<<
>>

Глава вторая НОРМАТИВНАЯ БАЗА ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ


Сущность юридического понятия "политические репрессии" впервые определил Закон Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий". Этот уникальный, не имеющий аналогов в истории права закон был принят 18 октября 1991 г.
Статья 1 Закона о реабилитации устанавливала: "Политическими репрессиями признаются различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения групп населения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам, осуществлявшееся по решениям судов и других органов, наделявшихся судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти и должностными лицами" .
С первых дней советской власти в недрах государственной системы начал оформляться метафорический список "врагов народа". На основании нормативных актов в него включались как отдельные лица, так и определенные группы населения, представлявшие по той или иной причине опасность для нового строя. Неуклонно расширяющийся список включал: "хищников, мародеров, спекулянтов", "чиновников, саботирующих работу", членов партии кадетов, корниловцев, калединцев, правых социалистов-революционеров, меньшевиков и много других групп и лиц, оппозиционных большевистскому режиму.
Летом 1918 г. репрессии по политическим мотивам стали массовым явлением, превратившись в откровенный террор. Многие современники считали проявление красного терро-
pa не столько признаком силы, сколько слабости и страха. Отчасти они были правы. Действительно, чем неустойчивее и ненадежнее было положение большевиков, тем беспощаднее они относились к своим врагам. Однако дело заключалось не только в неблагоприятной политической или военной конъюнктуре, революционный террор имел солидную теоретическую базу. "Когда нас упрекают в жестокости, — говорил Ленин, обращаясь к чекистам, — мы недоумеваем, как люди забывают элементарнейший марксизм"2. Большевики воспринимали политический террор как нечто естественное, имманентно присущее каждой революции. "Террор вытекает из природы революции, — писал Л.Д. Троцкий, — цель (социализм) при известных условиях его оправдывает. Кто отказывается принципиально от терроризма, т.е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от революционной диктатуры... и ставит крест на социализме"3. Все директивы большевистского руководства основаны на их внутреннем убеждении, что "устрашение есть могущественное средство политики". Расправиться с врагом так, "чтобы все на годы запомнили"4, — вот лейтмотив многих ленинских указаний в отношении политических противников.

Официальный нормативный акт о красном терроре был принят 5 сентября 1918 г. Заслушав доклад Дзержинского о деятельности ВЧК, Совнарком пришел к выводу, что "необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам"5. Этот правительственный акт, опубликованный в "Известиях ВЦИК" только 10 сентября 1918 г., когда террор уже принял массовый характер, давал "законное" основание для репрессий против неопределенно широкого круга лиц. В категорию "классовых врагов" мог попасть в силу происхождения, профессии, партийной принадлежности, родственных связей и т.п. практически любой человек.
Террористическая деятельность ВЧК направлялась не только и не столько правительственными постановлениями, сколько секретными директивами собственного ведомства. Приказ ВЧК о красном терроре, принятый 2 сентября 1918 г., т.е. за три дня до официального постановления СНК, предписывал в одних случаях арестовать, а в других расстрелять целый ряд различных категорий граждан, среди кото-

з*              67
рых были и лидеры оппозиционных партий, и заложники, и бывшие исправники, и даже провинившиеся рабочие6.
По данным бюро печати НКВД, только в сентябре 1918 г. (по учтенным приговорам) было расстреляно 2732 человека, из них по политическим мотивам — 2621, в том числе 733 заложника7. Вопрос об общем количестве жертв красного террора до настоящего времени остается открытым. В средствах массовой информации, научной и даже учебной литературе часто называется число 1,7 млн человек. Такое количество жертв (точнее: 1 766 118 человек) выявила в конце 1919 г. комиссия Деникина, созданная с целью определить численность лиц, убитых в 1918—1919 гг. в ходе красного террора. Современные исследователи считают, что названное число жертв красного террора "не имеет никаких научных оснований", что "установить точные цифры погибших в ходе красного или белого террора не представляется возможным"8. Об этом же писал еще в 1923 г. С.П. Мельгунов. Посвятив выяснению вопроса о численности жертв десятки страниц в книге "Красный террор в России: 1918— 1923", историк пришел к выводу: «Кровавая статистика, в сущности, пока не поддается учету, да и вряд ли когда-нибудь будет исчислена. Когда публикуется, может быть, лишь одна сотая расстрелянных, когда смертная казнь творится в тайниках казематов, когда гибель человека подчас не оставляет никакого следа — нет возможности и историку в будущем восстановить подлинную картину действительности (...) История будет всегда стоять до некоторой степени перед закрытыми дверями в царство статистики "красного террора". Имена и число его жертв мы не узнаем»9.
Заявления партийных лидеров, в том числе и Ленина, о том, что насилие в форме террора навязано большевикам контрреволюционными силами и является временным методом борьбы, были не более чем партийной пропагандой и не соответствовали действительности. Взгляд на террор, репрессии, принуждение как на максимально эффективные средства решения многих политических и даже экономических задач нашел отражение и в сфере законодательства, в частности, при выработке в 1922 г. первых советских кодексов.
Разработкой нового гражданского и уголовного законодательства занимался Наркомат юстиции. Задачи этого комиссариата в условиях новой экономической политики глава советского правительства определял следующим образом: «Усиление репрессии против политических врагов

Соввласти и агентов буржуазии... проведение этой репрессии ревтрибуналами и нарсудами в наиболее быстром и революционно-целесообразном порядке; обязательная постановка ряда образцовых... процессов... воздействие на нарсу- дей и членов ревтрибуналов через партию в смысле улучшения деятельности судов и усиления репрессии..." Ленин указывал наркому юстиции Д.И. Курскому, что долг НКЮ «перетряхнуть нарсуды и научить их карать беспощадно, вплоть до расстрела, и быстро (...) карать не позорно-глупым,              "коммунистически-тупоумным"              штрафом              в
10
100 — 200 миллионов, а расстрелом...» Цитируемое здесь когда-то чрезвычайно секретное письмо Ленина, направленное 20 февраля 1922 г. Курскому в связи с подготовкой первого Гражданского кодекса РСФСР, определяло стратегию правового регулирования новых хозяйственных правоотношений. Ставка в этой стратегии, как видим, делалась исключительно на усиление репрессии, причем репрессии политического толка.
Еще большую непримиримость и беспощадность к политическим противникам Ленин проявил при знакомстве с проектом первого российского уголовного кодекса. В записке Курскому от 15 мая 1922 г. он рекомендовал "расширить применение расстрела" за контрреволюционные посягательства на советскую власть и предложил добавить к шести статьям, предусматривавшим применение высшей меры наказания, еще шесть других. В их числе были статьи об агитации и пропаганде, о самовольном возвращении из-за границы, об ответственности за действия против революционного движения при царском строе и др.11
Через день, 17 мая, Ленин направил наркому юстиции набросок дополнительного параграфа уголовного кодекса. Основную мысль своего дополнения председатель Совнаркома сформулировал следующим образом: "Открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы"12.
Далее Ленин разъяснял: "Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого". В предложенном дополнении говорилось, что "пропаганда, или агитация, или участие в
организации, или содействие организациям", способные объективно оказать помощь международной буржуазии, должны караться "высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу"13.
Нетрудно разглядеть в ленинском дополнении основу бу-
10
дущей печально известной статьи 58 (антисоветская агитация и пропаганда), по которой были осуждены сотни тысяч людей. Активно использовали разработчики статей о контрреволюционных преступлениях и ленинские рекомендации "формулировать как можно шире".
Уголовный кодекс РСФСР вступил в действие 1 июня 1922 г. Это был первый кодифицированный уголовно-правовой акт, содержащий юридические формулировки контрреволюционных преступлений. Глава I "Государственные преступления" открывала Особенную часть УК РСФСР и содержала два раздела: "О контрреволюционных преступлениях" (статьи с 57 по 73) и "О преступлениях против порядка управления" (статьи с 74 по 104). В 57-й статье в пропагандистском духе (автором части формулировки был Ленин) давалось общее определение контрреволюционного преступления, под которым понималось всякое действие, направленное на свержение советской власти. Другие статьи первого раздела описывали признаки 16 конкретных составов контрреволюционных преступлений. Вопреки требованию Ленина, статья об антисоветской пропаганде и агитации (ст. 69) предусматривала расстрел только при чрезвычайных обстоятельствах, в обычных же условиях это преступление каралось лишением свободы на срок не ниже трех лет со строгой изоляцией. Участие в любых контрреволюционных организациях (ст. 60 — 63), в соответствии с требованием Ленина, каралось расстрелом, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы.
Новый УК повышал предел наказания лишением свободы до 10 лет. Ранее, по декрету СНК РСФСР от 21 марта
  1. г., максимальный срок лишения свободы не мог превы-

I- 14
шать 5 лет .
Высшая мера наказания (расстрел) применялась только по делам, находящимся в производстве революционных трибуналов. По новому Уголовно-процессуальному кодексу (УПК РСФСР), вступившему в силу 1 августа
  1. г., все дела о контрреволюционных преступлениях, а также дела о правонарушениях религиозного характера
    (по ст. 119 УК РСФСР), подлежали исключительному ведению революционных трибуналов.

Кодификация уголовного права не устранила применения репрессий в административном порядке. 10 августа 1922 г. ВЦИК постановил: "В целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям... в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к аресту, установить высылку за границу или в определенные местности РСФСР в административном порядке"15. На основании этого документа была осуществлена насильственная высылка за границу и в северные районы страны многих выдающихся российских ученых и деятелей культуры, чьи взгляды и мировоззрение расходились с большевистской идеологией.
В специальной инструкции НКВД от 3 января 1923 г. указывалось: "Административная высылка применяется к лицам, пребывание коих в данной местности (и в пределах РСФСР) представляется по их деятельности, прошлому, связи с преступной средой, с точки зрения охраны революционного порядка, опасным"16. Речь не шла о лицах, совершивших какое-либо преступление, это было наказание без вины. Самовольное возвращение в РСФСР высланного за границу каралось по суду расстрелом. Инструкция предусматривала три вида административной высылки: из данной местности с воспрещением проживания в других определенных пунктах РСФСР, из данной местности в определенный район РСФСР, высылка за границу. В советской карательной практике наиболее часто применялся второй вид высылки, представлявший, по сути, ссылку. За годы советской власти этому виду наказания по суду и в административном порядке подвергались не только отдельные граждане и социальные группы, но и целые народы. По подсчетам российского ученого П.М. Поляна, насильственному переселению в пределах СССР с 1920 по 1952 г. подверглись 6 015 000 человек17. Историк A.B. Суслов придерживается мнения, что до начала войны число жертв депортаций составляло более 3,5 млн человек, а в 1941 — 1948 гг. на спецпоселение было отправлено еще около 3,5 млн человек18.
Законодательство о контрреволюционных преступлениях не оставалось неизменным. Вносимые поправки и дополнения использовали, как правило, расплывчатую терминологию, неопределенные формулировки, расширяли круг лиц, подлежащих юридической ответственности, усиливали санкции. Суть этих законодательных трансформаций хорошо видна на примере изменений и дополнений, которые

ВЦИК внес 10 июля 1923 г. в ст. 57 УК РСФСР. В первоначальной редакции этой статьи говорилось, что контрреволюционным признается действие, направленное на свержение советской власти. В новой редакции речь шла уже о том, что "контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению" советской власти. Такая формулировка существенно расширяла ответственность, а юридически неопределенные термины "подрыв" и "ослабление" позволяли толковать их совершенно произвольно. Кроме того, ст. 51 была дополнена второй частью: "Контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания
іі19 л
пролетарской революции" . Это дополнение позволяло признавать многие хозяйственные и должностные преступления контрреволюционными, хотя совершившие их лица никогда не имели прямых намерений ни свергнуть, ни подорвать, ни ослабить советскую власть.
31 октября 1924 г. ЦИК СССР принял "Основные начала
уголовного законодательства Союза ССР и союзных респуб-
20
лик" , в соответствии с которыми строилось все последующее советское уголовное законодательство вплоть до конца 1958 г. "Основные начала" различали две категории преступлений: "а) направленные против основ советского строя, установленного в Союзе ССР волею рабочих и крестьян, и потому признаваемые наиболее опасными; б) все остальные преступления". За первые преступления в законе определялся предел, ниже которого суд не мог назначить меру наказания, по всем остальным преступлениям в законе определялся лишь высший предел. Вполне понятно, что политические преступления относились к числу первых, в качестве высшей меры наказания за них мог назначаться расстрел.
По поводу целей наказаний в документе говорилось: "Задач возмездия или кары уголовное законодательство Союза ССР и союзных республик себе не ставит. Все меры социальной защиты должны быть целесообразны и не должны иметь целью причинение физического страдания и унижения человеческого достоинства"21. Это положение Закона было не более чем правовой демагогией, но именно на него ссылались в своих жалобах осужденные, когда писали в высшие судебные инстанции о неимоверных физических страданиях и унижениях человеческого достоинства,
которым они целенаправленно подвергались в местах лишения свободы.
С 1 января 1927 г. вводился в действие Уголовный кодекс РСФСР в новой редакции 1926 г. Контрреволюционные преступления, определенные в статьях 581 — 5818, были выделены в отдельную главу. Текст статей претерпел лишь небольшие редакционные изменения. Кроме того, в эту главу перешла из главы "О нарушении правил об отделении церкви от государства" бывшая статья 119 об использовании религиозных предрассудков в целях свержения советской власти,
14
ставшая статьей 58 .
25 февраля 1927 г. ЦИК СССР утвердил для включения в кодексы союзных республик "Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза
ССР опасных преступлениях против порядка управле-
22
ния)" . Первый раздел "О преступлениях контрреволюционных" содержал статьи с 1 по 14. Положение сохраняло с небольшими изменениями общее определение контрреволюционного преступления (ст. 1) и описание его конкретных составов (ст. 2—14). В отдельную статью выделялось оказание помощи международной буржуазии (ст. 4), более широко формулировались статьи о пропаганде и агитации (ст. 10), контрреволюционном саботаже (ст. 14); добавился состав недонесение о контрреволюционном преступлении (ст. 12).
Названное Положение вошло в уголовные кодексы всех союзных республик и действовало с изменениями и дополнениями до конца 1958 г. Этот документ имел основополагающий характер, являлся юридической базой для применения политических репрессий.
В УК РСФСР соответствующие изменения были внесены 6 июня 1927 г. В действие вводилась глава I "Преступления государственные", которая подразделялась на две части: контрреволюционные преступления (ст. 581 —5814) и особо для Союза ССР опасные преступления против порядка уп-
1              13
равления (ст. 59 —59 ). Четырнадцать пунктов ст. 58 соответствовали статьям Положения о преступлениях государственных. В дальнейшем их число не менялось. В уголовных кодексах союзных республик соответствующие статьи имели другую нумерацию, но их содержание и применение везде было одинаковым.
Политический режим 1920-х годов обусловил появление таких неологизмов, которые вряд ли могли бы появиться в демократическом обществе, например: лишенцы,
невозвращенцы и др. Новое слово "лишенцы" стало обозначать людей, лишенных советской властью избирательных прав. Нормативной базой для ограничения политических прав части населения служила сначала Конституция РСФСР 1918 г. (ст. 65), затем Конституция РСФСР 1925 г. (ст. 69). В ноябре 1926 г. ВЦИК утвердил "Инструкцию о выборах городских и сельских Советов и о созыве съездов Советов", которая на основании классовых и социальных признаков существенно расширяла круг лиц, лишенных избирательных прав. В 1927 г. в СССР в сельской местности было 3,6% "лишенцев", в городах — 7,7%, в 1929 г. избирательных прав лишили еще большее число граждан: на селе процент "лишенцев" увеличился до 4,1, в городах — до 8,623. Лишение избирательных прав влекло за собой (особенно в конце 1920-х годов) значительное ухудшение материального положения "лишенцев". Как правило, как только человек оказывался в списках "лишенцев", его увольняли с работы, исключали из профсоюза, могли выселить его семью, повышали налоги, а в 1930-е годы лишали продуктовых карточек, автоматически поражали в правах членов его семьи, исключали детей из школ и вузов. «Вместе с тем, — считает историк М. Салама- това, — большинство "лишенцев" ни по происхождению, ни по социальному положению не принадлежали к "эксплуататорским классам". В принципе, они не были и политическими противниками большевиков (лишь незначительная часть принадлежала к оппозиционным партиям), и, следовательно, в огромном большинстве не могли считаться "врагами" советской власти»24.
Как правило, не считали себя врагами и те, кто, попав за границу по служебным делам, отказался вернуться в СССР. С проблемой "невозвращенцев" социалистическая Родина столкнулась уже в начале 1920-х годов. 11 мая 1922 г. по учреждениям Народного комиссариата иностранных дел был разослан циркуляр за подписью наркома Г.В. Чичерина. В нем говорилось, что ввиду повторяющихся случаев "самовольного ухода" служащих из заграничных органов НКИД и выхода их без разрешения из российского гражданства, разъяснить им, что эти "нарушения лояльности" по отношению к РСФСР вызовут репрессии по отношению к их семьям и ближайшим родственникам, находящимся на территории РСФСР. Содержание этого циркуляра объявлялось служащим под расписку25.
На протяжении всех лет существования СССР руководство страны так и не смогло примириться с мыслью, что кто-
то мог сознательно предпочесть капиталистический строй социалистическому и добровольно покинуть советское государство. "Невозвращенцы" были весьма нежелательным политическим явлением, которое хотя и не носило массового характера, но заметно подрывало репутацию "первого в мире государства рабочих и крестьян". Серьезную озабоченность по этому поводу высказал на XVI съезде ВКП(б) Г.К. Орджоникидзе. Он привел в своем докладе следующие цифры: в 1926 г. торговый аппарат СССР за границей имел 38 невозвращенцев, в 1927 г. - 26, в 1928 г. - 32, в 1929 г. - 65, в течение первого полугодия 1930 г. из-за границы не вернулись 43 человека26. Это позволило Орджоникидзе охарактеризовать торговый заграничный аппарат как "один из худших".
Кроме всего прочего, бегство граждан СССР за границу обесценивало главную меру социальной защиты, предусмотренную Основными началами уголовного законодательства, — "объявление врагом трудящихся с лишением гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда" (расстрел считался лишь временно высшей мерой социальной защиты).
Пресечь политически вредное явление советская власть пыталась, как всегда, с помощью репрессий. 21 ноября 1929 г. Президиум ЦИК СССР принял постановление, которое предписывало рассматривать отказ гражданина СССР вернуться в пределы СССР "как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену". Лица, отказавшиеся вернуться в Союз ССР, объявлялись вне закона. Это влекло за собой конфискацию имущества осужденного и расстрел через 24 часа после удостоверения его личности. Имена объявленных вне закона "невозвращенцев" подлежали сообщению всем органам советской власти и органам ГПУ. Закону придавалась обратная сила, т.е. он распространялся и на тех лиц, которые совершили указанное деяние до принятия названного закона27. Так в реестре государственных преступлений появился новый состав контрреволюционного преступления, подсудного Верховному суду СССР.
Чаще всего за границей оставались сотрудники дипломатических служб и торговых представительств, крупные хозяйственные работники, агенты ОГПУ—НКВД, сотрудники аппарата ЦК ВКП(б), реже — ученые. Главной причиной, заставлявшей людей покидать Родину, было нежелание жить в атмосфере постоянной слежки, доносительства, угрозы аре-
ста, день ото дня усиливавшейся сталинской диктатуры. В число "невозвращенцев" едва не попал нарком Г.В. Чичерин, более полутора лет лечившийся на курортах Германии. Чичерин, будучи несогласным с курсом сталинского руководства, всячески затягивал свое возвращение в СССР, решив, по-видимому, остаться в эмиграции. Но жесткий нажим Сталина и угроза репрессий на основании нового Закона заставили больного наркома 6 января 1930 г. вернуться в Москву28.
Политическая травля научно-технической интеллигенции, массовые аресты специалистов ("вредителей") в конце 1920-х годов не прибавляли оптимизма русской интеллигенции, добросовестно трудившейся на благо Отечества. В 1930 г. в политической эмиграции остался выдающийся ученый-химик, руководитель ряда советских научно-технических учреждений, лауреат премии им. В.И. Ленина за 1927 г., академик В.Н. Ипатьев. Проанализировав свои перспективы в СССР (он был, кроме всего прочего, генерал-лейтенантом царской армии), Ипатьев решил не искушать судьбу и продолжить свою научную работу в США. Угрозы со стороны советского руководства не возымели должного действия. Ученый не вернулся на Родину, это спасло ему жизнь и позволило впоследствии сделать ряд научных открытий мирового уровня.
В том же, 1930 г., не вернулся из поездки во Францию организатор отечественной химико-фармацевтической промышленности, выдающийся ученый-химик, первый лауреат Ленинской премии (1926 г.) А.Е. Чичибабин, избранный в 1929 г. действительным членом Академии наук СССР. Тогда же политическим эмигрантом стал Н.В. Вольский (Н. Валентинов), многолетний сотрудник ВСНХ, пришедший на работу в главный хозяйственный орган страны по приглашению В.И. Ленина. В числе "невозвращенцев" оказались многие замечательные российские граждане, которые любили свой народ, свою Родину, но не смогли примириться с политическим режимом правящей коммунистической партии.
Законодательная база советской репрессивной политики включала и такие нормативные акты, которые современные юристы склонны относить скорее к общеуголовным актам, нежели к политическим. В наши дни этот вопрос имеет особое значение, так как тесно связан с вопросом о реабилитации. По современному российскому законодательству, в частности, не признаются подвергшимися политическим репрессиям, а значит, не подлежат "автоматической" реабили-
тации лица, осужденные по закону от 7 августа 1932 г. (их заявления о реабилитации могут быть рассмотрены индивидуально в судебном порядке). Между тем и принятие и исполнение этого нормативного акта диктовались не столько уголовно-правовой ситуацией, сколько политической конъюнктурой. Это была юридическая форма политического насилия, которое по традиции определялось как борьба с "антисоветскими элементами", с "бывшими людьми", с "остатками умирающих классов" и т.д. Большевистское руководство игнорировало тот факт, что большинство населения к концу пятилетки находилось в условиях, близких к тем, которые в юриспруденции именуются "состоянием крайней необходимости". Покушаясь на чужую собственность (своей-то ни у кого не осталось), граждане инстинктивно пытались устранить опасность, угрожающую их существованию, за что и подвергались уголовному преследованию.
Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. "Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности"29 было первым в ряду аналогичных актов, которые неоднократно принимались в последующие годы.
Инициатором принятия закона, устанавливавшего за расхищение социалистической собственности "драконовские социалистические меры" ответственности, был лично И.В. Сталин. Он не только идеологически обосновал необходимость издания такого закона, но и досконально разработал его содержание и структуру. Три пункта нового закона устанавливали меры судебной репрессии по делам о хищениях грузов на транспорте, о расхищении колхозного и кооперативного имущества и по делам "об охране колхозов и колхозников от насилий и угроз со стороны кулацких и других противообщественных элементов". Закон предписывал рассматривать людей, покушающихся на общественную собственность, как врагов народа и применять к ним в качестве меры судебной репрессии "расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже десяти лет с конфискацией всего имущества". Всякое сопротивление насильственному объединению в колхозы приравнивалось к государственным преступлениям и каралось лишением свободы от пяти до десяти лет с заключением в концентрационный лагерь. Суровость репрессивных мер усугублялась запрещением применять амнистию к лицам, осужденным на
основании данного закона. Это запрещение было отменено только 8 сентября 1953 г.
Сталин всячески подчеркивал политический характер "закона о расхитителях", прозванного в народе "законом о пяти колосках", называл его "основой революционной законности в настоящий момент". Именно он объявил воровство и хищения общественной собственности "контрреволюционными безобразиями". Подготавливая одну из жесточайших репрессивных акций против своего народа и, прежде всего, крестьянства, Сталин предпочел опереться на официальный законодательный акт, а не действовать привычными методами внесудебной расправы. Свое мнение по этому поводу И.В. Сталин изложил в письме Л.М. Кагановичу от 26 июля 1932 г. «Я думаю, — писал он, — нужно действовать на основании закона ("мужик любит законность"), а не на базе лишь практики ОГПУ, при этом, понятно, что роль ОГПУ здесь не только не будет умалена, а — наоборот — будет усилена и "облагорожена" ("на законном основании", а не "по произволу" будут орудовать органы ОГПУ)»30. Такое внимание Сталина к формальной стороне вопроса объяснялось достаточно просто: всего месяц назад, 25 июня 1932 г., ЦИК и СНК СССР приняли в связи с десятилетием организации прокуратуры постановление "О революционной законности". Дабы не входить в противоречие с самим собой, потребовалось дать репрессивным органам "легальное прикрытие" в форме закона. В дальнейшем Сталин не раз выступал поборником законности. Эту "причуду" диктатора исследователь советской юстиции П. Соломон объяснял так: "Закон мог не только служить тому, чтобы сделать террор менее заметным, но и служил инструментом политики Сталина. Далеко не каждая проблема должна была разрешаться с помощью грубой силы"31.
Выступая с "законодательными инициативами", Сталин всегда указывал, какие карательные меры следует применять в том или ином случае. Например, он рекомендовал летом 1932 г. своему фактическому заместителю по партии Л.М. Кагановичу и председателю СНК СССР В.М. Молотову "взять под строгое наблюдение деревню и всех активных проповедников против нового колхозного строя, активных проповедников идеи выхода из колхозов — изымать и направлять в концлагерь (индивидуально)". В другом случае Сталин указывал: "Что касается борьбы со спекулянтами и перекупщиками как на базарах и рынках, так и на селе, то здесь нужен специальный закон (и здесь лучше будет орудо-
вать в порядке закона), который, ссылаясь на предыдущий закон о колхозной торговле, где говорится об искоренении перекупщиков и спекулянтов, предпишет органам ОГПУ высылать спекулянтов и перекупщиков в концлагерь сроком на 5 —8 лет без права применения амнистии"32.
Юридическая сторона любого законодательного акта мало интересовала Сталина. Его не смущал, например, тот факт, что термин "концлагерь" был давно исключен из советского уголовного права и заменен термином "исправительно-трудовой лагерь". В законе для Сталина был важен, прежде всего, политический смысл, которым (а не буквой закона) и должны были руководствоваться исполнители. В своем письме Кагановичу от 11 августа 1932 г. Сталин писал по поводу закона от 7 августа 1932 г.: "Декрет об охране общественной собственности, конечно, хорош и он скоро возымеет свое действие. Также хорош и своевременен декрет против спекулянтов (он скоро должен быть издан[5]). Но всего этого мало. Нужно еще дать специально письмо-директиву от ЦК к партийным и судебно-карательным организациям о смысле этих декретов и способах проведения их в жизнь. Это совершенно необходимо"33.
Такое сопровождение всех государственных законодательных актов партийными и ведомственными директивами, инструкциями и разъяснениями было чрезвычайно характерно для советской правовой системы, именно это и отличало "социалистическую законность" от законности как таковой. Обращаясь к XVI съезду ВКП(б) Н.В. Крыленко, в тот период прокурор РСФСР, говорил: "Съезд должен указать, что революционная законность есть тот метод единообразного проведения указанных партией директив, который партия требует обязательно проводить от всех своих организаций по всей периферии снизу доверху"34. Предполагалось, что, реализовав свою волю в законе, партия не будет вмешиваться в судебный процесс и предрешать исход конкретных судебных дел. На практике все складывалось иначе. "Получилось, — сетовал в 1930 г. Крыленко, — что наш судебный аппарат на местах превратился кое-где в придаток административного механизма... Когда я был в Сибири, когда ездил
по тюрьмам в порядке исправления перегибов, я спрашивал судей: зачем ты здесь вынес решение, которое не имеет отражения в обстоятельствах дела? Мне отвечали: я имел такое указание, такая была директива"35.
Повсеместное вмешательство партийного руководства всех уровней в судебную практику, определявшееся самим характером советского государства, дополнялось активным вторжением в судебную сферу различных ведомств. Выступавший на заседании правительственной комиссии в 1948 г. председатель Верховного суда СССР И.Т. Голяков отмечал: "Установилась порочная практика сопровождения инструкциями и разъяснениями почти каждого закона, и вместо подчинения закону судья стремится в точности соблюдать ведомственные распоряжения, подменяющие закон. Широкая практика руководства правосудием с помощью подобного администрирования подрывает авторитет и достоинство судей... Это ведет к тому, что судья воспитывается не на уважении к закону, а в спасительном страхе перед приказами"36.
Трудности советской правовой системы были сопряжены с другой важной проблемой — профессиональной и общей неграмотностью судейского корпуса. Возражая И.Т. Голяко- ву, министр Государственного контроля СССР Л.З. Мехлис заметил: "У нас есть люди не маленькие по служебной лестнице, и то они не ответят вам, что же такое закон, что же такое постановление и что такое приказ. Судьи же без образования, тем более их здесь жмут, бьют за эти приказы, они, конечно, и считают, что такой приказ и есть на-
37
чальство" .
Советское государство никогда не было правовым государством. С конца 1920-х годов само это понятие стало подвергаться резкой критике и осуждению. Директивную ясность в понимание данного вопроса внес Л.М. Каганович, выступивший 4 ноября 1929 г. с торжественным докладом перед сотрудниками Института советского строительства и права. «Мы отвергаем понятие правового государства, — заявил шеф-куратор Института. — Если человек, претендующий на звание марксиста, говорит всерьез о правовом государстве и тем более применяет понятие "правового государства" к Советскому государству, то это значит, что он идет на поводу у буржуазных юристов, это значит, что он отходит от марксистско-ленинского учения о государстве»38. Советские ученые-правоведы крайне редко участвовали в выработке репрессивного законодательства. Это была "привилегия партии", ее высшего руководства.

К появлению в уголовном законодательстве новых составов государственных преступлений могли привести не только политические изменения в стране, но и смена мировоззренческих ориентиров в партийных верхах. Реанимация таких понятий, как Родина и патриотизм, формирование нового общественного "исторического сознания"[6]*, в котором Россия представала как великая и мощная в военном отношении держава, привело к появлению нового состава преступления — измена Родине. 8 июня 1934 г. ЦИК СССР дополнил Положение о преступлениях государственных статьями об измене Родине39. Под "изменой Родине" понимались действия, совершенные гражданами СССР в ущерб его военной мощи, государственной независимости или неприкосновенности территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу. Названная статья предусматривала в качестве меры наказания расстрел с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — 10 лет лишения свободы. Юридически неопределенная частица "как-то" указывала на то, что этот перечень не был исчерпывающим. Последующая репрессивная практика карательных органов дала немало примеров расширительного толкования этой статьи.
В случае побега за границу военнослужащего совершеннолетние члены его семьи, знавшие о готовящейся измене, карались лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи перебежчика, ничего не знавшие о готовящейся или совершенной измене, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет, т.е. уголовной ответственности подвергались лица, не виновные абсолютно ни в каких противоправных действиях. Строго каралось недонесение о готовящейся измене. Дополнительные статьи вошли в УК РСФСР под номерами 581А, 581Б, 581В, 581Г.
В 1934 г. значительные изменения были внесены и в уголовно-процессуальное законодательство. В ближайшие сутки после убийства 1 декабря члена Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦИК СССР, первого секретаря Ленинградской партийной организации С.М. Кирова через Президиум ЦИК

СССР путем опроса его членов были проведены два нормативных акта. Первый документ — постановление "О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов" — предписывал: следственным властям — вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком, судебным органам — не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению; органам НКВД — приводить в исполнение приговоры о расстреле немедленно по вынесении судебных приговоров.
Второй документ гласил: "Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти: 1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней. 2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде[7]*. 3. Дела слушать без участия сторон. 4. Кассационного обжалования, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать. 5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора"40. Автором текста нового закона был лично Г.Г. Ягода, редактором — И.В. Сталин. Этот документ демонстрировал полное попрание самых элементарных принципов советского судопроизводства, уголовный процесс принимал откровенно инквизиционный характер.
8 декабря 1934 г. Прокурор Союза ССР И.А. Акулов и Председатель Верховного суда СССР А.Н. Винокуров подписали директиву, в которой давался перечень должностных лиц, покушение на жизнь и здоровье которых необходимо было квалифицировать как террористический акт (по ст. 588 и 5811 УК РСФСР). Эта директива грубо нарушала основные принципы уголовного законодательства еще и тем, что она придавала обратную силу закону от 1 декабря 1934 г.[8]'
Следует иметь в виду, что под террористическим актом советская юриспруденция понимала не только "покушение на жизнь и здоровье". В соответствии со специальной директивой НКЮ СССР от 15 апреля 1938 г. полагалось квалифицировать как террор и такие дела, в которых содержались
"одобрения террористических актов, а также высказывания террористических намерений в отношении руководителей Партии и советского Правительства"42. Эта директива открывала широчайший простор судейскому произволу.
Сходными по своим трагическим последствиям были также изменения, внесенные в республиканские УПК на основании Постановления ЦИК СССР от 14 сентября 1937 г. Новый закон устанавливал: по контрреволюционным делам о вредительстве (ст. 587) и диверсиях (ст. 58s) обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дел в суде, кассационного обжалования по этим делам не допускать, приговоры о расстреле приводить в исполнение немедленно по отклонении ходатайств осужденных о помиловании43. Ввиду того что обвинения во вредительстве и диверсиях относились к числу "ходовых", новые процессуальные нормы активно использовались в годы массовых репрессий.
Противоправные акты от 1 декабря 1934 г. и 14 сентября 1937 г., служившие нормативной базой террора, были отменены Указом Президиума Верховного Совета СССР только 19 апреля 1956 г. Устанавливалось, что органы следствия и суда должны руководствоваться процессуальными нормами УПК союзных республик.
Ужесточение карательной политики выразилось также в резком удлинении сроков лишения свободы. 2 октября 1937 г. ЦИК установил предельный срок лишения свободы в 25 лет44. Такая мера уголовного наказания применялась в отношении лиц, осужденных за шпионаж, вредительство, диверсии. Впоследствии к этим статьям прибавился ряд других. Длительные сроки лишения свободы стали применяться наиболее активно после отмены смертной казни 26 мая 1947 г., когда расстрел был заменен заключением в исправительно-трудовых лагерях сроком на 25 лет. На 1 января 1939 г. в лагерях НКВД содержалось 3663 человека, осужденных на срок более 10 лет, а на 1 января 1953 г. срок 15 лет и
45
выше имели 343 960 заключенных . Смертная казнь за политические преступления была восстановлена 12 января 1950 г. Президиум Верховного Совета СССР разрешил ее применение в отношении "изменников Родины, шпионов и подрывников-диверсантов"46. За 1950 г. — первую половину 1953 г. по политическим обвинениям казнили (по официальным сведениям) 3894 человека47.
Как известно, за годы советской власти огромное число людей было подвергнуто политическим репрессиям на осно-
вании объективного вменения, т.е. к уголовной ответственности привлекались лица без установления их вины. Наиболее широкое распространение объективное вменение получило при репрессировании членов семей лиц, обвинявшихся в измене Родине и других контрреволюционных преступлениях. Начало этой порочной практике положило уже упоминавшееся постановление ЦИК от 8 июня 1934 г. В дальнейшем репрессии в отношении членов семей осуществлялись на основании секретных партийных постановлений, приказов НКВД, ведомственных инструкций и разъяснений.
15 августа 1937 г. Н.И. Ежов, основываясь на постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 июля 1937 г., которое, в свою очередь, было инициировано предложением НКВД, издал оперативный приказ, которым обязывал местные органы НКВД арестовать и осудить через Особое совещание на срок не менее 5 — 8 лет лишения свободы всех жен "изменников Родины, членов правотроцкистских шпионско-дивер- сионных организаций", осужденных после 1 августа 1936 г., а также их "социально опасных и способных к антисоветским действиям" детей старше 15 лет48. Аресту подлежали жены, состоявшие как в юридическом, так и фактическом браке с осужденным в момент его ареста, а также разведенные, "знавшие о контрреволюционной деятельности осужденного". Не подлежали аресту лишь жены, разоблачившие своих мужей. Осужденные женщины, как правило, ничего не знавшие о судьбе своих арестованных мужей, стали быстро догадываться: если жена получала 5 лет, значит муж жив, если 8 — расстрелян.
Впоследствии действие этого приказа было распространено на членов семей "харбинцев". Так называли советских граждан, ранее работавших на Китайско-Восточной железной дороге и возвратившихся в СССР после ее продажи. Несколько десятков тысяч человек были подвергнуты репрессиям в соответствии с приказом НКВД от 20 сентября 1937 г., в котором говорилось, что "харбинцы в подавляющем большинстве являются агентурой японской разведки" и подлежат осуждению в срок до 25 декабря 1937 г.49
Репрессии в отношении "жен изменников Родины" несколько ослабли после приказа НКВД от 17 октября 1938 г. Отменялся порядок, по которому жены врагов народа арестовывались независимо ни от чего одновременно с мужьями. Теперь репрессиям подвергались лишь те жены, которые были в курсе деятельности своих мужей и в отношении которых органы НКВД располагали материалами "об их
антисоветских настроениях и высказываниях", а также те, кого можно было причислить к "политически сомнительным
50
и социально опасным элементам" .
Советская власть всегда рассматривала семью как свою заложницу. Такой взгляд на "ячейку общества" получил особенно широкое распространение в годы войны. Секретное постановление ГКО от 24 июня 1942 г. устанавливало порядок, по которому репрессиям подвергались семьи лиц, осуж-

денных к высшей мере наказания по статье 58 . Членами семьи считались отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с осужденным или находились на его иждивении. Впоследствии на основании этого постановления был издан ряд директив, значительно расширявших круг лиц, чьи семьи подлежали репрессиям на основании объективного вменения. В послевоенный период объектом политических репрессий стали семьи украинских и прибалтийских националистов, боровшихся в подполье против коммунистического режима. Так, например, только в ходе одной операции, проводившейся войсками МГБ в западных областях Украины, 21—22 октября 1947 г. было выселено 77 806 человек, или 26 644 семьи ранее осужденных и убитых участников национального сопротивления, а также тех, кто находился на нелегальном положении51.
В разгар войны в нашей стране появились официальные каторжане. 19 апреля 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ "О мерах наказания изменникам Родины и предателям и о введении для этих лиц, как меры наказания, каторжных работ". 31 июля 1943 г. Верховный суд СССР получил право применять в отношении осужденных, приговоренных к смертной казне за измену Родине, ссылку в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Учитывая военную обстановку, было бы справедливо предположить, что этой мере наказания подвергались действительные преступники, в том числе каратели, участвовавшие в зверствах оккупантов. Но анализ состава заключенных ГУЛАГа показывает, что это не совсем так. В начале 1951 г. среди почти 584 тыс. заключенных, осужденных на основании статей о контрреволюционных преступлениях, около 339 тыс. были
1А 1 Б
осуждены по статьям 58 , т.е. за измену Родине. Из этого числа только около 52 тыс. человек попали в лагеря за действительное участие в зверствах оккупантов, а также за все виды службы в карательных органах52. Основная масса "изменников" по-прежнему состояла из участников антисоветских, церковных, профашистских и иных подобных
организаций, из националистов, "террористов" и других граждан, впоследствии реабилитированных за отсутствием в их действиях состава преступления.
После войны каторжные работы как мера наказания стали применяться к лицам, осужденным на основании Указа ПВС СССР от 26 ноября 1948 г. "Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны". Без каких-либо преамбул Указ деловито разъяснял: "В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.
За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ"53.
Указ объявлялся выселенцам под расписку. На территории Якутской АССР и Красноярского края было организовано несколько особорежимных поселений для расселения склонных к побегу выселенцев. Побег в данном случае нельзя понимать буквально. Это могла быть простая самовольная, т.е. незарегистрированная, отлучка, например, к родственнику в соседний район, к другу в ближайший поселок и т.п. Всего в этот период на учете в 2123 спецкомендатурах состояло более 2,5 млн человек, из них почти 70% составляли женщины и дети. Подавляющее большинство (82%) репрессированных считались выселенными навечно.
Дела в отношении побегов выселенцев подлежали рассмотрению в Особом совещании при МВД СССР. В течение года по новому указу к каторжным работам приговорили около 10 тыс. человек. В последующие годы его действие было распространено также на некоторые другие категории лиц, направленных в административном порядке в ссылку на поселение. Этот жестокий и бесчеловечный закон сталинской эпохи, изданный почти одновременно с Всеобщей декларацией прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.), был отменен 13 июля 1954 г. Он не только грубейшим образом нарушал права человека
(об их существовании советские граждане в тот период и не подозревали), но и находился в прямом противоречии с существовавшим законодательством: ст. 82 УК РСФСР предусматривала за побег из мест заключения, ссылки и высылки наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет.
В прямом противоречии с духом и буквой закона находился и другой нормативный акт — Указ ПВС СССР от 21 февраля 1948 г. "О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР". К особо опасным государственным преступникам указ относил: "шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций и групп и лиц, представляющих опасность по своим связям и вражеской деятельности"54. Названные категории заключенных после отбытия срока наказания в лагерях и тюрьмах направлялись по нарядам органов МГБ в бессрочную ссылку на поселение.
В исполнение этого указа осенью 1948 г. на основании секретной директивы МГБ и Генерального прокурора начались повторные аресты тех, кто успел выйти на волю после окончания войны. Всем "повторникам" обвинение предъявлялось по тем же статьям УК, по которым они уже отбыли наказание. Следствие по этим делам проводилось упрощенно, без проверки прежних доказательств. Основным документом, на основании которого Особое совещание МГБ выносило решение о направлении бывших заключенных в бессрочную ссылку, служили справки по архивно-следственным делам о прошлой антисоветской деятельности этих лиц. Всего в течение 1948— 1953 гг. по нарядам органов МГБ и на основании решений Особого совещания МГБ на бессрочное
55
поселение было сослано 58 218 человек .
Этот указ и практика его реализации грубо нарушали существующее законодательство, противоречили основным принципам уголовного права. Во-первых, повторному наказанию подвергались люди, не совершившие никакого конкретного преступления. Во-вторых, в советском законодательстве все виды уголовного наказания имели определенный срок, т.е. неопределенного наказания в виде бессрочной ссылки или пожизненного заключения быть не могло. Ссылка в качестве дополнительного наказания могла применяться на срок не выше 5 лет. В-третьих, советские законы не допускали повторного наказания за одно и то же престу-
пление. Несмотря на то что обо всех этих нарушениях законности "вспомнили" сразу после смерти Сталина, отменили названный указ только 10 марта 1956 г.
Начавшийся после смерти Сталина процесс "восстановления социалистической законности" сопровождался отменой большинства указов и постановлений 1930—1940 гг., служивших нормативной базой политических репрессий. С мартовской амнистии 1953 г. начался постепенный, затем более интенсивный, хотя и не всегда последовательный процесс освобождения политических заключенных. 17 сентября 1955 г. Президиум ВС СССР издал Указ "Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941 — 1945 гг." Уникальная особенность этого указа заключалась в том, что амнистии (в первый и последний раз за все годы осуществления в СССР политических репрессий) подлежали лица, осужденные по статьям 581, 583, 584, 586, 5810, 5812. Под амнистию попадали, конечно, не все политзаключенные, имевшие эти статьи, а только те, которые "по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами"56. Всего по этому указу было освобождено 59 610 человек57.
Впервые за многие годы советское руководство попыталось отказаться от одного из важнейших рычагов управления обществом — от уголовно-правового принуждения. В 1953— 1956 гг. были приняты законодательные акты об отмене уголовной ответственности за невыработку колхозниками обязательного минимума трудодней, за уклонение от мобилизации на сельскохозяйственные работы, за самовольный проезд в товарных поездах, за прогул и за самовольный уход с предприятий и из учреждений, а также некоторые другие аналогичного содержания. Смягчалась или заменялась мерами административного и дисциплинарного порядка уголовная ответственность за некоторые должностные, хозяйственные, бытовые и другие преступления.
Однако тенденция к сужению сферы уголовно-правового принуждения не получила должного развития. Пытаясь с помощью уголовного наказания решить назревшие экономические проблемы, советская власть устанавливала уголовную ответственность за невыполнение планов и заданий по поставкам продукции (1958 г.), за приписки и искажения отчетности о выполнении планов (1961 г.), за преступно-небрежное использование или хранение сельскохозяйственной техники (1962 г.) и за многое другое.

Значительные изменения в уголовном законодательстве вообще, и в нормативной базе политических репрессий в частности, произошли 25 декабря 1958 г., когда были утверждены Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, приняты законы "Об уголовной ответственности за государственные преступления", "Об отмене лишения избирательных прав по суду", "Об уголовной ответственности за воинские преступления".
Новые Основы уголовного законодательства содержали ряд статей и положений, призванных гарантировать страну от массовых нарушений законности, характерных для сталинского периода правления. Устанавливалось, в частности, что "уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления" (ст. 3). Тем самым запрещалось применение объективного вменения, исключалась уголовная ответственность по таким основаниям, как "социально-опасный элемент", "социально- опасный по антисоветским связям", "социально-опасный по своей прошлой деятельности" и др. В этой же статье говорилось, что "уголовное наказание применяется только по приговору суда". Этим предусматривалась недопустимость внесудебных репрессий. В ст. 6 оговаривалось действие закона во времени, в частности, указывалось, что "закон, устанавливающий наказуемость деяния или усиливающий наказание, обратной силы не имеет".
В новом законодательстве отсутствовали такие виды наказаний, как объявление врагом трудящихся и изгнание из пределов СССР навсегда, лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях СССР, поражение прав и др. Предельный срок лишения свободы устанавливался в 15 лет (только за особо тяжкие преступления, к которым закон относил, в частности, "особо опасные государственные преступления").
Делая шаг вперед, советские законодательные органы тут же делали два шага назад. В нарушение ст. 6 Основ уголовного законодательства, устанавливавшей, что закон, смягчающий наказание, имеет обратную силу, т.е. распространяется на деяние, совершенное до его издания, Верховный Совет постановил не распространять действие статей, смягчающих уголовное наказание, на лиц, осужденных ранее за особо опасные государственные преступления и ряд других деяний. На практике это означало, что многие политзаключенные, получившие 25 лет лагерей по сталинским указам, продолжали отбывать гигантские сроки заключения
и тогда, когда юридически таких сроков лишения свободы уже не существовало, а сами указы были отменены. На 1 января 1960 г. срок более 15 лет имели 68 760 человек (11,8% от общей численности заключенных). За особо опасные государственные преступления в этот же период отбывали наказание 9596 заключенных58.
В законодательстве о политических преступлениях также произошли важные изменения. Исчезло понятие "контрреволюционные преступления", сократилось количество составов государственных преступлений, за некоторые из них смягчалась ответственность. Закон "Об уголовной ответственности за государственные преступления" составил первую главу Особенной части нового Уголовного кодекса РСФСР, введенного в действие с 1 января 1961 г. Произошедшие перемены не означали, что правящий режим отказался от политических репрессий, но преследования по политическим мотивам уже никогда не носили массового характера.
Современное российское законодательство однозначно характеризует политику массовых репрессий как "произвол и беззаконие". Это, конечно, не означает, что репрессивная деятельность карательных органов осуществлялась по личному усмотрению исполнителей и никак не регламентировалась законодательством. Произвол и беззаконие проявлялись, во-первых, в том, что нормативные акты, служившие основанием для политических репрессий, грубо нарушали не только нормы и принципы международного права, но и расходились с юридическими нормами советской правовой системы. Во-вторых, эти противоправные по своей сути нормативные акты систематически и грубо нарушались конкретными исполнителями. Действовавшее в СССР законодательство, сохранявшее в определенной мере видимость законности, недопустимым образом корректировалось в сторону ужесточения репрессий секретными приказами и ведомственными инструкциями, негласными распоряжениями "директивных органов", устными указаниями партийного руководства. Все эти "юридические новеллы", а именно они в первую очередь регулировали деятельность карательных органов, не имели ничего общего с принципами правосудия, попирали элементарные нормы судопроизводства.
1 Закон РФ "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 г. // Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 44. Ст. 1428.

  1. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 174.
  2. Троцкий Л. Терроризм и коммунизм. Пг., 1920. С. 23.
  3. См., например, письмо В.И. Ленина А.Г. Шляпникову от 12 декабря 1918 г. // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 219.
  4. СУ РСФСР. 1918. № 65. С. 710.
  5. См.: ГУЛАГ: Главное управление лагерей. 1918-1960. М., 2000. С. 14-15.
  6. ГАРФ. Ф. Р-393. Оп. 4. Д. 55. Л. 4.
  7. Население России в XX веке: в 3 т. М., 2000. Т. 1. С. 98; Литвин АЛ. Красный и белый террор в России. 1917 — 1922 // Отечеств, история. 1993. №6. С. 55.
  8. Мелъгунов СП Красный террор в России. 1918-1923. М, 1990. С. 44, 86.

10Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 396-400.
    1. См.: Там же. Т. 45. С. 189.
    2. Там же. С. 190.
    3. Там же. С. 190-191.
    4. СУ РСФСР. 1921. № 22. Ст. 138.
    5. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917-1952. М., 1953. С. 147.
    6. Там же. С. 155-156.
    7. См.: Полян П.М. Не по своей воле... История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 239.
    8. См.: Суслов А.Б. Спецконтингент в Пермском крае в конце 20-х — начале 50-х гг. XX в.: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2004. С. 24-25.
    9. Сборник документов по истории уголовного законодательства... С. 161.
    10. СЗ СССР. 1924. № 24. Ст. 205.
    11. Сборник документов по истории уголовного законодательства... С. 200.
    12. СЗ СССР. 1927. № 12. Ст. 123.
    13. См.: Гимпельсон Е.Г. НЭП и советская политическая система. 20-е годы. М., 2000. С. 314.
    14. Саламатова М. Лишенные избирательных прав в Новосибирске в 1927— 1936 гг. // Корни травы: сб. статей молодых историков. М., 1996. С. 21.
    15. См.: Шишкин В.А. Власть. Политика. Экономика. Послереволюционная Россия (1917-1928 гг.). СПб., 1997. С. 257.
    16. См.: XVI съезд ВКП(б): стеногр. отчет. М; Л., 1930. С. 315.
    17. Сборник документов по истории уголовного законодательства... С. 250.
    18. См.: Шишкин В.А. Указ. соч. С. 320-321.
    19. СЗ СССР. 1932. № 62. Ст. 360.
    20. Сталин и Каганович. Переписка. 1931 - 1936 гг. М, 2001. С. 246.
    21. Соломон П. Советская юстиция при Сталине / пер. с англ. М., 1998. С. 152.
    22. Сталин и Каганович. Переписка... С. 235, 246.
    23. Там же. С. 273.
    24. XVI съезд ВКП(б)... С. 353.
    25. Там же. С. 352-353.
    26. ГАРФ. Ф. 9492. Оп. 1а. Д. 543. Л. 190-191.
    27. Там же. Л. 191.
    28. Советское государство и революция права. 1930. № 1. С. 9.
    29. СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 255.
    30. ГУЛАГ: Главное управление лагерей... С. 95.
    31. См.: Звягинцев А.Г., Орлов Ю.Г. Распятые революцией: российские прокуроры. XX век. 1922 - 1936 гг. М., 1998. С. 245.
    32. Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 36.
    33. История законодательства СССР и РСФСР по уголовному процессу и организации суда и прокуратуры. 1917 — 1954 гг.: сб. док. М., 1955. С. 559, 574.
    34. СЗ СССР. 1937. № 66. Ст. 297.
    35. ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1.Д. 1140. Л. 191; ф. 9492. Оп. 5. Д. 190. Л. 4.
    36. Ведомости Верховного Совета СССР. 1950. № 3.
    37. ГУЛАГ: Главное управление лагерей... С. 434.
    38. Там же. С. 106-110.
    39. Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: в 3 т. М., 2000. Т. 1: март 1953 — февраль 1956. С. 321.
    40. ГУЛАГ: Главное управление лагерей... С. 112 — 113.
    41. См.: Записка Л.М. Кагановича, Н.С. Хрущёва и B.C. Абакумова И.В. Сталину о борьбе с подпольным движением в западных областях Украины от 28 октября 1947 г. // Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953. М., 2002. С. 248.
    42. ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 387. Л. 136-137, 139-140.
    43. Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях... С. 124.
    44. Там же. С. 118.
    45. Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 44.
    46. Ведомости Верховного Совета СССР. 1955. № 17. Ст. 345.
    47. ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 323. Л. 12.
    48. ГУЛАГ: Главное управление лагерей... С. 443 — 444.

<< | >>
Источник: Иванова Г. М.. История ГУЛАГа, 1918 — 1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты / Г.М. Иванова; Ин-т рос. истории РАН. - М: Наука,2006. - 438 с.. 2006
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме Глава вторая НОРМАТИВНАЯ БАЗА ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ:

  1. Нормативно-правовая база:
  2. 3.1 НОРМАТИВНО-ПРАВОВАЯ БАЗА ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ РЕСУРСАМИ РАЗВИТИЯ РЕГИОНА
  3. Сталинский тоталитаризм: политические процессы и репрессии
  4. Ужесточение политических и идеологических мер Новая волна репрессий
  5. Имамы Урала в условиях политических репрессий (1920-1930-е гг.) [587] Старостин А. Н.
  6. § 1. Формирование нормативной основы функционирования системы судов общей юрисдикции в 1718-1723 гг. Нормативное закрепление отделения судебных органов от административных
  7. Глава 4. Машина репрессий
  8. Глава седьмая ПОСЛЕВОЕННЫЕ РЕПРЕССИИ И ГУЛАГ
  9. Глава 7 О.С. Грязнова Оценки прошлого, политическая символика и российская политическая культура
  10. БАЗА (ЛАГЕРЬ) НВФ
  11. РЕПРЕССИИ ПРОТИВ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
  12. База данных по воздуху
  13. База данных по водным объектам