<<
>>

Мне исполнится 55 лет

М не скоро исполнится 55 лет, и я перехожу в категорию людей, которые, согласно данным Всероссийского центра изучения общественного мнения, в основном числе считают, что «большинство россиян не приспособились и никогда не смогут приспособиться» к состоявшимся и идущим переменам.
К тому же у меня высшее и, еще того хуже — гуманитарное образование. Такое сочетание предполагает, что научно-ис- следовательское заведение, где я работал, или закрылось, и я потерял работу без всяких надежд ее снова найти, или оно продолжает считаться функционирующим, а я продолжаю числиться научным сотрудником. Но ни институт, ни я давно не занимаемся научной деятельностью. Институт сдает помещения, скажем, туристической фирме, но не платит зарплату своим работникам. И потому, чтобы как-то жить, я, скажем, даю уроки английского языка неуспевающим школьникам. Ясно, что в политическом прошлом я был бы сторонником сперва Горбачева, а затем, весьма вероятно, Ельцина. Но к сегодняшнему дню я был бы среди глубоко разочарованных людей. От поддержки властвующих реформистов-«демокра- ‘ Опубликовано в польской газете «Plus-Minus» (приложение к газете «Rzeczpospolita») № 17 (278) 25 — 26 kwetnia 1998 г. под заголовком «Dwa kraje, dwa systemy>>. Печатается с небольшими сокращениями. тов» я либо вернулся бы к поддержке коммунистов и идей реставрации (Зюганов, его поддержали 15%), либо мечтал бы о «третьем пути» для России (Лебедь — 8%, Жириновский — 4%) и др.), либо выступал бы за «настоящую демократию» и «настоящие реформы» (Явлинский — 4%), либо, наконец, полностью отвернулся бы от политики (16% наотрез отказываются участвовать в выборах). Для меня, как и для большинства живущих таким образом людей, был бы характерен хронический пессимизм, застойно-депрессивное состояние (испытывали «раздражение, напряжение» 31%, «страх, тоску» — 11%, сказали, что жизнь их по большей части не устраивает, 29%, «совершенно не устраивает» — 26%).
При таком положении дел я должен был бы относиться к той половине россиян, которые приветствовали бы восстановление социального порядка, существовавшего до 1985 года, когда к власти в СССР пришел Горбачев. Получилось, однако, иначе. В условиях коммунистического режима ленинского, сталинского и брежневского типа общественное мнение как самостоятельный фактор политической жизни существовать не могло. Горбачев попытался поставить этот фактор себе на службу При его прямой поддержке в начале «перестройки» был создан Всесоюзный центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ), который тогда возглавила Татьяна Заславская, известная в то время сторонница социальных и экономических реформ. Вместе с наиболее авторитетным социологом страны Юрием Левадой я в 1988 году пришел туда. ВЦИОМ начал активно проводить (впервые в истории этой страны!) опросы общественного мнения. К 1989 году выяснилось, что общество в своих реформаторских устремлениях продвинулось дальше, чем была в тот момент готова двигаться горбачевская властная группировка. Опубликовавший эти сведения ВЦИОМ вышел из фавора у Горбачева и вместо «придворного» социологического бюро стал политически, а затем и финансово независимым учреждением (каким и остается до сих пор). Таким образом я оказался среди тогда еще очень немного- ’S; ] численной категории людей, которые не npocio были в гуще У 5 бурлящих политических событий конца 1980-х — начала 1990-х годов, но исполняли при этом некую профессиональную функцию. Поэтому к возбуждающему общему чувству участия в небывалых и вселяющих надежды движениях прибавлялось мобилизующее чувство профессиональной обязанности регистрировать эти события и процессы и поскорее сообщать о них обществу Именно тогда установилась наркотическая атмосфера непрерывной гонки, работы за полночь и без выходных, в которой приходится пребывать и по сей день. Так тогда работали только штабы демократических политических движений и первые демократические телевизионные и газетные редакции. Политическая жизнь постепенно стала терять характер массового бурления.
К середине 1990-х годов восторженные настроения демократической публики сменились пассивностью и разочарованием. В активную фазу вошли действия сторонников реставрации. Опросы населения, которые проводил ВЦИОМ, регистрировали кардинальные перемены в настроениях общества. Но перемены коснулись и самой роли подобных опросов. К середине 1990-х опросы общественного мнения, как и публиковавшие их результаты mass media, перестали быть лишь зеркалом, которое отражает настроения общества. Они оказались теперь и инструментами в политическом процессе. Это была драматическая перемена. Она состоялась в ходе кампании президентских выборов 1996 года. Напомним, что, по данным ВЦИОМ и других агентств (а у нас появилось к тому времени несколько достойных и много недостойных конкурентов), в начале 1996 года, за полгода до выборов, популярность (рейтинг) президента Ельцина была очень низкой, за него проголосовали бы 5— 10%. Правящая элита, однако, не имела никакого другого кандидата и сплотилась вокруг Ельцина, желая, чтобы он остался у власти. В этом желании элита была едина. Едина она была и в том, что поверила в предсказательную способность социологи- * ческих опросов. Но в остальном она резко делилась на две партии. Одна партия, ее возглавлял начальник личной охраны Ельцина, имевший на него огромное влияние всемогущий генерал Коржаков, полагала, что с такими шансами Ельцину нельзя рисковать и следует отменить выборы. Конституционным поводом для отмены могло быть только чрезвычайное положение. А поводом для его введения могли быть только общественные волнения. Рассчитывая на свои связи в структурах бывшего КГБ, эта придворная партия намеревалась «обеспечить» таковые волнения и затем взять все под свой контроль. (Сейчас, задним числом, такая перспектива меня пугает даже больше, чем тогда. Тогда страшил переход к диктатуре. Теперь я точно знаю, что спровоцировать волнения эти структуры явно были способны, а взять их под контроль — нет. Значит, нас ждала даже не диктатура, а безумие гражданской войны всех против всех.) Намереваясь избегнуть «народного волеизъявления», эта партия, тем не менее, использовала опросы общественного мнения в своих целях.
Использование было своеобразным. Им удалось найти агентство, которое поставляло данные, регулярно преувеличивавшие шансы Зюганова и рисовавшие перспективу его неизбежной победы в случае выборов. Эти данные в качестве «неприукрашенных объективных результатов» доводились до сведения того, кто оказался бы в таком случае проигравшим соперником Зюганова. Другая придворная партия, руководимая шефом президентской администрации Чубайсом и никому тогда неведомой дочерью президента Татьяной, также имевшей большое влияние на Ельцина, делала ставку на «демократический» путь. Эта партия опиралась на союз банкиров, располагала контролем над ТВ и рассчитывала на специалистов по проведению президентских кампаний. А те, в свою очередь, рассчитывали на опросы общественного мнения и фокус-группы как на средство оперативной диагностики. Как известно, в столкновении двух придворных партий в ходе предвыборной кампании победила вторая. А с ее помощью (и не в последнюю очередь за счет использования упомянутых социологических средств) была удержана власть в руках «команды Ельцина». К чему пришла Россия, имея во главе такую команду? Сейчас в России очень любят указывать на выросшее социальное расслоение. Действительно, в России, как и на всем пространстве бывшей советской империи, появились новые богатые и очень богатые люди. Вослед всем известным «новым русским» появились «новые чеченцы», «новые украинцы», «новые казахи». Источники их богатств, их манеры и стремления очень похожи. Похожим образом (смесь зависти, уважения и неприязни) реагируют на них «неновые» жители соответствующих краев. Далее, в России и в других постсоветских странах действительно появились или стали видны категории бедных и очень бедных людей. В обществе, где господствовавшая идеология была эгалитарной, нетрудно объявить злом саму социальную дистанцию между богатыми и бедными (а это не совсем то, что объявить злом бедность). Подсчитать число «новых русских» в принципе невозможно. Статистика нищенства тоже ненадежна. Поэтому удовлетворимся такими данными: Определили материальное положение своей семьи как «очень хорошее» менее половины процента россиян, а как «очень плохое» 14%.
«Середина» общества не испытала пока значительного расслоения (примерно 40% определили положение как «среднее»). И это, на мой взгляд, действительно плохо. До последних лет сохранялись выработанные в советские годы формы коллективного социального существования, каковыми были обычные советские учреждения и предприятия, колхозы и совхозы. Вне зависимости от рода занятий и качества работы, они наподобие муравейников или коралловых рифов давали приют и место в жизни десяткам миллионов людей. Перестройка и экономические реформы, с одной стороны, подорвали основы существования этих бесчисленных человеческих убежищ, с другой, создали стимулы и возможности существования вне их. Вытесненные ухудшением ситуации или выманенные улучшением конъюнктуры, активные личности, которых, разумеется, было немало в этой среде, начали существование вне или на границах этих «колоний». Однако оставленные этой активной публикой соты и лабиринты старой советской жизни еще отнюдь не пусты. Они по- прежнему вмещают значительную часть населения страны (около трети работающих занято в госсекторе). Эта доля общества, даже за вычетом упомянутой ранее беднейшей части, живет тяжело. Определили положение своей семьи как «плохое» около 40% населения. Экономист будет говорить о падении доходов на душу населения, а социолог скажет о том, что институциональные формы их существования нарушены, но не разрушены до конца. Это привело к тому, что пострадали формальные структуры отношений (например, производственная или армейская дисциплина, исполнение официальных обязанностей и ролей), но их стали подменять неформальные (знакомство, дружба, обольщение, подчинение силой, запугивание, мзда и пр.). Образовался новый сектор экономики, для простоты его можно назвать «частным». Это, если угодно, новая Россия, но она населена отнюдь не одними одиозными «новыми русскими», они и в ней составляют меньшинство. По данным наших опросов, в его орбиту включено от четверти до трети населения. С ним образовался и новый уклад жизни — новые формы потребления, новые формы досуга, новые телепрограммы и новые газеты, новые магазины и новые улицы.
В этом новом секторе обращаются иные деньги, нежели в старом. Здесь другой темп жизни, другие ценности и другие проблемы. В этой среде идет резкое усложнение социальной структуры, появляются новые институты типа рынка, финансовых учреждений, информационных сетей и пр. и пр. Ясно, что маркетинг (в том числе политический) и обслуживающие его агентства (в том числе ВЦИОМ) принадлежат этому сектору жизни. Если связывать, как это иногда делают, распространение вторичных, формально-ролевых и статусных отношений с развитием городского образа жизни, надстраивающегося над системой первичных, личных отношений, господствующих в деревенской среде, то можно сказать, что часть общества стала наращивать уровень урбанизованности, а другая, напротив, стала отступать в направлении дезурбанизации. В ней примитивная экономика выживания, депрессия на производстве и в душах. Этот процесс не получил пока рельефного выражения в миграции, но на уровне перемещений в городском пространстве он очевиден. «Новая» жизнь растет зонами офисов, особняков и кондоминиумов. А если взять наиболее поверхностный слой мобильности — уличное движение, то всякий видевший Москву и другие большие города России в последние годы поражался изобилию снующих новых и неновых дорогих автомобилей главных европейских, японских и американских производителей. Итак, «два мира, две системы», как говорили в советской школе, поместились теперь не на географической карте, а внутри самой России. Можно сказать, что это разделение из пространственного перешло во временное. Прежде всего, главным разделяющим признаком стал возраст. Сперва он действовал как естественный фактор: чем моложе, тем активнее, мобильнее, чем старше, тем труднее с адаптацией тд. Теперь, жалуются респонденты старше 35 лет, их возраст стал формальным барьером. Их не берут на работу в «новом» секторе. Молодые менеджеры согласны иметь только молодых подчиненных. И все, молодые и немногие «немолодые», живут, приспособившись к непривычному для советской конторы насыщенному рабочему ритму, а то и к хронической перегрузке, переработке, жизни без выходных, о чем я уже говорил. Возраст в российском населении связан как переменная с полом. Если в младшей возрастной группе (менее 25 лет) мужчин и женщин поровну, то в старшей (55 и более лет) 58% женщин. Среди пенсионеров женщины составляют 62%. Старые и молодые по-разному смотрят на историческое время — и прошлое, и настоящее, и будущее. Молодых в прошлом привлекают Петр Первый и Столыпин, старых — Сталин и Андропов. В настоящем «дела идут в правильном направлении», считают 39% молодых и лишь 14% стариков, «дела идут в тупик» — полагают 37% молодых и 65% стариков. Ответы на вопрос в одном из наших исследований в самом начале реформ «Чего Вам больше не хватает в жизни — времени или денег?» разделили общество на две части гораздо более четко, чем масса «классических» показателей вроде дохода, социального статуса и пр. Обнажилась ясная картина: вот небольшая часть людей, готовых покупать время за деньги (им не хватает именно времени), вот значительная часть, у которой времени в избытке, они готовы его тратить, чтобы заработать/достать/получить денег. Люди, обладающие столь разными ресурсами, как нетрудно догадаться, по-разному смотрят на жизнь. У них разные потребности, им нужно совершенно различное обслуживание, разные магазины, разные системы здравоохранения и пр. Не забудем, что это, как правило, люди молодые, с одной стороны, и люди пожилые — с другой. Сейчас в самом зените вторая фаза той эпохи, которую назовут ельцинской. Развитие страны не отвечает ни надеждам тех, кто ждал расцвета «настоящей» демократии и торжества «настоящей» рыночной экономики, ни опасениям тех, кто ожидал сползания в авторитарный или тоталитарный режим. Состояние страны многие предпочитают считать «переходным», но переход так затягивается, что сам становится образом жизни и особой формой существования. Я вырос в среде, где в шестидесятые годы верили в «венгерский путь», «польский вариант», «чехословацкую модель». Бывая в этих странах, сравнивая результаты опросов общественного мнения, я вижу, что во многом сохраняется сложившаяся после Второй мировой войны геокультурная система в Европе. Нынешняя Россия, как и в недавнем прошлом Советский Союз, все еще идет дорогой бывших «стран народной демократии», сохраняя хроническое отставание на 1—15 лет. Однако следование этим образцам никогда не исчерпывало и сейчас не охватывает всего многообразия совершавшихся в нашей стране процессов. Если рассуждать в терминах «пути» или «образца», то в не меньшей степени, чем путь венгерский или польский, движение России напоминает путь турецкий, разве что отставание еще больше. Впрочем, желающие могут в социальной ситуации России найти общее хоть с Америкой, хоть с Ираком. Интересны не столько параллели, сколько сами желания думающих о России все время с кем-то ее сравнивать. Что касается самих россиян, то, судя по опросам, они в своем большинстве убеждены, что России предстоит свой собственный путь. За этим ответом и растерянность, и гордость, подобно тому как в оценках сегодняшней ситуации в России перемешались надежды и страхи, отчаянье падающих в пропасть и удивление из нее выбравшихся. И хотя основным видом «идеологического» отношения к Польше, как и к остальным бывшим «нашим республикам», является ressentiment, все затмевающая обида, сквозь него иногда пробивается и зависть, смешанная с уважением: у них была «шоковая терапия», они перетерпели и теперь процветают, а мы отказались и вот мучаемся который год. Опять они впереди, а мы повторяем за ними, но, как всегда, делаем это и с опозданием, и со своими собственными ошибками. Эта идея собственного «третьего пути» беспокоит и меня. Принадлежа, как я говорил, к «молодой» части общества и испытывая непреходящий восторг от стремительности происходящих в этом секторе перемен, я прямо-таки со страхом думаю: надолго ли это? Дело вовсе не в том, что я боюсь возврата советского режима, восстановления «социализма» или сталинского времени и т.п. Нет. Эта попытка построения капитализма в России (третья за сто лет), скорее всего, будет успешной, ибо капитализм строится не вопреки и не помимо бюрократии, как, скажем НЭП, но при ее прямом участии, и строится ею для себя и под себя. Этим определяются и медлительность процесса, и его чудовищные результаты, но и его необратимость. Меня беспокоит другое. Обновление России всегда совершалось драматически, если хотите — революционно. Приходили очередные «молодые» или «новые» русские, вытаскивали страну в некоторое новое состояние и далее начинали в нем обживаться и стареть вместе с ним, не пуская двигаться никуда далее. Каналы мобильности забивались, развитие, постепенная смена поколений и идей не происходила, и накапливалась отрицательная энергия застоя для следующей революции через поколение. Сходство того одушевления, которое испытываю я и моло- у' дые люди вокруг меня, с одушевлением в известные из истории периоды «подъема», меня пугает. Вся надежда на то, что даже в своей олигархической, наиболее неудачной и неэффективной, форме капитализм содержит источники самодвижения. советской школе учили, что исторической целью России был выход к морям. Добились выхода, и вот в советские времена будущие читатели «Итогов» стали ездить в отпуск к морям — на ЮБК-ЧБК и в Юрмалу. Почему именно туда? Помимо моря и пляжа, которые природа приготовила для советских людей и на Каспийском море и на Азовском, в этих зонах их встречала какая-никакая инфраструктура, какая-ни- какая денежная экономика и экзотическая инокультурная Среда — в прирученном, колонизованном виде.
<< | >>
Источник: Левинсон А.. Опыт социографии: Статьи, — М.: Новое литературное обозрение. —664 с.. 2004

Еще по теме Мне исполнится 55 лет:

  1. Статья 365. Права поручителя, исполнившего обязательство
  2. "МОРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ВО МНЕ"
  3. МНЕ НИКТО НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН
  4. 1. "ЧЕМ МНЕ ПОМОЖЕШЬ, ПСИХОЛОГ?"
  5. КНИГА 2 ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ С САМИМ СОБОЙ?
  6. Помоги мне сделать тебя счастливой...
  7. Мне всегда везло на встречи с интересными людьми
  8. Б.З. Докторов: МНЕ НАИБОЛЕЕ ИНТЕРЕСНЫ МЕТОДЫ ПОЗНАНИЯ И САМ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ...18
  9. Мне кажется, одно время ты был включен в изучение социально-психологического климата.
  10. Каким образом девиз «Ничто человеческое мне не чуждо» выражает суть философии Фейербаха?