлы, направив в захваченный им район Эпира (Западная Греция) капудан-пашу Гази Хасана во главе сухопутных и морских сил. Поэтому в упомянутый султанский указ было включено также запрещение избирать аянами албанцев [198, с. 52].

В 1784 г. великий везир Халил Хамид-паша попытался еще больше усилить воздействие центра на процедуру избрания первого аяна. По разработанному им декрету, садразам в случае несогласия с представленной кандидатурой мог сам назначить того, кого считал более подходящим на данный пост. Спустя еще два года, в 1786 г., Коджа Юсуф-паша решился на еще более радикальную меру — отмену аянлыка и введение вместо него поста «городского интенданта» (шехир кетхудасы) [366,с. 50; 504, т. 1, с. 121—122].

Подобный институт под разными названиями (даруга, раис, шейх-уль-балад) был широко известен в средневековом мусульманском мире. Традиционно главной обязанностью этого лица являлась забота об интересах горожан. На должность раиса назначались обычно местные нотабли.

В Османской империи городской кетхуда, по мнению Н. Бель- дичеану, появился во второй половине XV в. О его функциях известно, что он отвечал за определение и соблюдение рыночных цен, присутствовал при разборе судебных тяжб и выступал свидетелем при решении вопросов о налогообложении и откупах, выполнял решения суда о конфискации имущества и т. п. [276, с. 75—79]. Именно эту фигуру имели в виду инициаторы реформ 1786 г., предполагавшие, что аяны должны вернуться к роли посредников между местным населением и государственной властью, которую традиционно играли городские нотабли на Ближнем и Среднем Востоке. Эта реформа, как и предшествующие начинания Порты в данном вопросе, осталась лишь на бумаге. В 1792 г. Селим III от нее отказался.

К концу исследуемого периода султанское правительство было вынуждено констатировать резкое падение своего влияния в провинциях. Фактически произошло снятие жесткого контроля центра, что открыло широкие возможности для развития противоборства социальных сил на периферии, выразившегося в междоусобицах аянов, янычарских мятежах, сепаратистских выступлениях деребеев, столкновениях вооруженных отрядов мародеров и разбойников. Анализ событий в Румелии позволил Му- тафчиевой сделать вывод о том, что Османская империя в «кыр- джалийское время» (1779—1813) переживала период феодальной анархии {198, с. 38]. Это состояние воспринималось многими современниками как агония государства. На деле же в острых столкновениях различных социально-политических сил выстраивалась новая практика связей центра с периферией, создавалось новое соотношение группировок в господствующем классе на провинциальном уровне. Взамен прежнего баланса сил, основанного на взаимодействии сипахи, янычар и улемов, складывается другое, хотя и менее устойчивое равновесие: активность тех, кто выступал за утверждение чифтликского землевладения и новые методы эксплуатации, и влияния тех, кто отстаивал прежние патриархально-феодальные порядки, основанные на внеэкономической зависимости.

Хотя эти перемены совершались помимо воли правителей империи, а зачастую и вразрез с политикой Порты, в итоге они обернулись в пользу правящего режима. В условиях нового баланса сил открытый вызов деребеев не нес с собой угрозы имперской системе, базировавшейся на господстве центра над периферией. Его воздействие имело два основных результата. Во-первых, судя по «союзному пакту» 1808 г., были зафиксированы более «справедливые» принципы перераспределения прибавочного продукта, когда большая его часть оставалась в распоряжении провинциальных групп господствующего класса. Во-вторых, рост роли аянских советов и других институтов, основанных на активном участии местных нотаблей, означал, что отныне система провинциального управления включает в себя не только прямые, но и обратные связи, позволяющие периферии оказывать известное влияние на политику центра.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Кризис имперских порядков: изменения в отношениях центра и периферии:

  1. Центр и Периферия*
  2. В.              Системный кризис конца XX века: воздействие на периферию
  3. Современный системный кризис мирового капитализма и его воздействие на общества Периферии (Латинская Америка)
  4. Действие, порядок, кризис и изменение
  5. Изменения в составе населения и социальные отношения в Нижней Мёзии во II в. н. э.
  6. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ГОДЫ МИРОВОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО КРИЗИСА И ОБРАЗОВАНИЕ ДВУХ ОЧАГОВ ВОЙНЫ
  7. Психология в поиске новых парадигм Изменение отношения к методу исследования
  8. Буржуазные теории международных экономических отношений в эпоху империализма и первого этапа общего кризиса капитализма
  9. Стережневой (имперский) этнос
  10. ИМПЕРСКАЯ РИТОРИКА
  11. Проблематика имперской политики ири принципате