<<
>>

Отношение Ноганны-Ъ^изаветы к дочери


Весьма примечательно отношение Иоганны-Елизаветы к дочери. Иногда кажется, что она не совсем понимала, что она только мать будущей императрицы, что она появилась в России лишь благодаря дочери. Это было продолжение той линии, которую Екатерина II характеризовала в своих Записках как пренебрежение — «мать не обращала на меня большого внимания» (29).
Отчасти это было связано с рождением в 1742 году ее сестры — Елизаветы, умершей через три или четыре года (232). Иоганна-Елизавета просто не понимала своего места в разворачивавшемся историческом действии. Не исключено, что сохраненные Екатериной на страницах своих Записок воспоминания о поведении матери отражают затаенную обиду, но вероятнее, что императрица даже смягчает краски и выражения.
Особенно наглядно это отношение выразилось во время болезни Софии-Фредерики после приезда ее в Москву. «На десятый день нашего приезда в Москву, — пишет Екатерина II во втором варианте Записок, — мы должны были пойти обедать к великому князю. Я оделась и, когда уже была готова, со мной сделался сильный озноб; я сказала об этом матери, которая совсем не любила нежностей; сначала она подумала, что это ничего; но озноб так усилился, что она первая посоветовала мне пойти лечь» (41; курсив наш. — О. И.). Совершенно очевидно, что в этой фразе содержится как известное обвинение, так и легкое оправдание поведения матери. В первом варианте по этому поводу сказано: «Мать меня уложила» (477). Но в третьем варианте все обстоит иначе: «Я с трудом получила от матери позволение пойти лечь в постель» (210). Ко всему этому в этом варианте говорится, что боль в боку заставляла Софию-Фредерику «ужасно страдать и издавать стоны», за что мать ее будто бы бранила, «желая, чтобы я терпеливо сносила боль» (211). Из Записок Екатерины мы знаем, как спорила Иоганна-Елизавета с врачами, которые хотели пустить дочери кровь. В третьем варианте о деятельности матери сказано следующее: «Она вообразила, что у меня будет оспа, послала за докторами и хотела, чтобы они лечили меня сообразно с этим; они утверждали, что мне надо пустить кровь; мать ни за что не хотела на это согласиться; она говорила, что доктора дали умереть ее брату в России от оспы, пуская ему кровь, и она не хотела, чтобы со мной случилось то же самое» (210).
Императрица взяла ход лечения принцессы в свои руки. «В крайне опасные минуты моей болезни, — пишет Екатерина II в первом вариантеgt; — ко мне в комнату впускали только докторов; императрица удалила из нее даже мать в течение трех дней, по причине того, что она то и дело ссорилась с докторами... и от нее скрывали частые кровопускания, которые мне делали» (478). Во втором варианте рассказывается, как начал развиваться конфликт между Иоганной-Елизаветой и императрицей: «Ей объяснили как недостаток привязанности ко мне отвращение матери к тому, чтобы мне пустили кровь, а в действительности это было лишь следствие боязни... Когда мне пускали кровь, Лесток запирал двери на задвижки, и мне пускали кровь в два приема четыре раза в течение двух суток; мать, которая была очень чувствительна, не могла видеть этого без огорчения, и, когда она хотела войти в эти минуты, ей говорили, что императрица просила ее оставаться у себя в комнате; из-за этого она в свою очередь стала досадовать и подумала, что все сговорились держать ее вдали от дочери.
К этому прибавились еще разные мелочи и сплетни кумушек, которые ухудшали дело...» (43). В третьем варианте относительно реакции Иоганны-Елизаветы на ее лечение Екатерина II пишет: «Мать почти не пускали больше в мою комнату; она по-прежнему была против этих частых кровопусканий и громко говорила, что меня уморят[***********************************************]... Поведение матери во время моей болезни повредило ей во мнении всех» (211). В довершение этих конфликтов Иоганна-Елизавета решила пригласить к дочери лютеранского священника, от чего сама больная отказалась и попросила прислать Симеона Теодорского (211).
Среди «разных мелочей», которые подрывали авторитет матери, Екатерина II во втором и третьем вариантах приводит историю с материей, показавшую действительную бестактность Иоганны-Елизаветы. «В период моего выздоровления, около Пасхи, — пишет Екатерина II во втором варианте, — мать, потому ли, что не могла найти богатых материй по своему вкусу, или потому, что ей нравился принадлежавший мне кусок материи, пришла попросить его у меня в присутствии графини Румянцевой; в том состоянии слабости, в каком я была, и еще не вполне свободно владея своими пятью внешними чувствами, я проявила некоторое желание сохранить материю, потому что я получила ее от дяди, брата отца, хотя и уступила ее матери; это передали императрице, которая прислала мне две великолепные материи того же цвета и очень была недовольна матерью за то, что она, как говорили, без осторожности причинила огорчение почти умирающей. Мать в свою очередь почувствовала, что ее злят, и разобиделась» (43).
Все эти обстоятельства не улучшали отношения Софии-Фредерики и ее матери. Во втором варианте Екатерина II подробно останавливается на сложившейся конфликтной ситуации. «В отсутствие императрицы, — рассказывает она, — оставаясь в Петербурге одна только с матерью, я выказывала ей наибольшее уважение и наибольшее внимание, какое только могла Она была очень близка с принцем и принцессой Гессенскими, ее дочерью, княгиней Кантемир, и Бецким; признаюсь, я знала, что эта столь близкая связь не нравится императрице, и, хотя я оказывала им всякого рода вежливость, я держалась немного в стороне от этого слишком интимного круга. Мать не была мне за это признательна; она находила в этом больше политики, чем доверия к ней, и это вело к тому, что она не спускала мне никакой малости и находила, что все, что я делаю для нее, было моим долгом, и если ей казалось, что недоставало малейшего пустяка в том, что я делала, это вменялось мне в нарушение долга. Мое положение по отношению к ней становилось все щекотливее со дня на день, тем более, что мать на это очень обижалась, и это неудовольствие часто замечалось людьми, которые нас окружали. Я должна сказать, что старалась выражать ей полное почтение, какое только могла придумать, и со всеми поступала осторожно, ни в чем не подавая вида и не говоря ни единой душе, что таков был мой план, хотя я и поступала по принципу» (63, 64).
Теперь Иоганну-Елизавету раздражало все: и то, что после провозглашения великой княгиней Екатерина стала ходить впереди матери, и обязательные поцелуи ее руки (50), и отдельные покои для дочери (60). Екатерина старалась смягчить оскорбленное самолюбие матери. Что касается «хождения впереди», то она замечает: «Признаюсь, я этого избегала,
^
насколько могла». Кстати сказать, на это обратила внимание и Иоганна- Елизавета. В письме к мужу она сообщала: «В своем новом положении дочь ведет себя чрезвычайно умно: она краснеет всякий раз, когда ей приходится идти впереди меня»504. Что касается поцелуев руки, то тут Екатерина II сообщает примечательную историю: «Мне стали целовать руку; многие делали то же и матери, но были иные, не делавшие этого, между прочим, воздерживался от этого великий канцлер граф Бестужев. Мать приписывала это недоброжелательству с его стороны, и это увеличивало предубеждение, которое ей внушили против него» (50, 51).
Об отдельных покоях в третьем варианте Записок Екатерина пишет следующее: «Мои комнаты были налево от лестницы, комнаты матери — направо; как только мать увидела это устройство, она рассердилась, во- первых, потому, что ей показалось, что мое помещение было лучше расположено, нежели ее, во-вторых, что ее комнаты отделялись от моих общей залой; на самом же деле у каждой из нас было по четыре комнаты: две на улицу, две во двор дома; таким образом, комнаты были одинаковые, обтянутые голубой и красной материей, безо всякой разницы; но вот что еще больше способствовало ее гневу. Графиня Румянцева, еще в Москве, принесла мне план этого дома, по приказанию императрицы, запрещая мне от ее имени говорить об этой присылке, советуясь со мной, как нас поместить. Выбирать было нечего, так как оба помещения были одинаковы. Я сказала это графине, которая дала мне понять, что императрица предпочитает, чтобы у меня было отдельное помещение, вместо того, чтобы жить, как в Москве, в общем помещении с матерью. Такое устройство нравилось мне тоже, потому что я была стеснена у матери в комнатах и что буквально интимный кружок, который она себе образовала, нравился мне тем менее, что мне было ясно как день, что эта компания никому не была по душе. Мать проведала о плане, показанном мне, она стала мне о нем говорить, и я сказала ей сущую правду, как было дело. Она стала бранить меня за то, что я держала это в секрете, я ей сказала, что мне запретили говорить, но она нашла, что это не причина, и вообще я с каждым днем видела, что она все больше сердится на меня и что она почти со всеми в ссоре, так что перестала появляться к столу за обедом и ужином и велела подавать к себе в комнаты. Что меня касается, я ходила к ней три-четыре раза в день, остальное время употребляла, чтобы изучать русский язык, играть на клавесине да покупать себе книги, так что в пятнадцать лет я жила одиноко в моей комнате и была довольно прилежна для своего возраста» (222, 223). Ответ об истинной причине помещения матери и дочери в разных покоях находится в первом варианте Записок: «Со времени моего приезда в Петербург, мать и меня поместили в различные комнаты по той причине, кажется, что ее комнаты были всегда полны народом и особенно иностранными посланниками; однако мы ели вместе. Она изъявила неудовольствие по случаю этой перемены, но на это не обратили внимания» (483).
Другой эпизод, обостривший отношения Софии-Фредерики и ее матери, произошел из-за кровопускания, которому в этот раз подверглась сама Иоганна-Елизавета. «Однажды утром, около десяти часов, — рассказывает Екатерина II, — я пошла к матери и нашла ее без сознания распростертой на матраце на полу посреди комнаты, ее женщины бегали туда и сюда, граф Лесток был возле нее и казался сильно смущенным. При входе я вскрикнула и хотела узнать, что с ней случилось; с большим трудом я узнала, что она из предосторожности хотела пустить себе кровь, что, когда хирургу не удалось сделать кровопускание ни на одной руке, он захотел сделать это на ноге, но благодаря своей неловкости он не сделал этого ни на той ни на другой. Мать, боявшаяся, впрочем, кровопускания, упала в обморок, и долго уже мучились, чтобы привести ее в чувство. Я послала всюду за докторами и хирургами; наконец она очнулась, и они приехали уже после. Когда мать пришла в себя, она приказала мне идти в свою комнату; тон и вид, с которыми она мне это сказала, дали мне понять, что она была сердита на меня; я сильно плакала и повиновалась ей после того, как она повторила свое приказание. Я обратилась к т-11е Каин, чтобы узнать причину гнева матери, которую напрасно старалась отгадать. Каин сказала мне: «Я ничего об этом не знаю, она и на меня сердится с некоторых пор». Я просила ее постараться узнать то, что меня касалось; она мне обещала это и прибавила: «Люди, которые ее окружают, слишком много вбивают ей в голову против всех; ее связи не нравятся императрице; я хотела сказать ей правду, но не смею больше к этому возвращаться, мне не доверяют». Я старалась ухаживать за матерью, как только могла, и, казалось, она смягчилась ко мне, но больше ни ногой не бывала в моей комнате и разговаривала со мною только о вещах безразличных. И то и другое не могло быть не замеченным» (65, 66).
Трудно сказать, вымещала ли Иоганна-Елизавета на дочери свои неприятности, связанные, прежде всего, с невыполнением обещаний, данных Фридриху II. Если верить Екатерине II, она попала в зону материнского гнева, ничем не мотивированного. Так, она вспоминает, что после разговора с П. Шуваловым, «жена которого была в большой милости у императрицы, мать, вернувшись со мной к себе в покои, сделала мне сильный выговор за эту беседу, говоря, что я ласкаю ее заклятых врагов». «Я, — пишет Екатерина II, — старалась оправдаться и могу клятвенно подтвердить, что я не знала этого о графе Шувалове и вовсе не знала всех каверз, какие были, и всего, что происходило» (66).

Другой скандал произошел также по пустячному поводу. Екатерина II рассказывает: «Однажды вечером, после ужина, я взяла своих женщин и придворных дам и прогуляла до часу пополуночи. Когда я вернулась, Шенк, остававшаяся дома, сказала мне, что мать приходила в мою комнату и что она меня искала. Я хотела сначала пройти к ней, но мне сказали, что она уже легла и заснула. На следующее утро, как только я встала и она проснулась, я побежала к ней, я нашла ее в страшном гневе против меня за то, что я так поздно загулялась. Она меня стала упрекать, как никогда, чего, поистине, я не заслуживала; я просила ее выслушать меня, но в своем гневе она подозревала гадости, на которые я не была способна; я ей клялась всем, что только есть наиболее святого, что приходила в ее комнату, дабы сказать ей, что иду гулять, но, видя, что она вышла (она ужинала у принца Гессенского на даче), я взяла своих женщин всех вместе, что мы гуляли по саду, что с нами не было ни одного мужчины, даже камердинера. Все это была сущая правда; я просила ее расспросить всех тех, которые участвовали, и уверяла, что она увидит, что я не обманывала ее ни на йоту. Несмотря на все это, гнев матери был так велик, что она даже не хотела дать мне поцеловать руку, в чем никогда в жизни она мне не отказывала, кроме этого единственного случая...» (67, 68; курсив наш. — О. И.). Любопытно, что дочь Иоганны-Елизаветы поведала эту историю великому князю, который не нашел в ней ничего дурного. Екатерина II пытается и здесь объяснить разумными причинами поведение матери: «Но может быть, только самый час этой прогулки не нравился матери или, зная характер императрицы, очень снисходительной к себе самой и более чем строгой к другим, она боялась, чтобы подобные шалости не повредили мне в ее мнении». В третьем варианте Екатериной II прибавляется любопытная подробность относительно упомянутых «гадостей»: «Что меня больше всего огорчило, так это обвинение в том, что мы поднимались в покои великого князя. Я сказала ей, что это гнусная клевета, на что она так рассердилась, что казалась вне себя. Хоть я и встала на колени, чтобы смягчить ее гнев, но она назвала мою покорность комедией и выгнала меня вон из комнаты...» (235). В цитируемом варианте концовка сцены изложена иначе. «Я вернулась к себе в слезах, — пишет Екатерина II, — в час обеда я поднялась с матерью, все еще очень сердитой, наверх в покой великого князя, который спросил, что со мной, потому что у меня красные глаза. Я ему правдиво рассказала, что произошло; он взял на этот раз мою сторону и стал обвинять мою мать в капризах и вспышках; я просила его не говорить ей об этом, что он и сделал, и мало-помалу гнев ее прошел, но она со мной все так же холодно обходилась» (235, 236).
В первом варианте Екатерина объясняет такое поведение матери своим отношением к графине Румянцевой: «Она до некоторой степени ох-

              I^
ладела по отношению ко мне из-за графини Румянцевой: к ней я привязалась со времени моей болезни, во время которой она была приставлена ко мне под предлогом составить мне компанию, между тем как мать, смотревшая на нее как на шпионку и на причину своих огорчений, терпеть ее не могла» (481). В третьем варианте Записок причины плохого настроения Иоганны-Елизаветы изображены с большей ясностью: «Дурное расположение духа матери происходило отчасти по той причине, что она вовсе не пользовалась благосклонностью императрицы, которая ее часто оскорбляла и унижала... Вообще я поставила себе за правило оказывать ей величайшее уважение и наивозможную почтительность, но все это не очень-то мне помогало; у нее всегда и при всяком случае прорывалось неудовольствие на меня, что не служило ей в пользу и не располагало к ней людей» (219, 220).
Во всем Иоганна-Елизавета чувствовала, что ее унижают. Екатерина II вспоминает эпизод с обедом 29 июня 1744 года в Грановитой палате по случаю обручения. «Мать хотела тоже быть на этом обеде, на что ей ответили, что она не может иметь другого места, как выше других дам, но она заявляла претензии быть ступенью ниже на троне...» (480). К трону, где находились императрица, Петр Федорович и Екатерина, Иоганну-Елизавету так и не допустили... Она писала по этому поводу мужу: «Ее Императорское Величество имела намерение посадить меня за обед вместе с собою и молодою четою под балдахином; но отъявленный враг, которого мы имеем в ее совете и для которого весь этот день был невыносим (Бестужев. — О. И.), или будучи столь глупым и вообразив, что я буду сопротивляться и этим сопротивлением навлеку негодование императрицы, или желая нанести удар моему тщеславию, привел в действие столько пружин, что посланники заявили претензию обедать вместе с императрицею под балдахином в шляпах, если я буду там обедать, ибо они могут уступить место только великому князю и его невесте, а что касается до меня, то они должны идти впереди»505. Иоганна-Елизавета вынуждена была обедать на хорах. 16 июля она писала мужу: «Крайне необходимо, чтоб наша дочь, своим поведением, во всем согласном с желаниями императрицы, все более укрепляла себя в ее благоволении. Императрица любит ее, как свое собственное дитя, но злые люди могут многое. Пока я здесь, я сумею уберечь дочь в милостях императрицы, даже укрепить благоволение к ней государыни; но мне неприятно и подумать, что я должна буду остаться здесь до совершения брака»506 (Бильбасов, 130—140). Иоганна-Елизавета не сказала всей правды мужу: отношение к ней Елизаветы Петровны стало резко отрицательным.
Вероятно, это сильно подействовало на мать великой княгини, да еще мысли о будущем расставании, вероятно, все чаще приходили в голову



Иоганны-Елизаветы, и она стала смягчаться. Екатерина II вспоминает: «Вечером мать пришла ко мне и имела со мною очень длинный и дружеский разговор: она мне много проповедовала о моих будущих обязанностях; мы немного поплакали и расстались очень нежно» (69). После дня свадьбы их встречи становятся еще более теплыми. «Со свадьбы, — вспоминает Екатерина II, — мое самое большое удовольствие было быть с нею, я старательно искала случаев к этому... Мать приходила иногда провести у меня вечер...» (74, 75). В третьем варианте Записок Екатерина подчеркивает, что Иоганна-Елизавета «очень смягчилась по отношению ко мне в это время» (237).
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Отношение Ноганны-Ъ^изаветы к дочери:

  1. Наследие замужних дочерей (гл. 36)
  2. 9.2.2. Логика аргументов родителей и дочери (правда ли, что это "нехорошая компания"?)
  3. СВЕТЛЕЙШЕЙ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦЕ ЕЛИЗАВЕТЕ, СТАРШЕЙ ДОЧЕРИ ФРЕДЕРИКА, КОРОЛЯ БОГЕМИИ, КНЯЗЯ ПАЛАТИНСКОГО И СИЯТЕЛЬНОГО ИЗБРАННИКА СВЯЩЕННОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  4. 9. Отношение Кипрской Православной Церкви к инославному миру; отношение к миротворческому движению
  5. § 9. Нередукционистский подход к   ВОЗ-творчеству как междусубъектный: отвечающий не отношению S — О,  а отношению S — О — S  -
  6. Глава XXVIII О НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ ОТНОШЕНИЯХ, И в ОСОБЕННОСТИ НРАВСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЯХ
  7. 9.2. Социальная политика в отношении свободного времени как фактор гармонизации общественных отношений
  8. 31. Наши заблуждения в отношении к Богу суть лишь отрицания, в отношении же к нам самим они являются недостатками
  9. РАЗДЕЛЫ 124—126. ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ В ОТНОШЕНИИ (ЦАРЯ) «СРЕДИННОГО» И (ЦАРЯ), СТОЯЩЕГО В СТОРОНЕ, А ТАКЖЕ В ОТНОШЕНИИ ВСЕГО КРУГА ГОСУДАРСТВ і
  10. 5.1. На чем основаны партнерские отношения? (Суть партнерских отношений)
  11. Статья 1186. Определение права, подлежащего применению к гражданско-правовым отношениям с участием иностранных лиц или гражданско-правовым отношениям, осложненным иным иностранным элементом
  12. Труд - основание для понимания человека и общества. Общественные отношения. Процесс производства; производительные силы; человек как предмет труда. Стимулы, мотивы и средства деятельности. Экологическая деятельность и экологические отношени
  13. ОБЯЗАННОСТЕЙ ПО ОТНОШЕНИЮ К САМОМУ СЕБЕ Н Н И Г А ВТОРАЯ О НЕСОВЕРШЕННЫХ ОБЯЗАННОСТЯХ ЧЕЛОВЕКА ПО ОТНОШЕНИЮ К САМОМУ СЕБЕ (С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЕГО ЦЕЛИ)
  14. 4. Английское господство на Кипре: отношение к Православной Церкви англичан; борьба киприотов за самоопределение Кипра; репрессии англичан по отношению к духовенству; Церковь после Второй мировой войны; избрание на Архиепископский престол Макариоса III; борьба его и других иерархов за предоставление независимости Кипру
  15. §10. Отношение.
  16. Отношения в семье
  17. Отношения сотрудничества
  18. КОММУНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ