<<
>>

Обрядовые кружения в деревенских гуляниях

Начнем с рассмотрения «карусели без приспособлений», то есть самой идеи кругового движения. Е. Иванов приводит пример: «А русский народный “карагод” с его однообразным движением под песню? Разве не похож и он на карусель без приспособлений?»1 Е.
Иванов справедливо указывает на значительную стадиальную древность хоровода. Этнографами накоплен весьма обильный материал, относящийся к обычаям кругового хождения, танца, хоровода и т.п. у самых различных народов. Свидетельства касаются обрядовых действий. Именно в обряде, а не в быту и не в трудовой практике наблюдаются эти перемещения по кругу. Как ’Опубликовано в: Традиционные формы досуга: исгория и современность. Вып. 5. М., 1994. 1 Иванов Е. Карусели и прочие монстры. М., 1928. С. 6. и некоторые элементы обрядов, они обладают рядом отличий от движений человека во внеобрядовой сфере. Прежде всего, в этот класс надо занести все движения, для которых отменяется пространственная цель. Обычная цель движения — отбыть из какого-то места или прибыть в какое-то место. Ритуальные перемещения, в первую очередь круговые, , этой цели не имеют Второе отличие обрядовых движений от «обычных» состоит в их повышенной упорядоченности. Бег и ходьба изначально имеют ритмическую природу, но эта ритмичность практически не осознается людьми. Она служит базой для надстраивания более сложных и уже сознаваемых порядков движения в танце, хороводе, шествии. Есть свой скрытый порядок и в езде, но езда по кругу есть вторичная упорядоченность циклов. Она уже не скрыта. Сказанное можно отнести к движениям, выполняемым с помощью тех или иных специальных или приспособленных средств. Катание с ледяных гор, качание на качелях, наконец, кружение на тех или иных кружильных снарядах, как можно заметить, имеют оба отмеченных свойства: отсутствие пространственной цели перемещения и ритм о-циклическую упорядоченность. То же самое можно сказать о специальном обрядовом катании.
Речь идет о широко распространенном в индоевропейском культурном ареале обычае совершать при исполнении некоторых обрядов движение на тех или иных транспортных средствах — повозках, санях, лодках, лошадях. Еще В. Миллер писал, что, «подобно древнеримским эквериям и итальянскому катанью... характерную черту русской масленицы составляет катанье»13. В.И. Соколова относит катание с ледяных гор и на лошадях к «наиболее существенным компонентам» масленицы у русских, украинцев и белорусов14. Движе- ние производится по замкнут ому маршруту и повторяется по нескольку раз. «В крупных селах бывало до... 800 лошадей на кругу»15. Ритуальный характер этого движения, выраженный в отсутствии утилитарной цели и в повторяемости, бывает подчеркнут нарочитым нарушением «технологии» езды (см. об этом ниже). Весенние праздники в календарном цикле индоевропейских народов, как известно, включали все виды отмеченного движения. В частности, главный праздник, знаменующий проводы зимы, начало года, встречу весны, — масленица или карнавал — во всем индоевропейском ареале включал обязательно шествия и процессии. Нас особо интересуют варианты процессий, которые включали тот или иной реквизит16. Описания часто упоминают использование в празднике обиходных вещей. Например, «молодцы вывозили на улицу телеги без передних колес, связывали их одна с другою веревками в виде гуська... и начинался поезд с одного конца селения до другого... После поезда разыгрывали хороводы»17. В иных случаях направленность ритуального шествия на «нетранспортные» цели обозначалась нарочитым переворачиванием нормы: зимой ехали в телеге, летом — в санях, по суше ехали на лодках и кораблях. Последний вариант карнавального использования корабля известен чрезвычайно широко — от Португалии до Сибири18. Отметим, что летом на полозьях двигались царские поезда первых российских государей, провоз посуху кораблей в предпраздничном шествии составил славу празднества, учиненного Петром по случаю Нейштадтского мира. В обоих случаях мы видим использование традиционных народных приемов обозначения чрезвычайности события с помощью необычных видов пространственного движения.
Исследователи отмечают еще несколько приемов трансформаций обычных вещей в реквизит ритуала: запрягание коров вместо лошадей, использование веревочной, нарочито рваной сбруи, поломанных саней8. Наконец, особо важной для нас деталью является участие в этом достаточно театрализованном шествии среди прочих определенного персонажа: «старика», «шутника и балагура», «мужичка в рваной одежде». Он зачастую бывал специально пьяным либо с вином и стаканом в руке. Как показывает сравнение многих описаний славянских языческих обрядов, иногда этого персонажа могла заменять кукла, соломенное чучело. Известно множество описаний масленичного обряда, в которых на месте этого грязного старика мы находим парня или девицу Это обстоятельство находит свое объяснение9, но не отменяет значения роли старика. Старик-балагур потешал народ шутками, в том числе шутками, непристойными в любое время, кроме данного. Ряд свидетельств добавляет к сказанному такую деталь: «В сани ставили высокий столб с укрепленным наверху крлесом, на него садился какой-нибудь смельчак с бутылкой в руке и шутками потешал народ». В работе В.И. Соколовой10 приводится этнографический матери- обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX — начало XX века: Весенние праздники / Отв. ред. С.А. Токарев. М., 1977. С. 50. 8 Соколова ВИ. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX — начало XX века. М., 1979. С. 27—29- 9 Иванов ВВ., Топоров ВН Исследования в области славянских древностей. М., 1974. С. 187. 10 Соколова ВИ. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX — начало XX века. М., 1979- С. 3. ал о неподвижном шесте с колесом наверху (иногда с чучелом, укрепленным на колесе). Такой шест служил своего рода осью для обрядового танца вокруг него. Нагляднее всего роль такой «оси» — у майского шеста, также зачастую изготовлявшегося при помощи колеса, надетого на шест. У восточных славян колесо на шесте либо размещенную на шесте солому (бочку со смолой, соломой) в масленичном обряде поджигали.
В зависимости от того, какой этап бытования данного обряда или детали мы будем рассматривать, функция этой «кар- навализации» будет разной. В отмеченных выше деталях весеннего празднества исследователи обнаруживают следы двух важнейших культов, характерных для многих аграрных общинных культур, — это культ солнца и культ предков. Свидетельства в пользу связи весенних обрядов с поклонением солнцу многочисленны. «Колесо на столбе, перешедшее и в карнавальные шествия, — тот же солярный знак, что и в масленичных кострах», — пишет исследователь19. Известно, далее, что круговые шествия, хороводы также изначально были связаны с символикой солнца и кругообращения времени20. Представления о солнце и о царстве предков, как известно, не были отделены друг от друга в сознании древних. Поэтому нам не кажется невозможным присутствие в весенней обрядности и таких элементов культа предков, которые находят в них этнографы В.И. Соколова и H.H. Велецкая. В.И. Соколова в своей монографии по весенне-летним календарным обрядам у русских, украинцев и белорусов приходит к выводу, что «центральным моментом масленичной обрядности» было уничтожение обрядового чучела21. Это чучело, символизировавшее представления о зиме, смерти и именовавшееся иногда собственно масленицей, как мы видели, функционально эквивалентно живому персонажу, тому старику-балагуру, которому различными средствами придавались признаки принадлежности к иному перевернутому миру, то есть к тому же царству смерти. Есть указания на то, что «бог Ярило изображался иногда в виде старика с бубенцами в руках, в шутовском платье и в высоком дурацком колпаке с лентами»14. В этом случае хорошо^видна связь признаков смертного начала с божеством солнца. Как указывается в исследовании, «с Ярилой связывают не только силы плодородия и рождения, но и смерть»15. Коль скоро это так, обоснованным представляется утверждение H.H. Белецкой, что наиболее древние пласты весенней обрядности находятся в связи с протославянским ритуалом проводов на «тот свет», в страну предков, умерщвляемых по- сланников-стариков16.
Развернутой иллюстрацией к сказанному выше может служить описание масленицы в Костромской губернии в XIX в.: «На санях и в лодке (поставленной на сани. — АЛ.) укрепляется на толстом бревне колесо, на которое и садится одетый чучелом (в вывороченной одежде. — AJ7.) как бы на трон и в колеснице. Там и сидение устраивается кругом колеса для лиц, изображающих древних жрецов, одетых в лохмотья, с бубнами, сковородами, тазами и котлами, в которые бьют неустанно... Там же и одетые в соломенные колпаки веселые ребята, выпачканные углем и сажей, совершенно так, как старинные уже исчезнувшие скоморохи... Тут же и костер, на котором сожигаются и колпаки и окостеневший [так! —АЛ] и забытый и Сыркина ФЯ., Костина ЕМ. Русское театрально-декорационное искусство. М., 1978. С. 18. и Иванов ВВ., Топоров ВЯ. Исследования в области славянских древностей. М., 1974. С. 212. 16 Белецкая НИ. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978. С. 203 и др. соломенный бог [чучело, также устанавливаемое на санях. — А.Л]. В иных местах его заменяет мужик в лохмотьях, сидящий на лошади»22. Движение поезда из саней с уже упоминавшимися вещественными атрибутами H.H. Велецкая трактует как обряд по отправлению «старика» к предкам. «Очень важными знаками, определяющими значение действа, являются столб с водруженным на нем колесом... Столб, вероятно, в данной композиции обозначает аналогию мировому дереву и древнеиндоевропейскому “космическому столпу”, связующему миры... Колесо же как символ солнца означает предназначение находящегося на нем как направляющегося в космический мир. Таким образом, вся композиция представляется знаком отправления в космос»23. Далее исследователь пишет: «Мужик, находящийся на установленном на санях столбе, с вином и калачами (символы провианта, из которых хмельной напиток особенно характерен как обязательный элемент языческой тризны), во главе процессии является знаком, определяющим сущность процессии»24. Сущность же этой процессии, как и венчающего ее спуска с ледяных гор, — отправление на «тот свет».
В соответствии с этой концепцией можно интерпретировать особые права «старика», возглавляющего процессию, на нарушение различных норм. Его поведение есть, по терминологии М.М. Бахтина, перевернутое поведение того, кто принадлежит иному миру противоположному по своему устройству Именно поэтому так много деталей рассматриваемого обряда строится на отрицании, переворачивании обыденных норм. Отметим еще раз важные для нас особенности поведения и внешности «старика»: «балагурство», «шутки» (своего рода сардонический смех), нарушение норм приличия, связь с вином, опьянение. В его внешности отмечаются черты, указывающие на старость и связь с хтоническим миром, — лохмотья, вывернутая одежда. Наконец, важнейшее для нас обстоятельство — связь «старика» с колесом на столбе и с движущимся по кругу (санным) поездом. Изложенные здесь материалы и соображения важны для рассмотрения реалий городских народных гуляний XIX в. Пока же отметим, что связь рассмотренного обряда со столь архаическими моментами славянского язычества восстанавливается лишь путем специальных реконструкций. Живым участникам сельских катаний не только в XIX, но и в нескольких предыдущих столетиях были ясны уже другие смыслы, связанные с тем же комплексом действии и обрядов. Действия, некогда призванные принести процветание общине через отправление посланников-посредников к предкам, позднее стали мыслиться как обладающие собственной магической силой. Хорошо повеселиться на масленицу в частности хорошо покататься вокруг села, с ледяных гор, считалось в русских деревнях залогом здоровья и хорошего урожая25. Веселье, смех, имевшие свою древнюю семантику, наполнились родственным ей, но новым смыслом, они стали цениться «сами по себе», и традиция, привычка заменила сознававшуюся некогда связь смеха, смерти, возрождения и изображавших то же самое действие катающихся. Можно полагать, что грим, реквизит и круговые движения катающихся обозначали место, а жесты, слова и смех — время, которое должно было переживаться участниками ритуала. Так осуществляется сложная для современного сознания связь потустороннего пространства (места) и происходящего теперь же празднества (времени)26. Новые, чрезвычайно интересные для нас функции приобрели те детали, «реквизит» празднества, о которых говорилось выше. Применительно ко времени, когда краеведы и этнографы начали записывать обряды (XVIII—XIX вв.), веревочные сбруи и вывернутые полушубки, колеса на столбах и балаганы на санях уже вполне правомерно именовать реквизитом. Пластические средства для изображения потусторонности, отвлеченности от этого мира и его устройства — всевозможные переворачивания, выворачивания на левую сторону, нарушения нормы поведения и обращения с вещами — стали средствами обозначения действительного, но иного, праздничного порядка вещей. Они используются как знаки, средства для обозначения всеобщего настроя. В этом смысле их можно трактовать как художественные средства, говорить о сценографии и реквизите, гриме и режиссуре народного празднества. Важно только не забыть, что внутренний, глубинный смысл этих действий, ушедший в далекие слои культуры, продолжает направлять ход трансформаций обычая. Это он управляет отбором действий и вещей, предназначаемых участниками теперь уже «просто для веселья». В отечественном театроведении мы находим весьма существенные для нас методические соображения, касающиеся того, как трактовать элементы театра в дотеатральных зрелищах. В отношении наиболее важной для нас вещественной части масленичных катаний, а именно саней, мы находим недвусмысленное утверждение. Если на масленичные русские сани водружаются «декорация и реквизит — простейшие предметы быта», в частности шест с колесом или лодка, то это — «несомненное решение повозки как сценической площадки»22. Здесь следует отметить два обстоятельства. Первое касается того, что перемена функции (на ритуально-праздничную) 22 Сыркина ФЯ., Костина ЕМ. Русское театрально-декорационное искусство. М., 1978. С. 17 для бытового предмета — саней — столь существенна, что позволяет исследователям трактовать сани как сценическую площадку. Перейдя к рассмотрению каруселей в среде российских городских гуляний, мы постараемся обосновать правомерность такой же трактовки каруселей. Второе: то, что мы назвали реквизитом и сценической площадкой на деревенских гуляниях, изготовляется из обиходных материалов — соломы, рогожи, бересты и др. или состоит из обиходных, бытовых предметов без их переделки. Используемые таким образом «настоящие» вещи призваны, между тем, изображать, символизировать, метафорически замещать иные вещи (например, колесо — солнце, шест — древо и т.д.). С развитием театральности в действах этого рода, в частности с развитием каруселей, их «колясочек», мы встречаемся с противоположной ситуацией. Специально изготовленные «ненастоящие» сани и лошадки должны, как и подобает бутафории, изображать настоящие вещи. Этими настоящими вещами, как мы постараемся далее показать, будут в том числе масленичные повозки. Как можно заключить из рассмотрения этнографического материала, масленичные кружения на санях, а также такие детали, как шест, колесо и соломенное чучело, связаны не только с самыми излюбленными русскими увеселениями, но и с центральными образами древнейших верований славян. Именно с таких позиций мы должны оценить описание российского «подобия карусели», которое приводится в упомянутой книге В. Иванова. «В день встречи масленицы молодежь спускалась на реку и пробивала во льду круглую небольшую прорубь. В прорубь забивался кол, а на него насаживали обыкновенное колесо от телеги. Меж спиц колеса вставляли оглобли, крепко привязывали их, а к концам прикрепляли сани. Из соломы чучело... ставилось на колу с колесом. Девушки садились в сани и по скользкому льду кружились добросовестно вертевшими крестьянскими пареньками... И такое “масленичное колесо” устраивалось не только в деревнях... но и в столицах»2^ Масленичные катания, как отмечают исследователи, сопровождались песнями и приговариваниями, выросшими из весьма архаических заклинаний. Катание на «масленичном колесе», по сведениям В. Иванова, также требовало, чтобы все участники зазывали масленицу особыми ритмизированными приговариваниями. «Масленичное колесо» — возникшее на российской почве катальное устройство, конструктивно стоящее ближе всего к появившимся позднее каруселям. Однако мы не имеем свидетельств относительно трансформации этого устройства в карусели либо образования в XIX в. смешанных конструкций. Нам остается констатировать близость форм «масленичного колеса» и карусели как результат развития в иных условиях примерно тех же исходных основ, что лежат в масленичных катаниях славян. О развитии карусели в пределах иной культурной традиции и пойдет речь далее.
<< | >>
Источник: Левинсон А.. Опыт социографии: Статьи, — М.: Новое литературное обозрение. —664 с.. 2004

Еще по теме Обрядовые кружения в деревенских гуляниях:

  1. IX. ОБ ОБРЯДОВОЙ СТОРОНЕ ПРАВОСЛАВИЯ
  2. Об организации и снабжении деревенской бедноты.
  3. Ритмо-циклическая структура гуляний
  4. Глава III. Типология обрядовых структур Свое и чужое (Пространственный аспект)
  5. Гулянье как действо и зрелище
  6. Социальная роль и художественное строение народных гуляний в столичных городах России XIX века
  7. От древнего ритуала — к городским гуляньям (генетический аспект функционирования карусели в русской народной культуре)
  8. Попытка реставрации балаганных гуляний в нэповской России (к социологии культурных форм)
  9. Население Парижа, революционная сила. Обращение к общественному мнению и народные «дни». Террор и надзор полиции. Осажденный город. Голод и дороговизна жизни. Колебание монеты и его последствия для общества. Народные праздники и гулянья. Возрождение Парижа.
  10. Праздник и памятник