<<
>>

Демографические и социальные характеристики османского общества

Историческая демография представляет собой сравнительно новое направление исследований для специалистов по Османской империи ![об этом см.: 186]. Все же накопленный ныне материал позволяет увидеть связь между демографическими процессами и изменениями в социально-экономической жизни империи и отдельных ее регионов, рассматривать данные о народонаселении как один из важнейших показателей состояния османского общества.

Поскольку производительные силы в докапиталистическом натуральном хозяйстве отличаются преобладанием живого труда над овеществленным и эмпирического опыта производителя над наукой, нетрудно установить наличие прямой зависимости между экономическим ростом и увеличением численности населения, между понижением темпов экономической активности, кризисом в народном хозяйстве и неблагополучной демографической ситуацией.

Одна из основных трудностей, стоящих сегодня перед специалистами в области османской демографии, заключается в отсутствии достаточно репрезентативных данных о населении империи и отдельных ее областей в XVII—XVIII вв. Для предшествующего периода османской истории (вторая половина XV— XVI в.) исследователи располагают сведениями фискальных описей — тахрир дефтерлери, которые при всех недостатках все же служат вполне надежным источником для изучения демографических процессов и определения общей численности султанских подданных в европейских и азиатских провинциях [238, с. 16—17; 268; 315, с. 294—298]. Однако ослабление деятельности османского государственного механизма и усиление центробежных тенденций в политической жизни империи в XVII— XVIII вв. сделали невозможным продолжение практики подобных переписей.

Новые принципы учета населения, приближающиеся к современным, османские правители начали вводить в XIX в., но лишь к концу столетия практика общих переписей утвердилась и стала давать относительно достоверные результаты.

Что касается предшествующих столетий, то у историков-османистов нет ни общепризнанной оценки численности населения, ни сколько-ни- будь четкого представления о существе демографических процессов. Приводимые в литературе данные отражают точки зрения отдельных современников, главным образом европейских ученых и дипломатов, пытавшихся вычислить количество султанских подданных в Европе, Азии и Африке на основе отрывочных сведений о налогоплательщиках, о потреблении хлеба и других продуктов питания, о масштабах смертности в годы эпидемий и т. п. [386, с. 3—34]. Естественно, что подобные расчеты, помноженные на политические симпатии и антипатии, давали весьма разные результаты. О масштабах расхождений можно судить по тому, что численность населения империи в конце XVIII в. определялась различными авторами от 18,5 млн. до 53 млн. человек. Еще больший разрыв наблюдается в оценках величины той или иной национальной либо религиозной общности.

Представляется, что относительно достоверные данные о численности населения Османской империи в XVIII в. сегодня все же можно получить. Для этого следует учесть как особенности демографических процессов в предшествующий период, так и сведения первых переписей населения, которые Порта пыталась проводить в первой половине XIX в.

Материалы по исторической демографии Османской империи, введенные в научный оборот за последние 30 лет, убеждают в том, что еще в XVI в. численность податного населения заметно выросла. Некоторые подсчеты показали, что общее количество населения империи в течение века увеличилось с 12— 13 млн. до 20—25 или даже до 30—35 млн. [268, с. 26; 367, с. 74]. Следовательно, прирост составлял не менее 1% в год. Хотя исследователи по-разному объясняли полученный результат, они в целом поддержали мнение турецкого ученого О.-Л. Баркана о том, что столь заметное умножение массы населения в значительной мере связано с общим для всей зоны Средиземноморья феноменом — увеличением естественного прироста жителей региона [373, с.

56; 316, с. 322—323]. Это явление, впервые обнаруженное и изученное Ф. Броделем, получило затем название «демографического взрыва XVI века». Напомним, что Бродель рассматривал ежегодный прирост в 0,7% как свидетельство быстрых темпов роста народонаселения в Средиземноморье XVI в., поскольку сохранялся очень высокий уровень смертности из-за войн, эпидемий, низкого качества медицинского обслуживания, неурожаев и других причин [292, с. 251—252]. Расчеты Баркана и болгарского историка Н. То- дорова позволяют утверждать, что демографическая ситуация в Османской империи изменялась еще быстрее.

83

6* Исследования османских фискальных описей свидетельствуют также о значительном расхождении темпов демографического роста в отдельных районах империи. Весьма показательны в этом отношении данные тахрир дефтерлери по малоазийским провинциям. Так, за период с 20—30-х годов по 70—80-е годы XVI в. в Западной Анатолии (эялет Анадолу) прирост населения составил 41,7%; в южных районах Центральной Анатолии (Караман) —82,8 (увеличившись почти в 2 раза); в северных ее районах (Рум-и кадым) —79; в Юго-Восточной Анатолии (Зюлькадир) —62,6% ,[270, с. 169].

Сопоставление данных по различным районам Анатолии и Балкан позволило сделать два важных заключения. Во-первых, основу демографических перемен в Османской империи составило увеличение численности населения в большинстве сельских округов. Во-вторых, подобные сдвиги нельзя объяснить только естественным приростом; они могли быть обеспечены широко практиковавшимися со стороны османских властей насильственными перемещениями больших групп населения (сюр- гюн), переходом отдельных кочевых коллективов к оседлости, изменением принципов налогообложения и учета податного населения. Следует учитывать и непрекращавшийся приток невольников, ряды которых постоянно пополнялись лицами из числа военнопленных, а также угнанных и проданных в рабство украинских, русских и польских крестьян, кавказских горцев, африканцев, вывезенных из Эфиопии и других районов Черного континента.

К сожалению, данные османских тахриров редко позволяют определить масштабы подобного механического умножения рядов райя.

Каковы бы ни были объяснения роста фискальных единиц в деревне, сам факт увеличения крестьянства в XVI в. не вызывает ныне сомнений. Современные исследования позволили выявить и некоторые последствия этого процесса. Прежде всего следует отметить изменение прежнего соотношения между сельским населением и природными ресурсами, что нашло свое выражение в повышении спроса на землю. Данная ситуация наиболее тщательно изучена М. Куком по трем районам Западной и Центральной Анатолии, охватывавшим около 700 деревень. Материалы, собранные английским исследователем, показывают, что во второй половине XVI в. под влиянием роста крестьянских семей распашка земли, пригодной к обработке в этих районах, достигла своих физических пределов и деревенские жители были вынуждены использовать под посевы и горные склоны. Тем не менее увеличение обрабатываемой площади шло медленнее, чем росло население. За столетие (1475—1575) численность крестьян выросла на 70%, а пашня — всего на 20% [305, с. 10—11].

Нехватка земель привела к увеличению удельного веса категории мюджерред — холостых крестьянских юношей, лишенных возможности получить надел и завести семью. Именно они составили наиболее мобильный слой сельского населения, готовый к перемещению в другие районы или городские центры.

При всех колебаниях демографических показателей XVI в. исследователи обнаружили общую тенденцию к более быстрому росту городского населения по сравнению с сельским. В гл. 1 уже приводились подсчеты Баркана, показывающие, что темпы увеличения массы горожан оказались очень высокими для своего времени. Дав заметный импульс развитию османских городов, «демографический взрыв» не мог не вызвать и существенных конфликтов в городской среде. Дальнейший рост удельного веса горожан относительно сельских жителей привел к обострению продовольственной проблемы, нехватке сырья для ремесленников. Другим источником конфликтов стала проблема занятости того «избыточного» сельского населения, которое перемещалось в XVI в.

в города. Ремесленное производство не смогло принять всех выходцев из деревень, ибо ограниченность сырьевой базы, незначительность спроса, господство ручного труда не давали возможности поспеть за темпами увеличения городского населения. К тому же цеховые ограничения серьезно затрудняли проникновение этих выходцев в ряды торгово- ремесленных корпораций (эснафов). Поэтому крестьянская молодежь заполнила религиозные училища, начала вливаться в ряды янычар, находить себе место среди челяди провинциальных феодалов. Специфической чертой городской жизни Османской империи во второй половине XVI в. стало умножение численности маргинальных слоев населения (плебса).

Расширение рядов плебса можно рассматривать и под другим углом зрения, т. е. как свидетельство того, что города не смогли абсорбировать всех своих новых жителей. Фактически городская экономика, так же как и сельское хозяйство империи, оказалась неготовой к столь значительным демографическим переменам и не смогла рационально использовать новые человеческие ресурсы. Для раннефеодального османского общества , большое число мюджерред в деревне и обширный слой лиц без определенных занятий в городах оказались «лишними людьми» и, по существу, были им отторгнуты.

Материалы по демографическим процессам в Османской империи XVI в. важны не только как исходные данные для подсчетов численности населения в XVII—XVIII вв. Они дали основание для критического пересмотра ряда положений, утвердившихся в трудах по истории Турции, балканских стран и Арабского Востока. Выявилась явная несостоятельность версии о застойности «исламского» общества, широко распространенной в западной историографии. Ее сторонники пытались доказать правоту своих взглядов ссылками на результаты демографических исследований, в частности на данные о динамике роста населения мира и отдельных его регионов. По мнению ряда специалистов по исторической демографии (Дж. Рассела, К. Кларка, Дж. Дюранда и др.), на протяжении длительного времени (XIII—XVIII вв.) суммарная численность населения стран Ближнего и Среднего Востока либо оставалась на одном и том же уровне, либо даже уменьшалась [145].

Подобные наблюдения помогают выявить изменения темпов развития того или иного региона относительно других регионов или всего мира, но не могут служить доказательством неспособности какого-либо общества к прогрессу. Однако именно такое заключение легло в основу концепции о социально-экономическом застое в Османской империи, которая наиболее полно была развернута в труде известных английских ориенталистов Гибба и Боуэна [337, ч. 1, с. 215—216]. Ясно, что данные о «демографическом взрыве» в империи совершенно не укладывались в концептуальные построения этих историков.

Чтобы закончить тему об особенностях ситуации в XVI в., отметим, что социальные последствия «демографического взрыва» оказались схожими для всего региона. Как в Испании, Франции, итальянских государствах, так и во владениях османских султанов под влиянием усилившегося имущественного неравенства обострились общественные противоречия, приведшие к открытым конфликтам. Описываемые Броделем восстания, как и «джелялийская смута», стали выражением общего экономического и социально-политического кризиса, охватившего Средиземноморье в конце XVI — начале XVII в. И в Западном Средиземноморье, и в Леванте кризис привел к существенному снижению темпов роста населения, положил конец «демографическому взрыву». Однако вряд ли можно согласиться с утверждениями таких турецких историков, как, например, X. Йналджик, что кризисная ситуация имела не только общие для всех средиземноморских стран причины, но и общее содержание [370, с. 285].

Более глубокое изучение собранных сведений позволяет видеть за внешним сходством социально-экономических и политических явлений их качественно разную сущность. Кризис, разразившийся в странах Западного Средиземноморья, означал окончательную гибель средневекового аграрного строя Европы и складывание нового, капиталистического, промышленно развитого общества. Рост народонаселения в этих странах способствовал интенсификации труда, созданию новой технологии производства как в городской промышленности, так и в сельском хозяйстве.

Кризисная ситуация в Османской империи имела другую основу. Она означала лишь начало перехода от одной (ранней) стадии феодализма к другой, более развитой. Поэтому здесь быстрый рост населения не был связан с теми важными — с точки зрения прогресса производительных сил — последствиями, как в странах Западной Европы. Исследователи не обнаружили свидетельств перехода к более интенсивным методам ведения сельского хозяйства; в ремесленном производстве ручной труд сохранил свое безраздельное господство. Более того, из-за войн, восстаний, карательных экспедиций и эпидемий численность населения в ряде районов Балкан и Анатолии понизилась в первой половине XVII в. до уровня, существовавшего в начале XVI в. [316, с. 340—345; 328, с. 47, 59—63]. Часть оседлых жи~ телей вновь вернулась к кочевничеству. Поскольку отмеченная тенденция прослеживается в различных районах империи, можно считать, что приводимый показатель уменьшился до 12— 15 млн.

Более определенно историки представляют демографическую ситуацию на рубеже XVIII и XIX вв. Изыскания Дж. Маккар- ти, К. Карпата, Д. Панзака позволили восполнить лакуны первых общих переписей и получить достаточно надежные данные на начало 30-х годов XIX в. Согласно их расчетам, все население империи в то время составляло около 20 млн. [385, с. 413; 436, с. 229—233]. Фактически эта цифра должна быть еще выше, ибо даже современные переписи в какой-то мере занижают количество жителей той или иной страны. Во всяком случае, исследователи вправе говорить о 20—23 млн. жителей османских владений ко времени первой общей переписи. При относительно низких темпах естественного прироста в первой трети XIX в. (не превышавших 0,3—0,4%), можно заключить, что на рубеже XVIII—XIX вв. численность населения империи равнялась 18—20 млн. Иными словами, она была близка к наименьшим оценкам, предлагавшимся современниками.

Приведенные расчеты дают основания для некоторых выводов относительно демографических процессов в XVII—XVIII вв. Во-первых, можно говорить о том, что после резкого ухудшения ситуации в первой половине XVII в. в последующие 150 лет вновь обозначилась тенденция к росту населения. Несмотря на некоторые территориальные потери империи, общая его численность достигла в 20—30-е годы XIX в. уровня конца XVI в. Во-вто- рых, среднегодовые темпы прироста оказались весьма низкими. В среднем они были близки к 0,2%, хотя, видимо, в XVIII в. этот показатель был несколько выше, чем во второй половине XVII в. В свете этих заключений представляется неоправданным мнение о застойности или упадке хозяйственной жизни в Османской империи XVIII в. Вместе с тем нельзя не видеть, что средние темпы естественного прироста, отражающие общую динамику развития, были явно ниже соответствующих показателей в раннекапиталистической Европе. Они скорее характерны для средневекового общества с присущими ему высокой смертностью, низкой продолжительностью жизни, частыми неурожаями и эпидемиями.

Отмеченные особенности демографических процессов были' свойственны в первую очередь тем провинциям, которые составляли ядро империи в XVIII в. Показательно, что в начале XVI в. в Малой Азии проживало 4,5—5 млн. человек, а к концу того же века население здешних провинций выросло на 60% (до 7—8 млн.) [268, с. 169]. После заметного абсолютного сокращения в первой половине XVII вв. оно вновь стало увеличиваться. К началу XIX в. здесь насчитывалось 6,5—8 млн. человек (последняя цифра выведена с учетом Стамбула и островов Эгейского моря) 1436, с. 229; 385, с. 413]. В это время средняя плот- ность населения Анатолии (8—10 человек на 1 кв. км) была несколько выше общеимперской (6—7 человек на 1 кв. км), но все же явно недостаточной для более полного и эффективного использования местных природных ресурсов.

В составе населения анатолийских провинций сохранился заметный перевес мусульман, хотя из-за многочисленных войн, сопровождавшихся гибелью большого числа «правоверных», удельный вес немусульман — греков, армян, евреев — к началу XIX в. несколько вырос (8,4% в конце XVI в. и 14% к 1831 г.) {268, с. 30; 436, с. 226].

Ситуация в Румелии была во многом сходной с таковой в Анатолии. Ее важнейшими отличиями можно считать более высокую плотность населения (12—15 человек на 1 кв. км) и заметное увеличение удельного веса мусульманского населения. Если в XVI в. соотношение между немусульманами и мусульманами в балканских провинциях империи было 4: 1, то к началу XIX в. мусульмане составляли более трети населения во всех вилайетах (268, с. 20; 385, с. 413; 428, с. 24].

По мнению болгарской исследовательницы А. Желязковой, отмеченная тенденция связана с новым этапом в процессе ис- ламизации жителей Балкан. В отличие от первой волны исла- мизации в Юго-Восточной Европе, когда местным жителям приходилось зачастую решать дилемму «ислам или меч», в XVII— XVIII вв. «перед ними стояла во всей ее сложности проблема самосохранения и самостоятельного существования, удержания первенства в хозяйственной деятельности, упрочения своей позиции в социальном и экономическом плане, личного успеха» [500, с. 118]. Важно отметить, что к исламу стали обращаться не только зажиточная торгово-ремесленная верхушка городов, но и представители городских низов и сельские жители, чтобы избавиться от усиливавшегося налогового гнета. Особенно тяжелым бременем для них стала уплата подушной подати, величина которой постоянно повышалась государством из-за падения реальной стоимости османских денег и роста рыночных цен.

Как и в XVI в., рост городского населения шел явно быстрее, чем всей массы податного населения. Этот процесс прослеживается в разных регионах империи, в том числе и в Анатолии, где, как традиционно считается, процент городских жителей был ниже, чем в других районах страны. Так, по оценке известного специалиста по экономической истории Ближнего и Среднего Востока Ш. Иссави, уровень урбанизации в начале XIX в. в Малой Азии равнялся 10% (в абсолютных цифрах: 1 млн. горожан с учетом Стамбула и 300 тыс.— без него); примерно таким же он был и в Египте, тогда как в Сирии составлял 20%, а в Ираке— 15% [378, с. 33]. Однако данные об анатолийских городах, собранные в 30—40-х годах XIX в. русскими исследователями М. Вронченко и П. Львовым [64], позволяют поправить расчеты Иссави. Так, численность их жителей может быть оценена в 1 млн., а с учетом населения Стамбула— 1,8 млн., или 15—20% всего населения Малой Азии. Полученный результат вполне соотносим с удельным весом немусульман, которые, как известно, жили преимущественно в анатолийских городах, и с более ранними данными по Анатолии (вторая половина XVI в.), по которым на одного городского налогоплательщика приходилось три-пять сельских [325, с. 216].

Исследователи, изучавшие ситуацию в арабских провинциях империи, пользовались в основном методикой французского историка Ж. Соваже, который придавал первостепенное значение определению территории городской застройки. Используя этот принцип, А. Раймон сделал вывод о заметном росте крупных арабских городов с конца XVI в. Он указывал, в частности, что Каир мамлюкской эпохи (рубеж XV—XVI вв.) занимал территорию 450 га, которая к 1798 г. увеличилась до 730 га, включая 660 га городской застройки, т. е. город вырос по крайней мере в полтора раза. Соответствующие данные по Дамаску выглядят так: 212 га (начало XVI в.) и 313 га (начало XIX в.), т. е. город увеличился приблизительно на треть. Примерно такова же картина по Халебу: 238 и 367 га соответственно. Учитывая, что средняя плотность населения в арабских городах менялась мало и колебалась от 265 человек на 1 га (Багдад) до 400 человек на 1 га (Каир), можно определить и примерную численность городских жителей к началу XIX в. Она составляла свыше 260 тыс. в Каире, около 120 тыс. в Халебе, 90 тыс. в Дамаске и Багдаде, 55 тыс. в Мосуле [447, с. 49—62; 376].

Иной принцип исследования использовал арабский историк А. Абдель Hyp 7, сосредоточивший свое внимание на актах по- купки-продажи жилых строений, отложившихся в протоколах шариатских судов Халеба XVII—XVIII вв. В них он обнаружил многочисленные свидетельства быстрого увеличения численности населения, давление которого па жилой фонд города стал особенно ощутим к 1752—1757 гг. «В XVIII в.,— отмечает автор,— раздел и парцеллизация строений в Алеппо по сравнению с XVII в. представляются гораздо более ощутимыми; примеры тому встречаются едва ли не на каждой странице протоколов. Нет никакой необходимости в каких-то цифрах, чтобы ощутить, сколь трудной стала проблема жилища к 1755 г., так как более тесными оказались помещения, более частым — их переход из рук в руки, более высокими — цены, короче — мы констатируем повышенный спрос на место для жилья, который не мог быть удовлетворен строительством новых зданий». В основе этого усиливавшегося демографического пресса лежал «массовый приток крестьянского населения, расселявшегося по всем окрестностям города и в старой его части» [249, с. 90, 93].

Довольно высокий уровень урбанизации в империи — еще одно свидетельство устойчивости и сохранности традиционного облика османского общества, для которого город выступал не

только как составной элемент производственной жизни, но и как центр притяжения беглых крестьян, искавших спасения от разорительного произвола местных властей, землевладельцев и ростовщиков. Труднее определить соотношение оседлого и кочевого населения. Налоговые описи XVI в. лишь в небольшой степени учитывали кочевников-скотоводов, особенно в тех пограничных с Ираном областях Восточной Анатолии, где почти непрерывно велись военные действия между султанскими войсками и армиями сефевидских шахов. Соответственно опубликованные Барканом подсчеты удельного веса номадов в Малой Азии дали явно заниженный результат—16,2% в 1580-х годах [268, с. 32; 202, с. 2].

Одним из важнейших последствий кризиса конца XVI — начала XVII в. было, как считают современные исследователи, возвращение части оседлых сельских жителей к кочевничеству [322, с. 135]. С процессом реномадизации связано и выявленное В.-Д. Хюттеротом [355] заметное сокращение числа деревень во внутренних районах Анатолии в период между концом XVI и началом XIX в. Поэтому можно считать, что в XVII в. удельный вес кочевников вырос, хотя историки не располагают пока какими-то определенными количественными показателями. Судя по сообщениям европейских путешественников и торговцев, посещавших Османскую империю в XVIII в., роль кочевников оставалась весьма значительной, и особенно потому, что они контролировали основные караванные маршруты. Происходивший на протяжении столетия рост земледельческого производства позволяет все же предполагать некоторое уменьшение их удельного веса во всем населении и соответствующее сокращение сферы их хозяйственной активности.

Чтобы лучше понять суть перемен в социальной организации, необходимо хотя бы в общих чертах описать ту структуру, которая сложилась в империи в XV—XVI вв. Создавая свою державу, османские правители считали необходимым заботиться и о социальных порядках в ней. По традиции, шедшей еще с доисламских времен, в султанских ферманах, придворных хрониках, многочисленных трактатах типа «зерцал», созданных в XV—XVI вв., государь (падишах) часто сравнивался с пастухом, а его подданные со стадом. Поскольку Бог доверил последних падишаху, он должен, как пастух, заботиться о них и вести их по истинному пути веры, а обязанностью подданных является беспрекословное повиновение своему пастырю [356]. Эта же идея подчеркивалась и тем термином, которым в Османской империи, как и в других мусульманских государствах, обозначились подданные — райя (буквально — «[словесное] стадо», «пасомые»).

Постоянное употребление эпитетов «справедливый» и «милосердный» в рассказах о деяниях того или иного представителя османской династии показывает, что основной обязан- ностью султана считалось творить правосудие. Оба понятия связывались в сознании людей того времени прежде всего с сохранением общественного порядка, при котором каждый подданный знал свое место и свои обязанности в рамках определенной социальной группы. Поддержание существующих социальных устоев считалось важнейшей задачей не только падишаха, но и всего государственного аппарата, поскольку, согласно существовавшей тогда терминологии, государство (в османских документах— Девлет-и Али, Дер-и Девлет, Дер-и Алийе, т. е. Высокое государство или Баб-и Али, т. е. Высокая Порта) ассоциировалось с понятием «верховная власть». Подобные воззрения, характерные для всех восточных докапиталистических обществ, сохранились в Османской империи, несмотря на заметное ослабление авторитета и реальных возможностей Порты, вплоть до реформ танзимата.

Устойчивость представлений о «справедливых правителях» отнюдь не предполагает неизменности самого государства и охраняемого им общественного порядка. Исследователи османского права отмечают заметную эволюцию концепций государственной власти в XVI—XVII вв. и прямо связывают это явление с развитием и видоизменением османской социально-политической системы. Хотя реальная ситуация весьма субъективно отражалась в сознании османских законодателей и правоведов, изучение правовых памятников позволяет получить определенное представление о процессах, происходивших в османском обществе.

По мнению авторов XV—XVI вв., все население страны состояло из двух основных категорий. В первую — аскери (военные) — входили те, кто представлял власть султана, а именно придворные, лица, состоявшие на военной службе, гражданские чиновники, духовенство (улемы). Вторую — райя — составляли обычные подданные, причем как мусульмане, так и немусульмане. Формальным отличительным признаком первых было наличие султанского диплома, или указа (берата), на основании которого данное лицо определенным образом участвовало в управлении страной. Фактически же положение аскери в обществе характеризовалось тем, что они не были связаны с производством и не платили налогов, но одновременно являлись, как писала А. С. Тверитинова, «совокупными обладателями земель и всех материальных ценностей» [235, с. 136]. Представители второй категории были непосредственными производителями и налогоплательщиками. Главная забота государства, по мнению османских авторов XVI—XVII вв., состояла в том, чтобы нало- гоплателыцики-райя не вмешивались в управление страной и не пользовались привилегиями аскери. Лишь те из них, кому удавалось стать профессиональными воинами или — после окончания полного курса религиозного обучения — вступить в ряды улемов, могли добиться султанского диплома и таким образом войти в состав господствующего класса.

Если термин «р-айя» широко использовался в государственной практике всего мусульманского мира, то термин «аскери» отражал специфику развивавшегося османского общества. Он убедительно подчеркивает военный характер складывавшегося феодального государства и вместе с тем показывает слабую диф- ференцироваиность правящего класса, представители которого выступали главным образом как воины на личной службе султана. До тех пор пока военные критерии определяли деятельность аскери, эта группа, по-видимому, сохраняла относительно открытый характер, ибо пополнялась преимущественно балканскими и малоазийскими феодалами, признавшими османский сюзеренитет, а также теми выходцами из народных низов, которые попадали на военную службу ,{257, т. 2, с. 114—119; 474, с. 33—40; 210, с. 116; 164, с. 144—147]. В силу тех же причин лица, добившиеся статуса аскери, могли рассчитывать на достаточно быстрое выдвижение в ряды правящей верхушки. Карьера основателей влиятельнейших османских феодальных родов — Эвренос-бея, Гази Михал-бея, Туракхана, Малкоч-бея— весьма показательна с точки зрения возможностей успеха аскери [197, с. 71—77; 392).

Превращение османского государства в мировую империю дало новый сильный импульс к изменениям в общественной жизни, способствовало созданию более сложной и устойчивой социально-политической системы.

Значительно увеличившись численно, османское общество стало еще более гетерогенным, поскольку включенные в его состав новые компоненты резко различались как по уровню социально-экономического и культурного развития, так и по этно- конфессиональной принадлежности [139, с. 36—40]. Обычно авторы работ по истории Османской империи XV—XVI вв. склонны подчеркивать высокий уровень универсализации и централизации ее государственного управления [401; 457]. Подобные утверждения плохо согласуются с исторической реальностью. На деле огромные размеры территории и явное преобладание местного населения над завоевателями создавали благоприятные условия для активного сопротивления гнету турецких аскери [438]. В этих условиях Порта отнюдь не стремилась к унификации положения своих подданных, предпочитая использовать гетерогенность османского общества. Всемерно подчеркивая профессиональные, этнические, религиозные и культурные различия между отдельными группами населения, обособляя и противопоставляя их посредством предоставления им некоторой автономии в вопросах внутреннего управления, особого правового и налогового статуса, османские правители добивались сведения до минимума возможностей противодействия своей политике среди райя и обеспечения максимума поддержки султанской власти со стороны аскери.

Правительственная политика способствовала значительному усложнению социальной стратификации общества. Внутри двух основных категорий возникло строго регулируемое разделение на различные группы, которые отличались друг от друга основным занятием, образом жизни, конфессиональной принадлежностью и даже формой и цветом одежды. Так, податное население делилось на мусульман и немусульман (зимми), на горожан и сельских жителей, оседлых и кочевников. Самым важным фактором в определении статуса райя были налоговые повинности. Те подданные, которым за определенную службу были дарованы некоторые налоговые иммунитеты («райя с особыми поручениями»), составляли своеобразную группу между обычным податным населением и лицами военного сословия.

Существование огромной массы зимми с их негативным отношением к турецким завоевателям обусловило появление во второй половине XV в. такого социально-политического института, как миллеты. С их помощью османские немусульманские были разделены на три религиозные общины: греко-православную, армяно-григорианскую и иудейскую. Каждая из них располагала автономией, необходимой для обеспечения религиозно- культурных запросов своих членов, сбора налогов, оказания взаимопомощи, поддержания порядка и справедливости внутри общины [257, т. 2, с. 51—58; 290]. Наряду с общинным самоуправлением в деревне и цеховыми объединениями торгово-ре- месленного населения городов система миллетов убедительно свидетельствует о широком использовании Портой методов децентрализованного управления с целью уменьшения возможности конфликта между правящими верхами и трудовым населением империи.

Категория «военных» также все более дифференцировалась, распадаясь на множество отдельных групп и прослоек, имевших особый статус. В наиболее общей форме она стала делиться на сейфие и калемие. Основной функцией первых были военная служба, вторых — служба в государственном аппарате. «Мужей меча» в большинстве своем представляли сипахи, составлявшие низшую и наиболее массовую прослойку османского правящего класса. Они были, как правило, мусульманами по происхождению и наследовали свои владения и военные обязанности от родителей. «Люди пера» состояли преимущественно из гулямов— обращенных в ислам лиц рабского статуса: военных пленников, купленных невольников, а также христианских подростков, собранных по «кровному налогу» — девширме. Именно из гулямов набирались кадры для государственной службы, начиная от дворцовых слуг и янычар и кончая правителями областей, провинций, министрами двора и великими ве- зирами, тогда как «мужи меча» могли быть лишь военачальниками, да и то лишь на уровне алайбея — командира провинциального ополчения отдельного санджака или эялета [подробнее см.: 183]. Разумеется, в реальной жизни ситуация была значительно сложнее и имелось немало отклонений от указанного правила.

Несмотря на усложнение социальной структуры Османской 'империи в XV—XVI вв., она сохранила от более ранних времен такие отличительные черты, как высокий удельный вес рабского элемента, существование множества малых общественно-производственных коллективов с сильными вертикальными (кровнородственными, религиозными) связями и слабое развитие широких социальных общностей, опирающихся на горизонтальные (сословно-классовые) связи. Эти особенности позволяют утверждать, что османскому обществу в период «золотого века» империи были еще присущи раннефеодальные социальные порядки.

В последующие времена все более сильная направленность социальной политики правящих кругов к консервации существующей структуры привела к заметному понижению уровня социальной мобильности, а следовательно, и способности общества к быстрой трансформации. В результате Османская империя вплоть до XVIII в. сохранила в неизменности основы своей социальной организации.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Демографические и социальные характеристики османского общества:

  1. СОЦИАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СЕМЬИ
  2. 7.3. Социально-демографическая ситуация в Кузбассе.
  3. Глава 2 ТРАДИЦИОННОЕ И НОВОЕ В СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЕ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ XVIII столетия
  4. 2. СОЦИАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ИЗМЕНЕНИЙ КЛИМАТА
  5. Глава 1 ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ В XVII—XVIII ВЕКАХ
  6. 3. Экологический кризис, его демографические и социальные последствия
  7. Дудкина Ольга Владимировна. Алкоголизация населения в России: социально-демографические последствия, 2007
  8. Какие существуют подходи в социальной философии к определению социальной структуры общества?
  9. Социальное развитие и социальная стабильность. Кризис современного общества
  10. ОБЩЕСТВА: СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И СОЦИАЛЬНЫЕ СДВИГИ
  11. 2.1. Характеристика объекта и предмета социальной работы.
  12. Тема 2. Характеристика конфликта как социального феномена
  13. Тема 2. Характеристика конфликта как социального феномена
  14. Социальные характеристики личности безопасного типа поведения
  15. 4.1.1. Социально-психологические характеристики групповых особенностей и явлений
  16. Характеристика системы «человек - социальная среда» в общем контексте безопасности жизнедеятельности
  17. ТЕМА 21 Османская империя
  18. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ОБЩЕСТВА
  19. ЧАСТЬ II ВОЗВЫШЕНИЕ ОСМАНСКОГО ГОСУДАРСТВА
  20. II. Османская империя