<<
>>

Эволюция аграрных отношений

XVIII столетие стало важным поворотным этапом в жизни многих стран Запада и Востока. Велико его значение и в истории народов, оказавшихся в составе Османской империи. Огромная позднесредневековая держава представляла собой сложный конгломерат народов и племенных объединений, различавшихся как по уровню своего социально-экономического развития, так и по этноконфессиональному составу.

В рамках такого имперского сообщества оставались очень слабыми производственные и социокультурные взаимосвязи, что и определяло разную направленность и неодинаковые темпы общественного прогресса отдельных его частей. Не случайно в исторической литературе были высказаны самые противоречивые суждения по поводу тех сдвигов, которые испытало османское общество с момента своего образования в XV—XVI вв. вплоть до начала мо- дернизаторских реформ XIX в. Вместе с тем исследователи самых разных направлений видят ключ к пониманию происходивших перемен в анализе поземельных отношений в империи [подробнее см.: 179].

Результаты изучения аграрной структуры в так называемом классическом османском обществе XV—XVI вв. позволяют констатировать, что она основывалась на широко утвердившемся в странах Востока принципе верховной государственной собственности на землю. Однако если реализация этого принципа в средневековом мусульманском мире не исключала сосуществования государственных и частновладельческих земель (в. османском аграрном праве — соответственно мири и мульк), то в Османской империи возобладала тенденция к распространению режима мири практически на все пахотные поля. Вне этой категории оставалось не более 10—15% обрабатываемых площадей, в том числе земли, занятые садами и виноградниками и традиционно признаваемые частновладельческими, и земли, переданные на нужды мусульманских религиозных учреждений (вакф).

Важнейшим элементом аграрных порядков XV—XVI вв. стала сипахийская (иначе — тимарная) система землевладения, для которой османские правители выделили примерно половину всего фонда мири.

С ее помощью они решали многие проблемы управления страной, в частности вопросы по обеспечению постоянных поступлений в казну от податного населения (райя), поддержанию своей власти на местах и противодействию любым попыткам оппозиционных выступлений. Условный характер пожалований — дирликов обеспечивал прочную зависимость их держателей — сипахи от центрального правительства. Довольно низкий уровень доходов от таких владений для основной массы сипахи определял их постоянное участие в завоевательных экспедициях и иных боевых акциях, а следовательно, и военно-феодальный характер «классического» османского общества.

Как и правители других средневековых государств, обращавшихся к практике служебных земельных пожалований (в Западной Европе — это фьеф, в исламском мире — икта, в государстве Хулагуидов — тиуль, в державе Великих Моголов— джагир), османские султаны не могли не учитывать угрозы превращения обладателей подобных держаний в наследственных землевладельцев, независимых от центральной власти. Поэтому тимарная система предполагала такие отношения, которые сужали возможности обращения сипахи к практике хозяйственной эксплуатации своих дирликов. Османский земельный кодекс, разработанный в серии султанских законодательных установлений — канун-намеу существенно лимитировал права сипахи в отношении полученных ими дирликов и приписанных к ним крестьян и одновременно подтверждал прочные наследственные права непосредственных производителей на обрабатываемые ими наделы.

17

1 Эак. 282

Многие турецкие и западные историки придают этим правовым нормам первостепенное значение, поскольку они позволяют не только поставить под сомнение зависимый и эксплуатируемый статус деревенских райя, но и считать последних фактическими собственниками земли. В этой связи решительно отвергается и феодальный характер османского общества [277, с. 95—97; 375, с. 126—128; 336. с. 12—13]. Ошибочность такого вывода становится очевидной, если принять во внимание те положения султанских кодексов, которые явно ограничивали свободу да и хозяйственную самостоятельность райя и вынуждали «фактических земельных собственников» выплачивать денежный поземельный сбор (ресм-и чифт), введенный взамен барщины, и натуральную повинность в виде части урожая (в Анатолии и на Балканах — yuip, т.

е. десятину; в арабских провинциях — каем, равный xU—xh урожая). Вместе с тем специфика отношений сипахи и райя, ее публично-правовой характер не должны сбрасываться со счетов. Ведь их особенности, равно как и явное преобладание фонда государственных земель над частновладельческими, а также высокий уровень регламентации действий сипахи свидетельствуют о том, что османское общество складывалось, по сути, на базе раннефеодальных норм и представлений.

В своем классическом виде аграрная структура просуществовала в империи относительно недолго. Уже материалы второй половины XVI в. позволяют увидеть новые моменты в поземельных порядках, значение которых заметно возрастает в последующие два столетия. Существо происходивших перемен можно охарактеризовать как увеличение роли частновладельческих начал в сфере аграрных отношений. Развитие указанной тенденции было прямо связано с разложением тимарной системы.

К середине XVI в. четко выявились присущие ей внутренние противоречия. С одной стороны, законодательное упорядочение взаимоотношений сипахи и райя способствовало довольно быстрой нормализации хозяйственной жизни в деревне и, более того, стало одним из важнейших факторов ее оживления. Данные описей податного населения (тахрир дефтерлери) действительно показывают рост обрабатываемых площадей и увеличение темпов естественного прироста населения во многих районах империи с конца XV до середины XVI в. С другой стороны, созданная в военных условиях и прежде всего для военных целей тимарная система толкала государство на продолжение экспансионистской политики. Осуществление подобного курса в конечном счете неизбежно должно было отрицательно сказаться на положении крестьянства, породить хозяйственный упадок в деревне, следствием которого был общий экономический застой.

Одновременно менялись и сами сипахи. Под влиянием ряда внешних и внутренних факторов — оживление хозяйственной жизни, рост численности населения на Балканах и в Малой Азии, увеличение объема левантийской торговли, «революция цен» в Европе (см. ниже) — произошло значительное возрастание роли денег в османском обществе. Расширение масштабов денежного обращения оказало серьезное влияние и на господствующий класс страны, изменив сферу его материальных интересов и сам образ жизни.

Во второй половине XVI в. в империи сложилось такое положение, когда потребности феодалов в деньгах стали быстро возрастать, а возможности поступлений начали сокращаться. Чем явственнее проявлялось это противоречие, тем заметнее становился упадок тимарной системы, отмеченный оскудением сипахи, наиболее массовой прослойки османского феодального класса, и увеличением интереса «мужей меча» к хозяйственной эксплуатации своих земельных пожалований. В результате дир- лики стали терять условный характер и превращаться в наследственные владения, не связанные с выполнением военных и иных обязанностей по отношению к султану.

В среде «мужей меча» четко выделялись две основные группировки, отличавшиеся друг от друга по величине поземельных доходов и объему владельческих прав. Основная масса сипа- хи — тимариоты, составлявшие низшую прослойку господствующего класса,— выступала в качестве держателей «несвободных» дирликов (тимаров), приносивших весьма незначительный доход и не дававших их владельцам сколько-нибудь заметных привилегий. Им противостояла небольшая по численности, но сильная своей властью и богатством группа крупных феодалов, куда входили правители провинций — эялетов и крупных областей — санджаков, а также ряд высших правительственных чинов: везиры, дефтердары, нишанджи и др. Являясь держателями «свободных» дирликов (зеаметов и хассов), они располагали военным, административным и отчасти судебным иммунитетами на территории своих владений [196; 307, с. 7—15; 257, т. 2, с. 369—379]. В условиях начавшегося упадка сипахийской системы отмеченные различия определили и неодинаковый исход борьбы за уничтожение условностей дирлика. Большой объем прав и возможностей феодальной верхушки облегчал обращение служебных держаний в частные поместья; жесткая регламентация прав тимариотов не только препятствовала их превращению в самостоятельных землевладельцев, но и обрекала многих из них на дефеодализацию.

Наступление на сипахийские земли повели и те представители господствующего класса, которые не имели прямого отношения к военной службе, в частности лица из султанского окружения, придворная челядь и чиновники правительственных канцелярий. «Тимары и зеаметы,— писал в первой половине XVII в. защитник интересов сипахи Мустафа Кочибей,— сделались жертвами вельмож» [78, с. 123—124]. Впрочем, и само государство содействовало развитию указанной тенденции. Еще во второй половине XVI в. Порта, столкнувшись с финансовыми затруднениями, стала прибегать к замене причитавшегося чиновникам и придворным служителям денежного содержания доходами от дирликов. Много занимавшаяся кризисом сипахийской системы Б. Цветкова отмечала наличие в болгарских архивах большого числа дефтеров, фиксирующих передачи тимаров и зеаметов, дворцовым чинам и слугам: мютеферри- кам, чаушам, тезкереджи и пр. [307, с. 80]. Жалобы на проникновение в ряды «мужей меча» множества «чужаков» (эджнеби) составляют одну из главных тем в хрониках и дидактических трактатах конца XVI — первой половины XVII в. (Мустафы Али, Селяники, Хасана Кяфи Акхисари, Кочибея и др.) [215, 234, 396].

19

2* Наряду с постепенным вытеснением «доблестных мужей меча» происходило и прямое сокращение тимариотского земельного фонда. Пытаясь ликвидировать все возраставший бюджетный дефицит, Порта со второй половины XVI в. стала в широких размерах отдавать на откуп государственные земли; поскольку же доходы от них не могли удовлетворить потребности государства, земли короны начали быстро расширяться за счет других категорий землевладения, и в первую очередь за счет тимаров и зеаметов [246; 498, с. 680—684].

Процесс проникновения «чужаков» в сипахийскую систему сопровождался концентрацией большого числа ленов в одних руках из-за всевозможного мошенничества и фальсификации документов. Об этом с горечью писал Кочибей: «Между ними есть люди, имеющие по 20—30 и даже 40—50 зеаметов и тимаров, плоды которых они пожирают... Враг — чего оборони боже! — хоть весь свет забери, а они не знают, что такое война. Живут себе по-княжески, а чтоб подумать о вере и государстве — это совсем им и в голову не приходит» [78, с. 123—124].

Концентрация земель в руках феодальной верхушки не была единственным выражением упадка сипахийской системы. Не меньшее значение имела «нерентабельность» тимара в глазах их владельцев. В XVI в. среднегодовой доход тимариота равнялся примерно 5 тыс. акче, а дом в провинциальном городе стоил от 1 тыс. до 4 тыс. акче, раб — так же, водяная мельница — 5,2 тыс., лошадь — 0,8—0,9 тыс. акче. Таким образом, учитывая цены того времени, можно видеть, что поступления от тимара обеспечивали весьма низкий прожиточный минимум. Поэтому столь валена была для сипахи военная добыча, которая могла удвоить или утроить доходы «мужей меча». Сокращение военной добычи нанесло первый серьезный удар по их материальному положению.

Вторым ударом стало значительное падение стоимости акче (в 2—2,5 раза по официальному курсу и в 4 раза на «черном рынке») в конце XVI в. под влиянием «революции цен» в Европе [176]. В то время как цены на рынке, а также государственные налоги резко возросли, размеры поступлений сипахи с их держаний остались на прежнем уровне. В итоге их доля в общем объеме феодальной ренты, получаемой с крестьян, резко сократилась. Так, в начале XVI в. сипахи Румелии пользовались примерно 50—70% всех сборов с сельского населения, а в конце этого века — лишь 20—25% [197, с. 243]. В конце концов военные расходы, лежавшие на плечах «мужей меча», перестали окупаться сборами с тимаров, сипахи стали терять интерес к своим земельным держаниям, их боевой дух и желание воевать также неуклонно падали. Дубровчанин С. Градич, оставивший интересное описание Турецкой империи середины XVII в., говорил о сипахи: «Отличавшиеся прежде воинственностью, силой, терпеливостью, скромностью, воздержанностью и бережливостью, ныне они стали вялы, трусливы, сладострастны... и за деньги выставляют вместо себя наемников, даже христиан, чему в достаточной степени способствует корыстолюбие пашей и продажность чиновников» [цит. по: 170].

И все же турецкий историк М. Акдаг ошибался, полагая, что первая половина XVII в. была временем окончательного развала тимарной системы [253, с. 425]. Несмотря на значи- тельное сокращение численности сипахийского войска в пер- ЕЫХ десятилетиях этого столетия, условное землевладение не исчерпало еще всех своих возможностей, в чем убеждает нас его известное «оживление», наступившее в связи с реформами везиров Кёпрюлю. Пытаясь найти новые резервы для продолжения захватнических походов, великий везир Мехмед Кёпрюлю уделил много внимания восстановлению прежней роли сипахийского ополчения, так как оно позволяло значительно сократить военные расходы правительства. В результате суровых мер, предпринятых им и его преемниками на протяжении второй половины XVII в., удалось добиться восстановления дисциплины среди тимариотов; количество служебных пожалований вновь увеличилось, соответственно значительно выросла численность феодальной конницы. Ее активное участие в различных сражениях вплоть до 1683 г. свидетельствует о том, что сипахийское войско сохранило известную боеспособность [394; 485, т. 3, ч. 1, с. 375—4091.

Однако везирам Кёпрюлю не удалось восстановить прежнюю эффективность сипахийской системы. Их реформы обеспечили военные успехи на протяжении еще ряда лет, но, с другой стороны, довели до полного истощения внутренние резервы самой системы, поскольку эти успехи были достигнуты за счет дальнейшего сокращения доходов тимариотов. В ряде случаев правительство прибегало к таким крайним мерам, как конфискация половины или всего годового дохода сипахи. Известно, что подобные «внутренние займы» (мири беделлер) проводились в 1641, 1650 и 1661 гг. f 195, с. 59]. Такие меры приводили к еще большему подрыву заинтересованности «мужей меча» в их держаниях, и соответственно боевой дух сипахи и их желание воевать неуклонно падали. Несмотря на постоянно проводимые проверки (йоклама) и суровые репрессии, увеличивалось количество тимариотов, уклонявшихся от военной службы.

Процесс разложения тимарной системы ускорился в годы тяжелой и изнурительной войны Османской империи с государствами «Священной лиги», последовавшей за провалом второй осады Вены в 1683 г. Это обстоятельство отмечал еще Л. Мар- сильи: «Турки сами признавали, что можно отнять от него (сипахийского войска.— М. М.) шестую часть и что невозможно, чтоб половина оного могла вытти в поле, когда война продолжается более трех лет» [69, с. 153]. Действительно, в 1687 г., спустя три года после начала боевых действий, из 63 тыс. ополченцев на войну явилось 22 тыс. (279, с. 289—291]. Чтобы обеспечить явку сипахи, правительство все чаще прибегало к проверкам. В конце XVII в. они проводятся почти ежегодно: в 1691, 1694, 1695, 1698 и 1699-м [159, с. 59].

В XVIII в. реальное значение провинциального конного ополчения, составлявшегося из владельцев тимаров и зеаметов, сходит на нет. В 1756 г. русский резидент в Стамбуле А. М. 06- ресков, описывая сипахийское войско, отмечает, что джебелю должны иметь при себе «кирки, лопатки и лукошки для рытия и носки земли, потому что они не токмо при осадах траншеи, батареи и прочие земляные работы делают, но и дороги раз- чищают» |[46, д. 3, л. 282об]. Иными словами, сипахийское ополчение перестало быть основной ударной силой османской армии, а превратилось в разновидность военно-вспомогательных частей. В этом отношении его судьба напоминает эволюцию войск яя и мюселлемов, выступавших в период складывания османского государства в качестве основных воинских коитинген- тов, но на рубеже XV—XVI вв. превратившихся во вспомогательные отряды, а позже растворившихся в общей массе податного населения [161].

Фактический распад тимарной системы в XVIII столетии означал также утверждение иных аграрных порядков, основанных на изменившихся отношениях между крестьянами и землевладельцами, с одной стороны, и между последними и государством — с другой. Неравномерность развития отдельных районов империи крайне затрудняет выявление общих и типичных выражений поземельных отношений, сложившихся в XVIII в. Однако если оставить в стороне специфические ситуации в отдаленных и пограничных областях, где султанская власть имела лишь чисто военно-политическую основу, то на большей части государства, включавшей Балканы, Малую Азию, Сирию, Палестину, Египет, все же можно выделить два наиболее распространенных варианта новой аграрной структуры. Один из них можно условно обозначить понятием ильтизам, другой — чифтлик.

К практике сдачи в аренду отдельных видов государственных доходов (налогов, таможенных сборов, поступлений от рудников, солеварен и т. п.) османские правители прибегали едва ли не с самого начала существования их государства. Складывание обширного аппарата управления позволило поставить все важнейшие фискальные объекты под непосредственный контроль правительственных чиновников. Тем не менее часть своих поступлений казна по-прежнему сдавала на откуп, поскольку Порта нередко нуждалась в быстром получении значительных денежных средств, которые могли предоставить лишь откупщики — мультазимы. Историки довольно единодушны в своем заключении о значительном расширении сферы ильтизама с конца XVI в., когда правительство, пытаясь выбраться из финансовых затруднений, стало передавать в аренду доходы с сипа- хийских земель [246, с. 212—214; 258, с. 55—56; 476, с. 69—71]. Тем самым был открыт путь для проникновения в сферу служебного землевладения представителям торгово-ростовщиче- ских кругов. О «торговцах-шакалах» авторы того времени писали с особым возмущением, отмечая, что они добивались ти- маров с помощью подкупов [78, с. 137; 215, с. 92].

Обычно исследователи воспринимают мультазимов как своего рода агентов фиска, озабоченных лишь тем, чтобы сумма со- бранных с крестьян платежей не только покрывала их собственные расходы по приобретению откупа, но и обеспечивала им какой-то доход [246, с. 203—206; 498, с. 680]. Но подобный подход односторонен. Ведь государство не только уступало право сбора определенных налогов, но и передавало мультазимам на время аренды владельческие права на землю. Это обстоятельство и позволяло откупщикам выступать в качестве вполне самостоятельных эксплуататоров крестьян, а последних вынуждало признавать явно завышенные требования первых. Правда, срок ильтизама был ограничен, но на деле ничто не мешало откупщикам продлевать срок аренды. Отметим, что в арабских провинциях условные держания изначально носили название ильтизамов [252, с. 14]. Видимо, практика долговременной аренды, сложившаяся еще при мамлюках, была сохранена и после подчинения арабских земель османской власти, а затем постепенно распространилась и на другие районы империи.

Правительство, безусловно, пыталось надзирать за действиями откупщиков с помощью судей — кади и особых инспекторов — муфеттишей, однако этот контроль в первую очередь был направлен на строгое соблюдение мультазимами их обязанностей перед государством, но не был продиктован заботой об интересах крестьянства. С конца XVII в., когда султанское правительство обратилось к практике пожизненных откупов — маликяне, возможности вмешательства властей в деятельность откупщиков оказались сведенными до минимума. Это обстоятельство уже в 1715 г. отметил главный казначей (баш дефтердар) Баккалзаде Эльхадж Мехмед-эфенди. В докладе, посвященном негативным сторонам маликяне, он отмечал, что все жалобы крестьян на злоупотребления и гнет со стороны откупщиков отвергались кадиями. «Они (крестьяне.— М. М.) слышали в ответ: это — маликяне. Им пользуются, как хотят» [278, с. 201].

Подробное изложение практики пожизненных откупов будет дано несколько ниже, здесь же важно подчеркнуть, что первоначально откупа были введены в таких провинциях, как Дамаск, Халеб, Диярбакыр, Мардин, Айнтаб, Адана, Малатья, Токат. Все они, за исключением двух последних, ранее были в сфере влияния или входили в состав мамлюкской державы, где традиции долгосрочной аренды государственных земель были широко распространены. Учитывая крайне настороженное отношение в османском обществе того времени к нововведениям, правильнее было бы считать, что указ о маликяне от 1106 г. Х./1694-95 г. не вводил новые порядки, но узаконивал уже реально существующую практику. Важно и то, что для ее обозначения было использовано понятие маликяне-и дивани, которое существовало в практике аграрных отношений на территории Восточной Анатолии еще в доосманскую эпоху. Тогда оно применялось для обозначения земельного участка, находившегося в совместном владении государства и частного лица, между которыми осуществлялся раздел доходов с данной пло- щади [266]. Использование термина «маликяне» применительно к пожизненным откупам показывает, что Порта рассматривала данную практику как аналогичную той, которая существовала на землях маликяне-и дивани.

Если попытаться определить роль ильтизамов и маликяне в развитии аграрных отношений, то прежде всего следует учитывать их явную однородность, поскольку владельцы пожизненных откупов, как правило, уступали право на сбор налогов с крестьян в субаренду тем же мультазимам. Через последних в сферу сельского хозяйства стал проникать значительный денежный капитал, концентрировавшийся в руках горожан, в первую очередь представителей государственного аппарата, торговцев и ростовщиков. Государственные земли, прежде изъятые из операций по купле-продаже, закладу, дарению и иным формам отчуждения, стали выступать объектом спекуляций, включаться в торговый оборот.

Как разновидность условных держаний, откупа не были связаны с выполнением определенной, чаще всего военной, службы, с осуществлением хозяйственно-организационных функций, которые возлагались на сипахи в выделенных ему деревнях, а главное — владельцы ильтизамов и маликяне были избавлены от жесткой государственной регламентации в своих отношениях с крестьянами. Такая ситуация способствовала развитию частноправовых отношений в ущерб публично-правовым в сельских районах империи.

В более полном объеме оба отмеченных явления оказались присущими системе чифтликского землевладения (другой вариант новой аграрной структуры). Ее выражением стали чифтли- ки — фактически частные владения, представлявшие собой товарные хозяйства, широко использовавшие труд батраков и поденщиков и ориентированные на удовлетворение рыночного спроса в зерне, мясе, хлопке и другой сельскохозяйственной продукции.

Вслед за М. Акдагом, впервые обратившим серьезное внимание на обстоятельства возникновения первых чифтликов, их появление датируется второй половиной XVI в. [255, с. 37—44; 319, с. 164; 227, с. 75—76]. Хотя образование подобных поместий шло по-разному, можно заметить и некоторые общие особенности этого процесса. Американский историк Б. Макговен, изучавший зарождение чифтликского землевладения на Балканах (в Македонии), четко определил их как «незаконный захват (или постоянное отчуждение) казенных земель, лишение крестьян прав на землю, которую они ранее обрабатывали, преобразование сведенных вместе владений с целью организации товарного производства» [409, с. 60].

На одной из черт, подмеченных американским автором, следует остановиться особо. Речь идет об изменении взаимоотношений между землевладельцем и непосредственным производителем. Непременным условием создания чифтликов было ли- шение крестьян их наследственных прав на землю (хакк-и та- сарруф). Такой процесс не означал, как правило, прямого обезземеливания сельского населения. Землевладельцы (чифтлик сахиби) редко сгоняли крестьян с их участков; обычно они стремились превратить райя в арендаторов-издольщиков. Формально объектом притязаний чифтлик сахиби был тапу — документ, гарантировавший крестьянам возможность передачи по наследству права на обработку данного надела. Фактически же борьба шла за присвоение той части прибавочного продукта, которая оставалась у деревенских жителей после выполнения обязанностей перед государством. Следует отметить и заметное повышение цены тапу в новых условиях. Так, в кадийских сид- жиллах Бурсы XVII в. встречаются указания на продажу этого документа за 15 тыс. акче [336, с. 23]. Чтобы оценить величину приведенной суммы, примем во внимание стоимость 1 дёнюма (примерно 0,1 га) пахотной земли, равную 70 акче (согласно тем же документам); соответственно целый крестьянский надел в 80—100 дёнюмов мог быть оценен в 5—7 тыс. акче. Следовательно, цена документа была по крайней мере в 2 раза выше стоимости самого земельного участка. Если же учесть, что на протяжении XVII в. средние размеры райятского надела в районе Бурсы составляли около 70 дёнюмов, то на деле тапу стоил еще дороже.

Исследователи обратили также внимание на то обстоятельство, что наиболее интенсивно образование частных владений шло в тех районах, которые были связаны с крупными городами, предъявлявшими значительный и устойчивый спрос на сельскую продукцию, или располагались вдоль водных путей, существенно облегчавших ее вывоз [409, с. 76—77; 465]. В то время как владельцы одних чифтликов сделали упор на зерновое производство, другие использовали свои земельные участки для разведения скота, главным образом овец. Поскольку отары наносили большой ущерб соседним пашням, жалобы крестьян на хозяев подобных поместий были особенно частыми. Отзвуки этих обращений к Порте присутствуют в ряде султанских фер- манов, в том числе в знаменитых адалет-наме (указах справедливости) султана Ахмеда I, изданных в 1609—1610 гг. [359, с. 126—128]. Из них можно узнать, что такие владения, протянувшиеся вдоль Мраморного моря, принадлежали многим высокопоставленным лицам и стамбульским вельможам. Здесь трудилось много поденщиков (ыргат) и пастухов (чобан)\ более того, необходимую рабочую силу, обычно албанцев (арнаутов), привозили на кораблях из балканских провинций [256, с. 203; 409, с. 32—41].

Большинство первых чифтликов просуществовали недолго: они были либо разорены в годы острого социально-политического кризиса в Османской империи на рубеже XVI—XVII вв. («джелялийской смуты»), либо вновь обращены в тимары на основании адалет-наме Ахмеда I после 1610 г. [258, с. 69]. Лишь к концу XVII в., когда полностью были исчерпаны возможности сипахнйской системы, процесс складывания чифтликского землевладения обрел широкие масштабы. Первоначально размеры этих владений были невелики и во многих случаях ограничивались одним крестьянским наделом. Опись земельных владений в сельском округе Бурсы в 1696 г. выявила существование 69 чифтликов. Из них 22 (примерно 32% общего числа) состояли из 0,5—1,5 райятского чифта, 42 (около 61%) представляли собой участки от 2 до 6 чифтов, т. е. 20—60 га, и лишь 5 (чуть более 7%) были действительно крупными владениями (от 10 до 24 чифтов, т. е. от 100 до 250 га) [336, с 39]. Эти дан- ные вполне согласуются с подсчетами Макговена по Македонии XVIII в., согласно которым средний размер чифтликов колебался в пределах 25—50 га [409, с. 79; 147, с. 98].

Конечно, преобладание относительно небольших земельных владений не исключало появления крупных, поскольку в условиях усиливавшейся анархии и произвола крестьяне отдельных сел предпочитали «добровольно» перейти под опеку наиболее могущественных чифтлик сахиби. К концу XVIII в. некоторые из них (например, Али-паша Янинский, Пазвандоглу Осман-ага и др.) держали под своей властью десятки и даже сотни сел; более того, их власть распространялась и на соседние небольшие города. Вместе с тем умножение числа чифтликов и их концентрация в руках отдельных землевладельцев не означала обязательного возникновения крупного поместного хозяйства, существование которого в XVIII в. обнаружил болгарский историк X. Гандев [ 138]. Создание подобных хозяйств было характерно для тех чифтлик сахиби, которые занимались овцеводством или разведением крупного скота (молочного или тяглового). Что же касается обладателей пахотной земли, то они предпочитали сдавать свои владения в аренду крестьянам на условиях испольщины (музараа, ортакчылык) или издольщины (ке- симджилик, мурабаа). В этом нетрудно убедиться, познакомившись с описями земельных владений семи аянов Западной Анатолии, опубликованными японским османистом Ю. Нагата [102, с. 5—65].

Особенности чифтликского землевладения вызывают острые споры среди ученых разных школ. Турецкие историки старшего поколения видят в изменившихся отношениях между крестьянами и землевладельцами убедительное доказательство общественного регресса — феодализации Османской империи в XVI— XVIII вв. Авторы, придерживающиеся мнения о феодальном характере средневековой Турции, полагают, что складывание крупного частного землевладения могло означать либо переход общества на более высокую стадию данной формации, либо кризис существовавших отношений и появление предпосылок для возникновения капиталистического уклада. Сторонники «полит- экономического» подхода связывают возникновение чифтликов с распадом прежней имперской системы и складыванием нового общественного строя («османской периферийной формации») [361, с. 99; 262, с. 30; 318, с. 220—226; 476, с. 73—74; 340, с. 524—526].

Положение об общественном регрессе в связи с развитием крупного частного землевладения находится в явном противоречии с данными о состоянии сельскохозяйственного производства в зонах наиболее интенсивного образования чифтликов. Благодаря исследованиям Т. Стояновича, С. Фарохи и Б. Макговена историки получили определенное представление об особенностях агрикультуры в Анатолии и на Балканах в XVI—XVIII вв., об уровне и особенностях зернового производства, состоянии других отраслей земледелия, а также скотоводства, сельских промыслов и ремесел. Уже сейчас можно констатировать, что наиболее заметные сдвиги в агрикультуре произошли именно в районах с наибольшим весом крупного частного землевладения. Так, в XVII—XVIII вв. в Молдавии и Валахии, регулярно снабжавших зерном Стамбул, на Черноморском побережье Малой Азии и в Египте, Северной Палестине и Горном Ливане получила распространение новая зерновая культура — кукуруза; с конца XVI в. в ряде районов Балканского полуострова, Анатолии и Сирии (Латакия) начинает внедряться такая техническая культура, как табак. В XVIII в. Аданская низменность превратилась преимущественно в хлопководческий район, заметно расширились посевы хлопка в Македонии и Палестине. К тому времени во многих сельских районах империи прочно укоренились завезенные из Америки томаты и перец, ставшие едва ли не важнейшим компонентом национальной кухни как в самой Турции, так и в балканских странах. В субтропических районах империи начали успешно выращивать еще один плод из Америки — апельсин [467, 324, с. 405—407; 374, с. 407—424; 375, с. 119—126; 378, с. 233; 249, с. 251—252; 428, с. 29—32].

Внедрение ряда новых полевых, огородных и садоводческих культур и прослеживаемый в ряде районов переход от традиционного двухполья к более интенсивной трехпольной системе земледелия свидетельствуют о весьма высоком уровне знаний и навыков крестьян и о расширении товарности сельскохозяйственного производства в Османской империи на протяжении XVII—XVIII вв. Нетрудно заключить, что вывод об общественном регрессе был сделан без учета процессов, происходивших в османской экономике, а на основании сведений о падении военной мощи и снижении эффективности работы государственных институтов империи.

Идея о складывании нового формационного порядка исходит из той же неверной методологической посылки, когда данные, характеризующие состояние одной из сфер жизни османского общества, произвольно интерпретируются как показатели трансформации всей общественной системы. К тому же и сам фактический материал о складывании чифтликского землевладения не дает оснований для утверждения о коренных сдвигах в экономике империи. Специалисты, изучавшие конкретную ситуацию, более осторожны в своих выводах. Так, Макговен считает, что даже в наиболее развитых балканских провинциях частные владения не превратились в крупные помещичьи хозяйства и доходы от сбыта их продукции, вероятно, существенна уступали поступлениям от рентной и фискальной эксплуатации. Во всяком случае, налоговое обложение крестьян, их эксплуатация через систему откупов — ильтизамов, а не организация чифтликов оставалась в XVIII в. важнейшим источником власти и богатства [409, с. 170—171; 147, с. 95—97]. Этот же вывод можно сделать и при анализе документов относительно деятельности крупных землевладельцев в других районах империи, в частности Караосманоглу в Малой Азии и шейха Дагера в Палестине {489; 301, с. 6—51].

Правильнее считать, что складывание аграрной структуры, отмеченной усилением частновладельческих тенденций, означало на деле не формационные перемены, а стадиальные сдвиги, переход от ранних к более развитым феодальным отношениям. Для прежнего поземельного режима было характерно преобладание внеэкономических форм принуждения. Суть перемен состояла в увеличении значимости вещной, прежде всего поземельной, зависимости крестьян при сохранении определенных старых и появлении некоторых новых признаков личной несвободы. При этом менялась не только позиция эксплуатируемого производителя, но и фигура его эксплуататора. На смену сипа- хи или прямому агенту правительства, действия которых были строго регламентированы султанскими установлениями, пришли люди, чья деятельность определялась узко собственническими, а не государственными интересами. Сколь бы ни было ограниченным участие подобных лиц в организации сельскохозяйственного производства, их стремление добиться увеличения доходности земельных владений выступало как своеобразный импульс к более эффективному использованию ресурсов, находившихся в их распоряжении: земли, людей, скота.

Эволюция аграрных отношений оказала глубокое воздействие на все стороны жизни османского общества. Наиболее заметны ее последствия в деревенской действительности. Появление ряда новых культур свидетельствует об определенном прогрессе производительных сил в земледелии. Имеются убедительные доказательства значительного расширения экспорта сельскохозяйственной продукции из Леванта в страны Европы [400; 402; 310]. Вполне вероятно, что увеличились поставки продовольствия и промышленного сырья в растущие города империи. Таким образом, можно говорить и о повышении общего объема сельскохозяйственного, особенно земледельческого, производства. Вместе с тем существует немало свидетельств современников о сокращении посевных площадей во многих районах османского государства [122, с. 376—378]. Поскольку орудия труда оставались неизменными, объяснение подобного, парадок- сального на первый взгляд, положения заключается, по-видимо- му, в увеличении урожайности полевых культур. Такой прирост мог быть достигнут благодаря переходу от более высококачественных, но менее урожайных культур (пшеница) к менее качественным, но более урожайным (кукуруза, ячмень, просо, бобовые) либо умножением трудовых затрат на единицу обрабатываемой площади (например, при выращивании хлопка), а вероятнее всего — сочетанием первого и второго.

Свидетельства очевидцев и документы XVII—XVIII вв. говорят и о другом следствии перемен в аграрной структуре — заметном ухудшении положения основной массы сельских жителей. Расчеты М. Акдага показали, что чифтлик сахиби присваивал от 2/3 до ъи той части урожая, которая оставалась после выполнения райятом его обязательств перед государством [254, с. 368—370; 464, с. 119]. Если исходить из принятых в турецкой историографии положений о том, что государство изымало примерно 2/Б произведенного, то после расчетов с землевладельцем у такой семьи оставалось от !/б до lh части урожая, тогда как для воспроизводства крестьянской семье требовалось около 1/2 всей полученной продукции. Отмечаемое турецкими историками увеличение доли ячменя, проса и бобовых в рационе крестьян также можно рассматривать в качестве свидетельства обеднения массы сельских жителей [374, с. 429—431].

Не лучшим было положение крестьян, оказавшихся под властью откупщиков. Баш дефтердар Кёсе Халил-паша в конце XVII в. так описывал их состояние: «Поскольку эти торги (аукцион, где объекты государственных доходов продавались на откуп.— М. М.) совершаются ежегодно, результатом стало то, что райят не имеет никакой защиты, не находит никакой поддержки в трудную минуту, что плоды его труда, урожаи его полей и виноградников не позволяют ему выплачивать ростовщический процент с сумм, которые он вынужден занимать, а, с другой стороны, торги, ограничивающие владение годом-дву- мя, заставляют брать все, что можно. А в результате — крестьяне ограблены и несчастны, да и казна не богатеет» [278, с. 170].

Большой объем налогов, кабальные условия ростовщических займов, произвол и насилия землевладельцев и местных властей вынуждали сельских жителей отдавать не только излишек, но и часть необходимого продукта. Тем самым подрывалась заинтересованность крестьянина в результатах своего труда. «Турки,— сообщал английский дипломат второй половины XVII в. П. Рико, подразумевая всех подданных Османской империи,— имеют так малое попечение орати землю и строить домы крепкие, что оные народные не могут стояти болши пятнадесяти или двадесяти лет и... не чинят ни единого насаждения древ плодовитых... сие происходит понеже не имеют ни единой надежды о наследии, которым бы могли оставить по смерти их трудов» [111, с. 103].

О том же писал в своих дневниках француз Поль Лука, пу- тешествуя в начале XVIII в. по Малой Азии: «Поля [Анатолии], наполовину заброшенные, потеряли лучшую часть своих жителей, и ныне можно найти в этой обширной стране лишь несколько незащищенных городов и большое количество полуразрушенных деревень. Крестьяне чрезвычайно ленивы и обрабатывают так мало земли... что огромная часть страны остается невозделанной...» [101, с. 41].

Разумеется, реакцию сельского населения нельзя сводить лишь к уменьшению запашки. В зависимости от конкретных условий ответ деревенских жителей на лишение их владельческих прав на землю и усиление гнета принимал разные формы, имел различный размах и остроту. Наряду с подачей петиций и жалоб крестьяне нередко прибегали и к открытому сопротивлению, отказываясь платить налоги, уничтожая финансовые реестры, убивая султанских чиновников и наиболее ретивых откупщиков. Особенно широко использовались ими такие формы протеста, как уход на другие земли или в города и вооруженная борьба в форме «разбоя».

Сдвиги в поземельных отношениях затронули не только низы, но и верхи. В наибольшей степени от них пострадали сипахи. В результате экономического и финансового кризиса на рубеже XVI—XVII вв. реальные поступления «мужей меча» от их держаний уменьшились в 2—3 раза, упав до уровня доходов крестьянской семьи. Особенно сказывалось на налоговых сборах владельцев дирликов массовое бегство крестьян. В подобных условиях сипахи стали терять интерес к своим владениям, нередко отказывались от земельных пожалований, надеясь заменить их денежным вознаграждением. Другая часть держателей дирликов встала на путь военных мятежей, пытаясь вернуть прежние права силой. И та и другая тенденции отчетливо проявились в ходе «джелялийской смуты» в Анатолии [232; 258; 341]. Конечно, какое-то число тимариотов сумело приспособиться к изменившимся условиям, перейти к другим формам эксплуатации крестьян, но большинство из них разорились. Их вытеснили новые провинциальные феодалы — аяныу выросшие и окрепшие благодаря откупной системе и чифтликскому землевладению.

Роль аянов, как наиболее характерных выразителей частновладельческих тенденций в общественной жизни Османской империи, достаточно многообразна. Оценивая ее в свете новой аграрной структуры, следует особо выделить взаимоотношения этих новых феодалов с государством, поскольку именно в этой сфере отчетливо видно, насколько расширились возможности османских землевладельцев в XVII—XVIII вв. Отныне государство не в состоянии жестко регламентировать объем их прав и доходов. Более того, расширение сферы действия откупов и умножение числа чифтликов привели в конечном счете к увеличению доли прибавочного продукта, присваиваемой аяна- ми, за счет доли, поступавшей в распоряжение султанского пра- вительства. Определенное представление о таком сдвиге дает сообщение русского резидента в Стамбуле А. А. Вешнякова, В письме С. К- Нарышкину, назначенному послом в Лондон в 1742 г., он отмечал, что «публичная» казна «не имеет ни пятой доли доходов государственных, яко всех на все положеннаго едва с шестьдесят миллионов левков1... соберется... и из тех по крайней мере четвертая доля при зборах разкрадена и в казну не доходит» [34, д. 5, ч. 1, л. 626об.]. Из подсчетов Вешнякова явствует, что при общей величине доходов империи, оцениваемой им в 250—300 млн. курушей, государство могло рассчитывать на 45—60 млн.

Для сравнения укажем, что в 20-х годах XVI в. центральное правительство распоряжалось примерно половиной общих доходов, в 60-х годах XVII в.— четвертой частью. Тенденция к уменьшению поступлений в «публичную» казну еще более усилилась во второй половине XVIII в., ибо к началу XIX в. она могла рассчитывать лишь на 36 млн. курушей (272, с. 17—18; 378, с. 59—60]. Иными словами, в распоряжение Порты поступала примерно восьмая часть всех сборов. На нынешнем уровне наших знаний представляется невозможным определить, какая доля совокупного прибавочного продукта оседала именно у аянов, но несовместимость интересов государства и крупных землевладельцев в рамках нового режима аграрных отношений достаточно явственна.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Эволюция аграрных отношений:

  1. Джеймс Ф. Мастерсон ЭВОЛЮЦИЯ МЕТОДА РАЗВИТИЯ ОБЪЕКТНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ПСИХОТЕРАПИИ
  2. Глава 4 Теории эволюции живых организмов. Эволюция и психика
  3. Аграрная и рабочая политика Колчака.
  4. Аграрная политика в Северной Области.
  5. Аграрная культура
  6. Аграрное законодательство Гетмана Ско- ропадекого.
  7. АГРАРНАЯ КУЛЬТУРА
  8. 4. АГРАРНАЯ ПОЛИТИКА КПК
  9. Аграрное законодательство.
  10. 3. ПРИРОДНЫЕ И АГРАРНЫЕ КУЛЬТЫ.
  11. 4. ОБОСТРЕНИЕ АГРАРНОГО ДВИЖЕНИЯ.
  12. Аграрная реформа в России 1906 г.
  13. 3. Ломка старого аграрного календаря
  14. Аграрное законодательство правительства Краснова.