<<
>>

Функционализм Бронислава Малиновского

Бронислав Каспер Малиновский (1884—1942) — одна из ярчайших фигур в социальной мысли первой половины XX в. Он родился в Кракове, там же изучал физико-математические науки в Ягеллонском университете и получил в 1908 г.
степень доктора философии. Переломным моментом в его биографии стало знакомство с книгой Фрэзера «Золотая ветвь». Книга произвела на него столь сильное впечатление, что он решил заняться антропологией; это решение определило весь его дальнейший жизненный путь. В 1910 г. он переехал в Англию и поступил в аспирантуру Лондонской школы экономики. Его научная карьера была неразрывно связана с этим учебным заведением, где в 1927 г. он стал профессором и возглавил кафедру антропологии, ставшую вскоре под его руководством авторитетным научным центром. Несмотря на слабое здоровье, Малиновский не был кабинетным ученым и неоднократно выезжал в разные районы мира для проведения полевых этнографических исследований. Самым известным среди них стало исследование туземного населения Тробриандских островов в Меланезии, проведенное в 1914—1918 гг. Эти полевые исследования, систематически представленные в таких трудах, как «Аргонавты западной части Тихого океана» (1922), «Преступление и обычай в туземном обществе» (1926), «Секс и подавление в туземном обществе» (1927), «Сексуальная жизнь туземцев северо-западной Меланезии» (1929), «Коралловые сады и их магия» (1935), «Магия, наука и религия» (1948), приобрели статус классических. Интересы Малиновского никогда не ограничивались полевой работой. Даже в названных, преимущественно этнографических по содержанию трудах он предстает как теоретик, весьма последовательно придерживающийся некоторых принципов, для обозначения которых он ввел слово «функционализм». Наиболее подробно эти принципы изложены в двух очерках — «Функциональная теория» (1939) и «Научная теория культуры» (1941), вошедших в сборник «Научная теория культуры», опубликованный в 1944 г.
Если в первом из этих очерков основы функционального анализа изложены лишь в общих чертах, не всегда внятно и местами излишне прямолинейно, то во втором содержится та окончательная, более продуманная и плодотворная версия функционализма, благодаря которой Малиновский занял заслуженное место в истории социальной теории. Эти два очерка по замыслу и содержанию вполне социологичны. Теория, метод и полевые исследования Малиновский исходил из того, что для создания полноценной научной теории культуры необходимо опираться на «общее понимание природы науки». Прежде всего такая теория должна быть индуктивной, исходить из наблюдения и проверяться фактами: каждое суждение антрополога должно соотноситься с наблюдаемыми феноменами. Главным методом получения обобщений должно быть сравнение материала, собранного полевыми исследователями в разных культурах. Развертывая эту минимальную программу, банальную по нынешним меркам, Малиновский выдвинул ряд принципиальных положений о взаимосвязи теории и полевых исследований, которые в его время были самоочевидными не для всех. С его точки зрения, теоретизирование и эмпирическая работа не могут быть обособленными друг от друга видами научных занятий: «навязшее в зубах различение номотетических и идиографических дисциплин — философская уловка, которая давно должна была обратиться в ничто»222. Антрополог «должен одновременно владеть навыками наблюдения, т. е. полевой работы этнографа, и быть специалистом в теории культуры»223. Как без полевых исследований не может быть адекватной теории, так и без теории невозможны полноценные эмпирические наблюдения. Подчеркивание этого момента было направлено в первую очередь против преобладавшей до начала XX в. спекулятивной «кабинетной антропологии», создаваемой учеными, ни разу не видевшими тех людей, обычаи которых они описывали. Своим личным примером Малиновский содействовал установлению в социальной антропологии негласного правила, согласно которому каждый антрополог, претендующий на теоретические обобщения, должен провести хотя бы одно полевое исследование.
Если с важностью эмпирического материала для выведения индуктивных обобщений все более или менее ясно, то значение теории для осуществления полевых наблюдений получает у Малиновского трактовку, которая, если и не содержала в себе особого своеобразия, все-таки редко принималась в реальной исследовательской практике. Малиновский исходил из того, что эмпирическое описание наблюдаемых фактов категорически невозможно без предварительной теоретической схемы: «Полевой этнограф не может заниматься наблюдением, пока ему неизвестно, что значимо и существенно, а что следует отбросить как побочное и случайное... Не бывает описания, полностью лишенного теории... Наблюдение предполагает отбор, классификацию, вычленение элементов на основе теории»224. Главное место в теоретической схеме занимают понятия и общие принципы. Относительно понятий Малиновский указывает, что любое научное высказывание выражается в словах и понятиях, которые являются «результатом теории» и заранее определяют, «что одни факты бывают значимыми, а другие — случайными и привнесенными, что некоторые факторы определяют ход событий, а иные — лишь побочные эпизоды»225. Иначе говоря, язык эмпирического описания задается концептуальной схемой (теорией), и научность описания зависит от научности этой схемы. В качестве такой схемы Малиновский предлагает «функциональную теорию». Что касается метода, то Малиновский не отграничивает его достаточно четко ни от теории, ни от полевой работы, в той или иной степени отождествляя его с обеими. Так, говоря о роли метода в науке, он пишет: «В каждом из этих методов имеется собственный набор «интеллектуальных ящичков», которые предназначены для «раскладывания» материалов полевой работы»226. Здесь «метод» явно отождествляется с «теорией», как ее понимал Малиновский. В других местах говорится о взаимосвязи теории культуры с «методом полевого наблюдения». Несмотря на имеющуюся путаницу, очевидна большая заслуга Малиновского в прояснении значимости понятийного аппарата, классификаций и формулировки проблем как необходимой предпосылки полевого наблюдения туземных культур.
Особенно выпукло эта заслуга выглядит на фоне обычной практики, когда этнограф отправлялся исследовать чужие культуры без всякой предварительной программы, уже на месте обнаруживая незнание того, что именно и как он должен описывать (в лучшем случае), или (в худшем случае) хаотически описывая то, что бросается в глаза своей необычностью. Не без влияния Малиновского в практике полевых антропологических исследований установилась традиция заранее составлять перечни основных институтов и процессов, нуждающихся в описании. Важность таких перечней состояла помимо прочего в том, что они должны были обеспечивать некоторое единообразие исследовательских отчетов, делающее возможным последующее сравнение и теоретическое обобщение эмпирического материала. Таким образом, теория, метод и полевое наблюдение рассматривались Малиновским как неразрывные части целостного исследовательского процесса. Он писал, что «каждый теоретический принцип должен быть переводим в определенный метод на блюдения, а в наблюдении мы должны тщательно следовать схеме нашего концептуального анализа»227. Культура как предмет исследования Из вышесказанного видно, что социально-антропологическая «теория» в том смысле, в каком о ней говорит Малиновский, представляет собой в значительной степени то, что сегодня можно было бы назвать «схемой соотнесения» или «системой координат». Помимо набора понятий такая схема включает ряд общих допущений относительно природы исследуемого предмета. Как пишет Малиновский, «первая задача любой науки — определить свой собственный законный предмет исследования»228. Для социальной антропологии предметом исследования является культура. Культуре дается предельно широкое определение. Это «единое целое, образованное из орудий и потребительских благ, конституциональных хартий различных социальных группировок, человеческих идей и умений, верований и обычаев»229. Одна из аксиом функционального анализа состоит в том, что культура должна рассматриваться как целостность, все части которой связаны между собой взаимной зависимостью.
Такой холистический подход к культуре требует от полевого исследователя, чтобы он наблюдал и описывал изучаемые культуры «в единстве их проявлений». Каждый фрагмент культурного процесса и каждый культурный продукт органично «вписаны» в культуру и в силу этого не могут и не должны изучаться обособленно, вне культурного контекста. Эта позиция ставила вне закона повсеместно преобладавшую в этнологии практику описания и анализа обособленных «обычаев» и была полемически направлена против целых направлений в этнологии, таких, как диффузионизм, концепция пережитков и т. д. Так, критикуя понятие «пережиток», Малиновский указывал, что каждое явление выполняет в культуре свою функцию, связано с другими ее элементами и просто не может рассматриваться как чужеродное вкрапление; соответственно в попытках рассматривать элементы культуры по отдельности изначально заложено «фундаментальное недоразумение». Чтобы избежать этой ошибки, требовалось, по его мнению, перенести центр внимания со статичных «сущностей» на закономерные и устойчивые связи между ними. Культура в таком ее понимании представляла собой широкий контекст любого человеческого поведения. Соответственно значимость «научной теории культуры», к созданию которой призывал Малиновский, простиралась далеко за пределы этнографического изучения примитивных культур. Такая теория, если бы она была создана, претендовала бы на статус общей теории, без которой не могла бы законным образом обойтись ни одна дисциплина, изучающая человека и его деятельность. «Нам нужна теория культуры, ее процессов и продуктов, ее связи с основными положениями человеческой психологии и с органическими феноменами тела человека, устанавливающая зависимость общества от среды. Такая теория ни в коей мере не является монополией антрополога. Однако ему предстоит внести особый вклад в эту теорию»1. Вкладом Малиновского в эту теорию стала разработка институционального и функционального анализа как двух неразрывно связанных аспектов изучения культуры. Институт как единица анализа Констатация органической целостности культуры ставила определенные проблемы для полевого исследователя, прежде всего проблемы методического свойства, связанные с тем, что язык не предназначен для описания всего сразу.
Требовалось перевести этот холистический принцип в такой язык описания и анализа, который бы ему не противоречил. Эту задачу Малиновский попытался решить посредством создания аналитических понятий и категорий, пригодных для прямого применения в полевых условиях. Прежде всего он выделил три аспекта, присутствующих как в культуре в целом, так и в каждом отдельном ее фрагменте. Это (1) материальный субстрат, или «аппарат», включающий артефакты, (2) «человеческий элемент», включающий социальные связи людей, организованные группы, стандартные типы поведения и т. п., и (3) «духовный элемент», включающий символические акты и системы символов. При изучении любого культурного явления должны приниматься во внимание все три аспекта, причем в их взаимосвязи. Кроме того, требовалось решить, какие именно «явления» антропологу следует брать как законные «единицы» описания и анализа. Без определения таких «единиц конкретной культурной реальности», т. е. «реальных и значимых элементов культуры», никакой науки о культуре быть не может. Малиновский исходит из того, что выделять «единицы анализа» следует на научной основе, и считает такой основой тот ключевой факт, что совместная деятельность людей всегда является организованной: «все фазы существования [человека] связаны с той или иной из систем организованной деятельности, на которые можно подразделить нашу культуру»230. Именно в «организации» выражается интеграция культурной деятельности, ее внутренняя взаимосвязь, ее целостное, холистическое качество. Единицей организации является институт. Институт, с точки зрения Малиновского, — это единственный способ организации любого вида совместной деятельности, единственный способ его стабилизации. Институт есть относительно целостное образование, в котором могут быть аналитически выделены три уже названных аспекта (материальный, человеческий и духовный). Соответственно изучать его нужно во всей его целостности, выясняя, «каким образом материальные детерминанты, действия людей, а также верования и идеи, т. е. символические акты, включены в эту конкретную обособленную единицу или культурную реалию, как эти факторы взаимодействуют и обретают характер постоянной и необходимой связи друг с другом»231. Будучи целостным образованием, институт вместе с тем может быть аналитически разделен на три основных аспекта: (1) хартию, (2) личный состав, или персонал, и (3) правила и нормы. Эти три аспекта должны выполнять роль ориентиров для вычленения релевантных аспектов в полевом наблюдении, но при этом должны изучаться в соотнесении друг с другом и никак иначе. Личный состав — это «группа людей, организованная в соответствии с определенными принципами власти, разделения функций, распределения привилегий и обязанностей»232. Включение в институт этого компонента представляется Малиновскому крайне важным. Прежде всего оно отражает тот основополагающий факт, что люди всегда организованы в стабильные группы, являющиеся субъектами коллективной деятельности. Поскольку все институты связаны с определенными группами, институт можно изучать, наблюдая эти группы и их деятельность: «Функционально обособленная единица конкретна, т. е. может наблюдаться как определенная социальная группа»233. Кроме того, наличие у группы границ позволяет решить в рабочем порядке проблему определения границ института, которая так или иначе встает перед ученым при проведении реального исследования. Наконец, с социологической точки зрения весьма значимо, что ни один факт человеческого поведения, в соответствии с этой схемой, не может изучаться в отрыве от контекста социальных отношений внутри группы и между группами. Под правилами и нормами понимается аспект нормативного контроля. Сюда Малиновский включает «технически приобретаемые навыки, привычки, правовые нормы и этические обязательства, которые принимаются членами группы или им предписываются»234. Организация личного состава института и природа правил прямо связаны с хартией института и даже, по мнению Малиновского, производны и зависимы от нее. Понятие «хартия» никем, кроме Малиновского, не употреблялось и в силу этого требует специального пояснения. Каждый институт «предполагает согласие по поводу некоторого набора традиционных ценностей, ради которых люди объединяются друг с другом»235. Для группы, на базе которой существует институт, хартия может выступать как ее «признанная цель» либо как «система ценностей», оправдывающая для ее членов вступление в нее или ее учреждение. «Хартия — это идея, лежащая в основе культурного института, поддерживаемая его участниками и определяемая обществом в целом»236. Например, для примитивной локальной группы хартией может быть миф о происхождении от общего предка. Из хартии всегда вытекают определенные обязательства морального и правового характера. Сам Малиновский вкладывал в это понятие не сразу заметную полемическую направленность, в частности против марксизма (утверждая, что в основе экономических институтов лежат ценностные идеи) и против спекулятивных реконструкций истории институтов (подставляя «хартию» как наличное обоснование существования института на место «истока» как реальной исторической причины его появления, скрытой в далеком прошлом и недоступной для познания). Деятельность, осуществляемая в рамках того или иного института, всегда протекает в определенной среде и должна рассматриваться в соотнесении с ней. Для Малиновского это означает необходимость включить в круг рассмотрения «материальный аппарат» института, т.е. всю сумму материальных объектов, втянутых в соответствующую коллективную деятельность, прежде всего орудия и производимые продукты. Наконец, Малиновский требует обращать особое внимание на функцию института, под которой понимает «роль данного института в целостной схеме культуры», или связь соответствующего типа деятельности и его результата с «жизнью сообщества в целом»237. Функция каждого института связана с удовлетворением потребностей индивидов и общества в целом. Определяя функцию института, антрополог одновременно определяет место, занимаемое в сообществе соответствующей группой. Говоря о функции как результате деятельности группы, Малиновский требовал отличать ее от хартии. Это методологическое требование, которого сам Малиновский далеко не всегда строго придерживался, получило развитие в позднейших версиях структурного функционализма, в частности у Р. Мертона, где оно легло в основу различения явных и латентных функций. Таким образом, институциональный анализ предполагает рассмотрение каждого отдельного института во всех аспектах его функционирования. Хартия, социальная организация личного состава, нормы, материальный аппарат, связь со средой, деятельность и ее функции — все должно приниматься во внимание. Малиновский резюмирует это так: «Будучи организованы в соответствии с хартией и сотрудничая в рамках этой организации, следуя правилам некоторого специфического рода занятий и используя имеющийся в их распоряжении аппарат, участники группы включаются в деятельность, ради которой они и организовали группу»238. В конечном счете, по мнению Малиновского, «культура есть целое, состоящее из отчасти автономных, а отчасти скоординированных институтов», а потому антропология как наука о культуре должна быть «теорией институтов, т. е. конкретным анализом типовых единиц организации»239. Несмотря на то что институты в разных культурах и даже внутри одной и той же культуры отличаются друг от друга, Принципы интеграции Институты 1. Кровная общность, обеспечивающая продолжение рода Семья, способы добрачного ухаживания, брак, различные родственные группы (в том числе расширенные), кланы и т. д. 2. Пространственная близость, обусловливающая сотрудничество Домохозяйства, кочевые орды, бродячие локальные группы, деревни, объединения селений и ферм, городские поселения, крупные города, округа, провинции, племена и т. д. 3. Физиологические различия Институционализированные возрастные и половые группы и т. д. 4. Принцип ассоциации (добровольного объединения) Тайные общества, клубы, кружки, творческие союзы, общества взаимопомощи, ложи, благотворительные фонды и т. д. 5. Специализация деятельности, в том числе разделение труда Группы, связанные с производством, распределением и потреблением благ: маги, колдуны, жрецы, хозяйственные группы, цехи, гильдии, предприятия, профессиональные объединения, школы, колледжи, университеты, научные учреждения, законодательные органы, полиция, суды, армия, секты, церковь и т. д. 6. Формальные различия статуса и ранга Сословия, ордены, касты, стратификация и т. д. 7. Всеобъемлющая интеграция на основе гомогенности культуры и единства власти Племя, национальность, культурные (региональные) группы, этнические меньшинства, гетто, политические единицы (племена- нации и племена-государства Малиновский считал возможным их классифицировать. В качестве основания классификации он взял типовые принципы интеграции, соответствующие кругу общих проблем, решаемых так или иначе каждой культурой. На базе каждого из этих принципов складываются определенные виды социальных групп и соответственно институтов. Этот примерный перечень предназначался главным образом для полевых исследователей как схема, акцентирующая внимание на подлежащих описанию единицах. Целостное описание конкретной культуры как идеал, к которому нужно стремиться, пред полагало описание «всех институтов, составляющих эту культуру»240. Но этой задачей полевые исследования не ограничивались. Более того, они должны были быть нацелены прежде всего на адекватное и полное объяснение конкретных культурных феноменов, идей, обычаев; и здесь эта схема тоже должна была помочь, так как конкретные факты «не могут быть определены иначе как путем помещения в реальный и релевантный контекст культурного института»241. Предлагая описанную схему институционального анализа, Малиновский не решил по крайней мере двух важных проблем. Одна из этих неудач была связана с уже упомянутым ранее недостаточным различением теории и метода. Малиновский так и не смог решить, являются ли институты аналитическими единицами, на которые удобно разложить культуру в целях ее изучения242, или же реальными, онтологическими единицами, хотя чаще склонялся к последней, натуралистической их трактовке, так как она больше отвечала его пониманию культуры как органического целого. Вторая нерешенная проблема заключалась в том, действительно ли разным культурам присущ одинаковый набор базовых институтов или это еще нуждается в проверке. Иногда постулируется, что «всем культурам в качестве их основного общего измерения присущ некоторый набор институциональных типов»243, что «типы культурных институтов... содержат некоторые фундаментальные сходства по всему обширному спектру культурного поведения»244. Одновременно в других местах указывается, что схема типовых институтов должна обеспечить основу для сравнительного исследования и доказательства того, что в основании всех культур лежит один и тот же набор типовых институционализированных групп245. Эта двойственность оказалась спроецирована на полевые исследования Малиновского и его учеников. В конечном счете они оказались сосредоточены на уникальности «органических» связей внутри отдельно взятых культур и чаще всего были несопоставимы ми. Воплотив в себе «теорию» Малиновского как рабочий метод, они фактически отрицали ее как собственно теорию. Функциональный анализ и теория потребностей Разработка принципов функционального анализа — одно из важнейших достижений Малиновского, его, так сказать, «визитная карточка». Этот тип анализа культурной реальности развивался на определенном историческом фоне и должен быть с ним соотнесен. Прежде всего он стал важным этапом в отходе от господствовавшего в антропологии эволюционизма, решительным образом переориентировав исследовательский интерес с исторического происхождения различных элементов культуры на внутреннее устройство и функционирование культуры как единого целого246. Установив таким образом исследовательские приоритеты, Малиновский выступил против перенесения на культуру из других дисциплин метафор организма и механизма; он считал их «уловками», которые «принесли социологии больше вреда, чем пользы»247. Хотя в трактовке культуры как функционально связанного целого он во многом опирался на идеи Дюркгейма, некоторые принципиальные положения Дюркгейма (прежде всего о недопустимости психологических и биологических объяснений социальных фактов) были им категорически отвергнуты как «метафизические предубеждения». Суть функционального анализа, по Малиновскому, состоит в том, чтобы связать культурное поведение с человеческими потребностями. Культура, с его точки зрения, «должна пониматься инструментально, или функционально»: она средство, инструмент, «посредник» в достижении человеческих целей. Культура — это «огромный аппарат... благодаря которому человек способен справляться с теми конкретными, специфическими проблемами, с которыми он сталкивается»248. Эти проблемы проистекают из того основополагающего факта, что люди — биологический вид. Как живое существо, человек обладает определенными органическими потребностями и существует в среде, которая дает ему «сырье для работы» и одновременно содержит опасности, угрожающие его жизни. Иначе говоря, культура имеет биологическую основу, и адекватное ее истолкование должно это учитывать: «удовлетворение органических, или базисных, потребностей человека и рода составляет минимально необходимый набор условий, которому должна соответствовать любая культура», каждая культура должна «обеспечивать выживание индивидов, продолжение рода и поддержание организмов в работоспособном состоянии», и соответственно «любая теория культуры должна отталкиваться от органических потребностей человека»249. Помимо онтологического, Малиновский дает еще и методологическое обоснование необходимости отталкиваться в создании теории культуры от органических потребностей: при описании культуры необходимо опираться на ее наблюдаемые и притом понятные по смыслу поведенческие проявления, а наиболее понятны среди них именно те, которые связаны с удовлетворением универсальных человеческих потребностей250. Таким образом, функциональный анализ оказывается неразрывно связан с теорией потребностей. Последняя прописана Малиновским весьма подробно. С самого начала устанавливается, что «все люди, где бы они ни жили... должны есть, дышать, спать, производить потомство и удалять из организма отходы жизнедеятельности»251. Эти условия, минимально необходимые для выживания индивида и группы, называются базисными потребностями. Каждая такая потребность проявляется в опыте индивида как дискомфортное физиологическое состояние, или «импульс», побуждающий его к устранению дискомфорта. Таких импульсов Малиновский насчитывает 11: побуждение к вдоху, голод, жажда, сексуальный голод, усталость, жажда деятельности, сонливость, давление в мочевом пузыре, дав ление в толстой кишке, испуг, боль. Каждый импульс дает начало поведенческой цепочке, которую Малиновский называет «витальной последовательностью» и которая включает три фазы: собственно импульс, действие и удовлетворение. Если рассматривать поведение такого рода в чистом виде, то оно полностью описывается в терминах анатомии и физиологии. Во все культуры встроены такие витальные последовательности, и вместе с ними в культуру вторгается биологический детерминизм. Сами по себе биологические аспекты поведения несущественны для изучения культуры; Малиновский констатирует их наличие исключительно с целью подчеркнуть «сущностно физиологический базис культуры»252. Важнейший факт существования человека в культуре состоит в том, что в условиях культуры эти поведенческие цепочки никогда не проявляются в чистом виде. Каждая витальная последовательность модифицируется (разными культурами по-разному) так, что «даже самая элементарная потребность, даже самая независимая от влияний среды биологическая функция не остается совершенно не затронутой воздействием культуры»253. Причем культура трансформирует все стадии витальной поведенческой последовательности: модифицированными оказываются и импульс, и действие, и удовлетворение. Так, в культурном контексте разные виды вдоха могут становиться символами опасности, невежливости, оскорбления, уважения, покорности и т. д.; питание окружается различными табу и ограничениями, гигиеническими стандартами и правилами приготовления пищи и т. д.; «удовольствие, доставляемое половым актом, в котором нарушается табу инцеста, совершается супружеская измена или нарушается священный обет целомудрия... приводит к органическим последствиям, которые предопределены культурными ценностями»254. Для терминологического обозначения культурной трансформации биологически укорененного поведения Малиновский заменяет понятие «импульс», которое относится к индивиду, понятием «потребность», которое относится к культуре в целом. Потребность, в этом более строгом смысле, определяется как «система таких внутренних условий человеческого организма, условий культурной среды и связей тех и других с природной средой, которые являются достаточными и необходимыми для выживания группы и индивида»255. Чтобы избежать путаницы (хо тя путаница все-таки возникает), Малиновский называет такие преобразованные потребности культурными, производными или вторичными, в противоположность базисным, или биологическим. Культурные потребности соответствуют базисным, но никоим образом им не тождественны. Следующим шагом у Малиновского становится соотнесение базисных потребностей с соответствующими культурными реакциями. Вокруг каждой из базисных потребностей происходит кристаллизация определенных культурных процессов и продуктов256: Базисная потребность Культурная реакция 1. Метаболизм (обмен веществ) Продовольственное обеспечение 2. Воспроизводство Родство (продолжение рода) 3. Телесные удобства Жилище 4. Безопасность Защита 5. Движение Деятельность 6. Рост и развитие Обучение 7. Здоровье Гигиена Потребности и культурные реакции связаны здесь взаимным соответствием. Культурная реакция на каждую потребность включает целый круг различных институтов. Например, в сферу продовольственного обеспечения вовлечены институты сотрапез- ничества, комплексы норм и правил, регулирующих прием пищи (физическую и социальную обстановку трапезы, манеры поведения за столом, места питания, инструментарий и т.п.) и способы ее приготовления, институты производства, распределения и хранения продуктов, обмен, деньги, торговля, государственное регулирование производства и распределения благ, институты взаимопомощи, орудия труда, инвентарь, технологии и т.д. и т.п., т.е. «все те условия, от которых зависит слаженная и ровная работа цепи [доставки пищи к конечному потребителю, которые] столь же необходимы для биологического поведения, как и помещение пищи в рот, пережевывание, слюноотделение, глотание и пищеварение»257. Иначе говоря, в цепь продовольственного обеспечения, соединяющую начальные этапы «посева семян и охоты на дичь» и конечную стадию «разделки, пережевывания и проглатывания пищи», включены все институты. Столь же широкий спектр институтов включен в другие культурные реакции. Анализ культурных реакций и включенных в них институтов позволил Малиновскому выйти на более высокий уровень обобщения. Поскольку многие институты оказываются вовлеченными в разные культурные реакции, между институтами и потребностями нет однозначного соответствия. Соответственно каждый институт может одновременно выполнять множество разных функций, и «культура не является и не может быть дубликатом специфических реакций на специфические биологические потребности»1. Иными словами, при всей своей биологической укорененности культура представляет иной порядок связей, нежели связи биологические. Производные потребности навязывают человеку и обществу новый жизненный стандарт и новый, совершенно особый «вторичный тип детерминизма». Культурная трансформация биологических поведенческих цепочек подчиняет человеческую жизнь новым императивам — культурным императивам. Определить эти императивы Малиновскому помогает анализ культурных реакций на базисные потребности. Каждая из них содержит четыре параметра: (1) воспитательный, связанный с воспитанием и обучением; (2) экономический, связанный с поддержанием производственной деятельности и включающий материальный аппарат, технические способы, производственные процессы, владение и пользование благами, потребление и «ценностные» (стоимостные) элементы; (3) нормативный, или юридический, включающий нормы и санкции; (4) политический, связанный с властью, авторитетом и насилием. Эти четыре аспекта обнаруживаются во всех институтах и соответствуют четырем главным инструментальным императивам, присущим любой культуре2: Инструментальные императивы Культурные реакции 1. Культурный аппарат технических приспособлений и потребительских благ должен производиться, использоваться, поддерживаться и заменяться новым производством Экономика 1 Малиновский Б. Научная теория культуры // Культурология... С. 76. 1 Там же. С. 88. 2. Человеческое поведение с точки зрения его технических, обычных, правовых или моральных предписаний должно быть кодифицировано и регулироваться действием и санкцией Социальный контроль 3. Человеческий материал, благодаря которому поддерживается каждый институт, должен обновляться, формироваться, воспитываться и обеспечиваться исчерпывающим знанием племенной традиции Воспитание и образование 4. В рамках каждого института власть должна быть четко определена, наделена властными полномочиями и оснащена средствами принуждения к выполнению ее распоряжени Политическая организация Инструментальные императивы «не менее настоятельны, чем биологические... и эта настоятельность обусловлена тем фактом, что они инструментально всегда связаны с потребностями организма»1. Помимо инструментальных, Малиновский выделяет также интегральные императивы. Удовлетворение потребностей не одним, а одновременно многими институтами указывает на его интегральный характер. Интегральное измерение культурных реакций обеспечивает символизм, преобразующий человеческое поведение в культурное поведение и придающий ему смысловую целостность. Это достигается за счет того, что он преобразует физиологическое побуждение в культурную ценность. Суть этой трансформации выражается, например, в том, что аппетит у человека может возникать не только в силу нехватки питательных веществ в организме, но и в ответ на присутствие сотрапезников, обычную обстановку трапезы, символические репрезентации пищи и т. д. Выделение этих императивов позволяет Малиновскому внести важные штрихи в определение природы культуры. Человек как сугубо биологическое существо не нуждается в культурных институтах, но, как только они возникают, он уже не может без них обойтись, и они приобретают для него обязывающий, принуждающий характер. Человеческое поведение подчинено одновременно двум видам детерминизма — биологическому и культурному; и хотя второй произволен от первого, он к нему не сводится и, сформировавшись, действует независимо от него. Иначе говоря, культура имеет биологические основания, но, сложившись, становится реальностью sui generis, подчиненной своим особым законам. Функционализм трактуется соответственно как «рассмотрение того, что представляет собой культура как детерминирующий принцип... [и] какое добавление к индивидуальному и коллективному поведению она с собой несет»258. В самом общем плане указанное «добавление» состоит в привнесении в человеческое поведение целостного, интегрального измерения: «Нигде не существует простого или однонаправленно ориентированного культурного аппарата, нацеленного исключительно на утоление голода, воспроизводство, безопасность или охрану здоровья. Что реально обнаруживается, так это цепь институтов, которые в каждом звене связаны друг с другом, но вместе с тем фактически фигурируют под тем или иным особым названием»259. Такая интегральная культурная целостность и есть тот контекст, в котором должно изучаться любое отдельное культурное явление. Функция (центральное понятие функционального анализа) определяется как «удовлетворение потребности посредством некоторой деятельности, в которой люди сотрудничают друг с другом, пользуются артефактами и потребляют блага»260. В силу интегрального характера культуры функция также нуждается в «интегральном определении», т. е. должна соотноситься с культурой как целым. В свою очередь полнота и самодостаточность каждой отдельной культуры «определяется тем, что она дает удовлетворение всему спектру базисных, инструментальных и интегративных потребностей»261. Связь культурных институтов с потребностями трактуется Малиновским столь жестко, что, по его мнению, «ни одна важная система деятельности не сможет существовать, если она не связана прямо или косвенно с человеческими потребностями и их удовлетворением»262. Фактически это означает, что каждое культурное явление в силу самого факта своего существования должно быть так или иначе функциональным. Данное утверждение, названное позже постулатом универсальной функциональности, подверг убедительной критике Р. Мертон. Схема анализа, предложенная Малиновским, содержит немало противоречий и иных недостатков. Тем не менее она была многими принята и оказалась в свое время весьма плодотворной для полевых исследований.
<< | >>
Источник: В.И. Добренькова. ИСТОРИЯ соииологии (XIX - первая половина XX века). 2004

Еще по теме Функционализм Бронислава Малиновского:

  1. 1. Теоретико-методологические основы мертоновской парадигмы структурного функционализма Критика классического структурного функционализма
  2. Влияние идей Б. Малиновского и А.Р. Рэдклифф-Брауна на теоретическую и эмпирическую социологию
  3. Тема 4. СТРУКТУРНЫЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ Э. ДЮРКГЕЙМА
  4. Ранний функционализм и структурализм в британской социальной антропологии
  5. Общество как живой организм: функционализм
  6. Тема 15. Р. МЕРТОН: СОЗДАНИЕ ПАРАДИГМЫ СТРУКТУРНОГО ФУНКЦИОНАЛИЗМА В ВЕРСИИ ТЕОРИИ СРЕДНЕГО УРОВНЯ
  7. ТЕОРИИ ФУНКЦИОНАЛИЗМА: ПООЩРЕНИЕ САМЫХ ЛУЧШИХ
  8. ПОЧЕМУ И ДЛЯ КАКОЙ ЦЕЛИ: ФУНКЦИОНАЛИЗМ И ТЕОРИЯ КОНФЛИКТОВ О РЕЛИГИИ
  9. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ
  10. КУЛЬТУРНЫЙ КОНФЛИКТ
  11. 5. 2. СОЦИАЛЬНАЯ СИСТЕМА
  12. МИФОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ НАУКЕ Никонович Н.А.