<<
>>

ФЕНОМЕН ЖЕРТВЫ.

Рассуждая об архаическом сознании, мы подразумеваем, одним из его обязательных проявлений является присущая человеку религиозность. Когда мы говорим о религиозности, тем более об архаической, основанной на принципе обратной связи, понимая ее как архаическое отражение мира и коммуникации с ним, мы должны однозначно и четко указать, что архаическая религиозность так или иначе строилась в том числе и на основании феномена жертвоприношения.
Исследователи религии всегда констатировали, что жертва и феномен жертвоприношения является ее необходимым элементом. К примеру, М. Мюллер, делая широкий обзор многочисленных определений религии, считает жертву обязательным элементом любой религии1. Он, описывая ведическую религию, анализирует в Ригведе значение слова Rita (санскрит - Rta). Это слово иногда встречается несколько раз в одном и том же гимне и может нести различное значение, такое, как закон, порядок, священный обычай и многое другое.

В современной трактовке Rta переводится как закон естественного порядка вещей, в соответствии с которым происходят все изменения во Вселенной, принцип ее работы, космический закон упорядочения. Нам также, помимо прочего, интересно понимание Rta (Rita) в его происхождении от корня Ri (в интерпретации М. Мюллера873) как ритма (в разнообразии от ритма Вселенной до ритма человека). Однако особый интерес вызывает перевод Мюллером Rta (Rita) как жертвы. Если мы вспомним, пишет Мюллер, насколько серьезно жертвоприношения в древней Индии были привязаны и зависели от положения Солнца, насколько часто приносились жертвы на рассвете, в течение дня и на закате, как много приносилось жертв на полнолуние, на новолуние, а также во время весеннего и осеннего равноденствий и зимнего и летнего солнцестояний, мы можем понять, что со временем саму жертву стали называть путем Риты874. Здесь же Мюллер находит потрясающее сходство между ведическим Rta (Rita) и древнеегипетским Maat, пре- красно описанным П.

Лепаж-Ренуф875. Maat означает правило, закон, порядок, справедливость, правду, истину, правильный, истинный и похожие на них. Как полагает П. Лепаж-Ренуф, Maat имеет корень ma, что означает протягивать, держать перед собой, так же, как в акте подношения дара ma hotep. Отсюда становится понятно, что Maat имеет в себе и такое значение, как подношение, жертва.

Действительно, сам акт пожертвования невозможен без действия протягивания, держания перед собой. Анализируя эти действия в терминах М. Хайдеггера, скажем, что такое протягивание, держание перед собой аналогично пред-ставлению, которое прежде всего - обращение внимания, введение чего-то, того, что протягивают, в событие бытия, введение в присутствие. Прежде всего надо обратить внимание, заметить это нечто присутствующее, то, что мы намерены протянуть кому-то и, замечая, взять его перед собой и принять как присутствующее. Это берущее-перед-собой-восприятие, по Хайдеггеру, и есть пред-ставление в простом, широком и одновременно сущностном смысле, в котором мы даем присутствующему стоять и лежать перед нами так, как оно стоит и лежит876. Присутствие - это всегда присутствие присутствующего, наличие наличествующего. Но здесь это не только обращение внимания того, кто протягивает, но и того, кому нечто протягивается. Это означает и введение в присутствие не только того, что протягивается, но того, кому протягивается. Присутствующее для меня станет и присутствующим для него, таким образом объединяя наше бытие, мое - бытие протягивающего, его - бытие кому протягивают и бытие того, что протягивается. И если присутствию принадлежит несокрытость, то тот, кому протягивают в акте протягивания, жертве, становится также несокрыт, как и протягивающий. В этот момент, в этом настоящем, по мнению С. Райнаха, жертва собирает бога877. Скажем иначе, в жертвоприношении бог в качестве присутствующего выходит в несокрытость, в «господствующее в присутствии настоящее».

В свою очередь С. Райнах, при анализе широкого спектра определений религии созвучно М.

Мюллеру заявляет, что архаичную религию невозможно представить без жертвы и жертвоприношения. Он добавляет одну немаловажную деталь жертвоприношения: жертва отличается от подношения разрушением жертвы, или сжигая ее, или просто убивая. Архаический человек, по мнению Райнаха, приносит богам жертву для того, чтобы отблагодарить их, насытить едой и сгладить их гнев878.

Жертвоприношение является принимаемой как должное существенной частью религии, пишет У. Робертсон Смит879, оно является важным элементом во всех религиях, в любой части мира, где ритуал достиг значительного развития. Таким образом, вторит ему Д. Г. Брин- тон880, жертвоприношение в различных его вариантах свойственно всему человечеству. Архаические религиозные и социальные практики всегда включают в себя жертву, которая считается пищей, предназначенной богам. С повсеместным существованием ритуала жертвоприношения и его ведущей ролью в архаичном обществе согласен также Дж. Фрезер881.

Обязательно следует заметить, что архаическое сознание понимает жертвоприношение также как средство единения с богами, вступления с ними в союз, возобновления и закрепления этого союза (в том числе и кровью)882. Э. Дюркгейм в этом отношении дает интересное объяснение феномену жертвоприношения. По его мнению, если представить, что люди и в правду зависят от богов, то эта зависимость обоюдная. Боги тоже зависят от людей, пишет он, без подношений и жертв они бы умерли. Вообще институт жертвоприношения, по его мнению, является величайшим религиозным институтом, краеугольным камнем позитивного культа в развитой религиозности. Жертвоприношение было изобретено не для установления искусственной родственной связи между человеком и его богами, а для установления и обновления их естественной родственной связи, которая их с самого начала соединяла883.

На наш взгляд, интересным пояснением слов Дюркгейма является диалог Платона «Евтифрон». Здесь Евтифрон в диалоге с Сократом говорит о религиозной практике как об умении «говорить или делать что-либо приятное богам, вознося молитвы и совершая жертвоприно- шения»884.

Это, считает Евтифрон, «благочестиво, и подобные действия оберегают и собственные дома, и государственное достояние». Здесь Сократ замечает, что, если приносить жертвы значит одаривать богов, а возносить мольбы значит у них что-либо просить, то благочестие представляет собой науку о том, как просить и одаривать богов. Причем, люди одаривают богов тем, в чем у них от людей есть нужда, а просят у богов о том, в чем сами нуждаются. А если так, то благочестие - это некое искусство торговли между людьми и богами. Евтифрон соглашается с Сократом и попадает в расставленную им ловушку, так как он не может ответить на вопрос Сократа о том, какую пользу извлекают боги из получаемых от людей даров885. Сократ, как видно из диалога, знает, для чего богам приносятся жертвы: люди, принося жертвы богам, делают им приятное, полезное886 и угодное, а боги, в свою очередь, «оберегая их дома и государственное достояние», делают людям приятное, полезное и угодное. Следовательно, мы имеем здесь скорее не торговлю, а теосоциальный симбиоз, в рамках которого происходит взаимовыгодный обмен. Это и есть описание упомянутого Дюркгеймом единения с богами и обоюдной зависимости. Именно поэтому мы опять помимо общего определения религии как коммуникации человека и природы, основанной на принципе обратной связи, можем вынести частное определение религии как тео-социального симбиоза и коммуникации на принципе обратной связи.

Конечно отношения с богами, описанные в диалоге, предполагают, что в жертву богам, помимо чувств, мыслей и эмоций, приносятся совершенно материальные вещи, но ведь и люди, в свою очередь, зачастую получают в оплату тоже совершенно материальные вещи или выгодное стечение обстоятельств. В этом, отчасти, и состояла одна из сторон античной религии, попавшая под критику Сократа. Но именно такая религия, не утратившая связь с архаикой и несущая в себе значительную составляющую архаического сознания, составной частью которой являлся взаимовыгодный обмен ресурсами и помощью с богами, была нормой жизни.

Отношения греков с богами были сходными с взаимоотношениями между людьми. Это, по словам Ф. Буррио, «дипломатия, уместная при общении с грозными соседями»887 , но мы скажем иначе. Из непрерывного общения сторон, а также из того факта, что многие греки (даже не всегда знатные) являлись, по общему признанию, потомками богов888, можно сказать, что боги для греков скорее были грозными старшими членами «семьи», представленной полисом. Здесь «быть гражданином» полиса было равносильно «соучастию в жертвоприношениях» (Демосфен)»889. Таким образом теосоциальный симбиоз дополняется пониманием его не только как политических, но и как семейных отношений. Отсюда, из этих отношений следует эксплицировать как онтологический принцип не приписываемый современной (социогенной) религиозностью религиозной практике страх, а ответственность. Похожий подход присущ также восточным религиозным практикам, где он воплощается в онтологическом принципе кармы. Однако античный онтологический принцип ответственности отличается от кармического принципа, помимо прочего, в том, что в нем, кроме одной стороны - человека, присутствует вторая сторона - боги, относительно которых этот принцип (ответственность) и действует, распространяясь в человеческой общности и становясь развернутым социальным принципом. Исходя из этого, последние слова Сократа перед смертью - напоминание Критону об обещании принести за него в жертву петуха и просьбу не забыть исполнить этот долг - можно рассматривать не как иронию, благодарность за «излечение от жизни», а как требование Сократа исполнить долг по отношению к Асклепию. Именно поэтому можно сказать, что единение с богами и даже родственные связи и заключаются в выполнении обещаний и осознании ответственности за свои поступки, хотя бы в отношениях с богами. Отсюда жертва может также трактоваться и как исполнение долга, как семейного, так и социального.

Однако в другом диалоге Платона (Алкивиад II) следует обратить внимание на то, чем жертвы в религии отличаются от жертвоприношений, к примеру, в магии.

Жертва в дискурсе религиозных отношений требует чистых мыслей и намерений. В этом отношении М. Мюллер также настаивает, что принесение жертвы нужно сопровождать мыслями и поведением, соответствующими нормам морали. Он приводит пример из Авесты, где говорится про правильность жертвоприношений, слов, действий, которая в том числе предполагает правильность поведения в социуме. А здесь правильное поведение - общественно приемлемое, в соответствии с нравственными и моральными норма- ми890. Платон также приводит слова Сократа из диалога Алкивиад II (148 b - 150 b), из которых становится ясно, что жертва не может приноситься как откуп за неблагочестивые и дурные поступки. Когда между афинянами и лакедемонянами возникла война, афиняне постоянно проигрывали. Они решили отправить посольство к Аммону891 и получить от него прорицание и ответ, почему боги дают победу лакедемонянам, а не им. Ведь, по словам Сократа, они приносят богам «самые многочисленные и великолепные жертвы среди эллинов и посвящающим в их храмы такие дары, какие не приносит никто другой; вдобавок, говорили они, мы ежегодно устраиваем в честь богов дорогостоящие и пышные шествия и тратим на это столько денег, сколько не тратят все эллины, вместе взятые. Лакедемоняне же никогда не делали ничего подобного и проявляют по отношению к богам такую небрежность, что приносят им всякий раз в жертву увечных животных, да и во всех остальных почестях выказывают гораздо большую скупость» (Алкивиад II, 148 с, d - 149).

Однако, когда они задали этот вопрос, прорицатель Амона ответил: «Амон говорит афинянам такие слова: ему гораздо более угодно молчаливое благочестие лакедемонян, чем все священнодействия и обряды эллинов» (149 b). И Сократ объясняет слова Амона: «Под молчаливым благочестием, думаю я, бог разумел не что иное, как их молитву: действительно, она весьма отлична от всех других молитв892. Ведь все осталь ные (с) эллины, принося в жертву богам быков с позолоченными рогами или же оделяя их жертвенными дарами, просят за это взамен все, что вздумается, - благое ли это или дурное. Но боги, слыша, как они богохульствуют, не приемлют все эти роскошные дары и жертвоприношения. Думается мне, надо с великой опаской и осмотрительностью подходить к тому, что дозволено произносить в молитвах, а что - нет.

У Г омера ты также можешь найти нечто подобное сказанному сейчас; он говорит о располагающихся лагерем троянцах, что они

...сожигали полные в жертву богам гекатомбы, (d) и «их благовоние ветры с земли до небес возносили облаком дыма»,

но боги блаженные жертв не прияли,

Презрели их: ненавистна была им священная Троя,

И владыка Приам, и народ копьеносца Приама.

Так что напрасны были жертвоприношения и дары (е) троянцев - они им не помогли: боги от них отвернулись. Ведь, я полагаю, это не в обычае богов - дать, подобно жалкому ростовщику, переубедить себя с помощью даров. И мы болтаем сущие глупости, когда считаем, что таким образом превосходим лаконцев. Ведь было бы очень странно, если бы боги смотрели на наши дары и жертвоприношения, а не на наши души - благочестивым ли и справедливым ли является человек. Думаю я, они гораздо больше внимания обращают на это, чем на (150 а) роскошные шествия и жертвы (...). Боги же, будучи неподкупными, презирают все это, как и дал понять бог устами своего прорицателя. Очевидно, и у богов и у людей, имеющих ум, должны особенно почитаться справедливость и разумение: разумные же и (b) справедливые - это именно те, кто знает, что должно делать и говорить, обращаясь как к богам, так и к людям». Из этого монолога Сократа мы видим, что сама по себе жертва не является гарантией ответа и внимания богов, она является тем средством, которое не работает без благочестия. Поэтому вряд ли можно согласиться с К. Годсеном893 в том, что люди, завися от действий богов, могут повлиять на эти действия посредством жертвы.

В этом отношении архаическое сознание исходило из того, что общение с высшими силами, помимо жертв, требует чистых мыслей и намерений, причем человек, прежде обращения к богам и принесения жертвы, должен сам хорошо подумать, являются ли его просьбы таковыми. Это требование, которое делает необходимым строгий моральный самоконтроль894. Конечно не следует обольщаться в том, что современные Сократу греки, а позже и римляне были совершенно моральными людьми. Однако эти нормы должны были преимущественно соблюдаться, так как, во-первых, это было необходимо для нормальной коммуникации с богами. Во-вторых, в античном обществе еще действовал (хотя уже и не так жестко, вследствие постепенного формирования нового социального сознания, оставляющего мало места архаическому) осознаваемый принцип ve^eci^ - взыскания задолженностей в самом общем смысле этого слова, а также возмездия и мести -

по имени титаниды Немезиды, богини воздаяния. В этом отношении человек, обращавшийся к богине воздаяния (как и к богине равновесия Фемиде), был уверен, что ответ богини по его жалобе может ударить и в его сторону, если в каком-то отношении неправ, или «нечестив». Ведь принцип воздаяния не просто восстанавливает справедливость, но, выражаясь современным языком, реализует принципы мирового равновесия. Именно поэтому человек, требующий справедливости, должен сам быть высоко моральным и порядочным, иначе он мог пострадать гораздо более, чем его «обидчик», и его жертва могла быть обращена против него.

Следует обязательно коснуться и еще одного предназначения жертвоприношения - средства мантики или дивинации895, т. е. получения воли богов, что подтверждает понимание архаичной религии как коммуникации, основанной на принципе обратной связи. Гаруспиция - предсказание будущего по внутренностям жертвенных животных. Архаическое сознание очень ответственно относилось к гаданию на жертвенных животных, несмотря на то, что авторитет такого гадания постепенно утрачивался. Но, тем не менее, Цицерон в трактате «О ди- винации» писал: «До появления философии, которая была открыта ведь совсем недавно, никто и не сомневался в существовании дивина- ции, и позже, когда философия продвинулась, ни один авторитетный философ не отрицал ее. Как можно безразлично относиться к искусству столь древнему и подкрепленному свидетельствами славнейших письменных источников?»896. Однако дело здесь даже не в тянущейся издревле традиции, являющейся постоянным воспроизведением архаического сознания, сколько в доверии архаического сознания такого рода технике получения информации. Доверие к мантике (дивинации) при принесении в жертву животных пользовалось до определенного момента таким значительным доверием, что применялось даже на войне. Поясним эту мысль. Война, пишет А. Н. Северьянов897, - событие жестокой и бескомпромиссной проверки социальной и индивидуальной адекватности, это и проверка рациональности на «дееспособность», на подлинность, на бытийную укоренённость. Если действительно предположить, что религия, а следовательно, и его подоснова - архаическое сознание, это комплекс фантастических воззрений, то в экстремальной ситуации выживания обрядовая, да и интеллектуальная религиозная деятельность должна прекращаться как неадекватная об стоятельствам и затратная для условий, в которых необходимо экономить физические и психические силы, в том числе «перцептивный ресурс» (нельзя позволить своему вниманию отвлечься на неактуальные направления и посторонние предметы). Но тогда с точки зрения экономии времени, внимания и ресурса на войне трудно объяснить, например, существование военной мантики (в виде гаруспиций) или сложной религиозной обрядности, если мантика и обрядность не решают оптимальным образом некие насущные прикладные, конкретноповеденческие задачи. Тот, кто не теряет драгоценное время и силы на процедуры гадания, коллективные жертвоприношения, индивидуальные моления должен, по идее, получить преимущество над врагом. На самом деле оказывается иначе. К примеру, в войне против персов, основываясь на понимании оракула Аполлона, лакедемоняне пошли на неслыханное нарушение собственных установлений о правах гражданства, приняв, по описанию Геродота, Тисамена из Элеи и его брата Гегия в число граждан (!) Спарты. Однако наиболее показателен еще один пример доверия архаичного сознания мантическому жертвоприношению. Это рассказ Геродота о победной битве при Платеях в 479 г. до н. э., когда объединенное войско греков на Беотийской равнине у горы Киферон противостояло армии персов под предводительством Мардония. Во время битвы спартанцы предпочли умирать под вражескими стрелами, но не начали наступления без благоприятных, с их точки зрения, результатов жертвоприношения898. Возможно ли предста вить себе, пишет Ф. Буррио899, атакующее вражеское войско, град стрел, от которых падает замертво немало воинов, стоически выносящих штурм, но не двигающихся с места лишь потому, что боги не дают сигнала вступить в бой. Отсюда мы видим, что по отношению к архаическому сознанию мы вряд ли можем говорить о вере, скорее об уверенности и знании правильности поведения, задаваемого жертвоприношением.

Экспликация понимания жертвоприношения как одной из констант архаического сознания обязательно приводит нас к рассмотрению современного понимания жертвы. Здесь интересно будет обратиться к работе «Жертва» В. В. Савчука900, эпиграфом к которой автором взята строчка из А. Ф. Лосева «Вся человеческая и животная жизнь есть сплошная жертва». Именно эта строка показывает современное понимание, вернее, непонимание феномена жертвы. Современное сознание трактует всю драму жизни А. Ф. Лосева как одну сплошную жертву. Однако мы рассматриваем жертву как феномен, а не как стилистическую фигуру речи. Дело в том, что как только мы начинаем называть жертвой всю человеческую жизнь, она сразу же перестает быть по сути жертвой, так как тотальность жертвы элиминирует саму жертву, убивая ее противоположность. Поэтому если нет не-жертвы, то нет и жертвы. Тяжелая жизнь человека принципиально не является жертвой, она всего лишь жизнь. Таким образом жертва, во-первых, должна отделяться от не-жертвы так же, как сакральное отделяется от профанно- го. А во-вторых, жертва должна быть ограничена временными рамками, так как жертва длиною в жизнь становится просто образом жизни, который уже нельзя определить как жертвенный.

В современной обыденной жизни человек очень далек от понимания жертвы. Он считает, что чем-то жертвует, хотя просто выбирает тот или иной вариант благоприятного развития событий из возможных вариантов своей жизни, по сути - своей судьбы. Человек выбирает лучшее из возможного, выбирает иногда совершенно неадекватно, небрежно, невнимательно. Человек зачастую сводит жертву к потерянным вещам, к невнимательности и небрежности в соблюдении правил, к безответственности и халатности должностных лиц, ответственных за что-то. Но в таком выборе отсутствует сакральность. А именно са- кральность является одной из характеристик жертвы. Нельзя согла ситься с Савчуком в том, что «жертва» аварии, теракта, СПИДа, бесхозяйственности - это жертва цивилизации. На наш взгляд, это не жертва, а процедура «оплаты по счетам» за бездумное пользование цивилизацией. Настоящая жертва всегда предварительна, в тревожном ожидании, в безысходности и необходимости сознательного отказа от того, что её составляет. Она - в пользу обязательно кого-то, но никогда не в пользу чего-то. Она - в неизбежности осмысленной передачи прав владения на нее.

Жертва невозможна вне ре-лигио, то есть жертва невозможна вне дискурса коммуникации, невозможна вне дискурса ответственности. В этом процессе обязательно должен присутствовать тот, кто жертвует, и тот, кому жертвуют. Именно в этом отношении жертва - архаична, а в архаичности - ответственна. Иными словами, жертва - гениальная интуиция архаического человека, который в процессе развития коммуникации с миром понял один из атрибутов этой коммуникации - жертву - как утверждение этой коммуникации и благодарность за нее901. Отсюда правильное понимание и осуществление жертвы - понимание и осуществление архаики. Это проявление архаического сознания.

Сегодня жертва - это игра, в которой человек привык оперировать теми понятиями, которых нет в современном цивилизованном сознании. Сегодня жертва - это модный дискурс, как этническая одежда, как ретро стиль, как антиквариат. Однако то, что сейчас считается антиквариатом, когда-то имело свое применение. Люди жили с этими вещами, а иногда и не могли жить без них. Сегодня жертва напоминает очки, с которыми человек, как известный персонаж из басни, не знает, что делать. Человек современный выстраивает вереницы своих приду манных смыслов, не зная довербальной перворациональности, но пытаясь воспроизвести ее. Однако жертва, прежде всего, - это другая, довербальная, реальность, и её трудно объяснить тем набором слов, который имеется в нашем распоряжении. Это жизнь, которую нельзя проговорить, объяснить, её надо прожить, в ней надо участвовать, в ней надо действовать, быть в ней, быть ей. Именно поэтому Савчук пишет о жертве в дискурсе топологической рефлексии, продолжая и развивая тезис Деррика де Керкхова о том, что мир как продолжение кожи намного интересней, чем мир как продолжение взгляда. Жертва, в ее интерпретации Савчуком, - это мир как продолжение тела.

Жертва - изначально не христианское понятие. Поэтому весь мир до сих пор держится на архаическом, языческом действе. История христианства также начинается с жертвоприношений. Эти жертвоприношения всем хорошо известны, они кровавы: Иоанн Креститель, Христос, не считая погибших с ним на кресте. Однако здесь всегда существуют нелогичность и некоторое искажение смысла. Они в том, что сам Христос понимается как жертва Бога самому себе за людей, однако распятию его подвергли язычники, а не христиане, которых еще не было. Означает ли это, что он жертва язычников своему богу? Тогда причем здесь христианство? Не следует забывать, что еще задолго до казни Христа (подчеркнем, это была именно казнь, а не принесение в жертву) язычники-римляне последовательно боролись против человеческих жертвоприношений. Однако казнь ученики и последователи Христа истолковали как жертву, несмотря на то, что Христос на кресте сожалел о непринятой Богом жертве, задавая вопрос «Или, или! лама савахфани?», т. е. почему Бог оставил его. Скажем иначе, несмотря на все толкования христианской мифологии, Христос был убит через казнь.

Однако жертва - это не убийство. Убить жертву является позорным. Принести жертву считается почетным. Убить значит не дать принести, испортить для принесения. Жертва - это посланец к богу, а не просто еда ему на завтрак. Её не убивают, принося, а приносят, убивая. Поэтому, еще раз, жертва - это тотальная ответственность, а не дань страху, не проявление богобоязненности.

Жертва - это не «Я» и «не-Я», жертва - это тотальное «мы», причем «мы» - это и моё тело, и тело сородича, и тело рода902, и тело бога, его топология - космос. Именно здесь так важна взаимосвязь, обратная связь человека с миром, religio. И жертва - это вклад в эту коммуникацию, подтверждение тотальной ответственности за нее. Следует заметить, что Иоанн и Иисус закрепили эту ответственность собственной кровью. С тех пор в виртуальном пространстве цивилизации кровь человека перестала быть средством породнения с богами, стала внекультурна, стала табуирована, стала опасна ответственностью. Отсюда, ни одна из политических доктрин, к которым следует также отнести и взятый в целом проект позднего христианства (как и ислама), не может быть описана в терминах жертвенности, несмотря на принесение обильных жертв. Цинизм политического903 дискурса, мимикрирующего под религиозный, сводит на нет смыслосодержание жертвы. В политике же нет жертв, есть многоходовые комбинации обменов, «поддавки» и «гамбиты».

Уточним, кровь - это последнее средство, крайнее средство, когда уже нечем платить (помните бедную вдову: две последние лепты - её фигуральная кровь904). Когда выставляемый счет настолько реален, что человек отключается от нашей ненастоящей реальности и выбрасывается в настоящую - вне времени, вне цивилизации, в топос онтологической морали и ответственности. Это и есть та реальность, которая в терминах экзистенциализма называется истинным бытием. После крови нет более средств оплаты, и люди потому и являются людьми, что могут приносить в жертву кровь, потому что понимают её ценность. Кровь не томатный сок боевиков. Якудза, отрезающий себе в фильме палец в знак верности хозяину, содержательно пуст в своей имитации трагедии и боли. Реальные кадры расстрелов, реальные кадры отрезания бандитами пальцев у пленников шокируют своей настоящестью в противоположность виртуальной жертве якудзы. Это происходит потому, что даже через посредника - кинопленку - кровь онтологически искренна, она всё проверяет на искренность, умирая. И избегает её только тот, кто понимает, что не выдержит проверки. Страх быть по- настоящему неискренним способствует замене крови на эрзац. Превращению живого тела в резиновую куклу. Превращению культуры в цивилизованность.

Пролитая кровь жертвы очищает. Пролитие крови - топологически -

размыкание. Это архаическое действо. Кровь, даже пролитая в виде красного вина, открывает дорогу смерти, вернее, она - связующее звено между жизнью и смертью. Могила, близость могилы традиционно очищает. Вспомним «Жертву у гроба» Эсхила:

«Лейте слёзы, восплачьте плач, к холму горестному припав.

Отвращает могила зло, очищает от скверны добрых».

Очищает место, где приносится жертва или проливается жертвенная кровь. Солдаты очищаются гибелью товарищей, их кровью, близостью к переходу за предел, в смерть. Человек редко выдерживает испытание такой степенью разомкнутости, открытости, включенности в бытие, чистоты и старается «испачкаться» после боя - выпить алкоголь, «гульнуть», вплоть до совершения противоправного поступка, объясняя тем, кто не был в бою: мы были рядом со смертью и теперь нам всё можно! И каждый раз такой «грех» сродни грехопадению Адама и Евы. Кровь жертвы как размыкание себя, приближение к переходу, трансгрессии - тяжелейшая работа очищения «от грехов», дикое напряжение. Поэтому после такой работы - «душа праздника хочет», разгул, оргия как попытка все забыть (вспомним: древние считали праздничный день рабочим, а послепраздничный - днем отдыха).

Для альпинистов, мотоциклистов и прочих, упоминаемых Савчуком людях, которые зачастую видят смерть рядом с собой, памятники- гермы905 у дороги - места для переговоров с иным, «тем светом», с друзьями, жившими на этом пределе и однажды просто потерявшими грань этого и того миров. Эти импровизированные гермы - проявление понимания первосмысла-силы, проводящей друзей «туда», олицетворенной в архаическом сознании богами - Гермесом-психопомпом, Велесом, Одином, Вотаном. Это не символ-указатель, это место приобщения, это очищающее соприкосновение с иным миром.

В архаическом сознании неосознанных жертв нет. Жертва обязательно должна быть осознанна и ей должно быть уделено внимание. В архаическом сознании внимание связывает мир в единое целое. В жертве сильнейшим средством привлечения внимания и таким образом связывания, конструирования мира является кровь. Здесь и в этот момент жертва - остановка реальности в ее движении, в поворотной точке - до и после, целый мир между прошлым и будущим. Кровь как красный кагор в ритуале причащения вяжет вниманием, смерть вяжет вниманием, кровь-первовещество - это первосмысл, точка основания мира, открытие архаическим человеком своего пространства окружающему миру. Кровь как непосильный труд, отнимающий здоровье - основание, на котором строится культура, и цемент, которым она скрепляется. Вспомним О. Мандельштама:

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей.

Современная цивилизация виртуальна, она избегает крови как искренности, как ответственности, кровь ей противна. Чтобы пролить кровь, то есть сделать крайнее, честное действие, тоже и всегда нужна ответственность за то, что она пролита не даром. Это ответственность перед собой человека, который не отделяет жертву от жертвователя в их диалектическом единстве с тем, кому жертвуют. Это нежелание человека, чтобы «порвалась связь времен», нежелание превращения Космоса в Хаос. Это предельная ответственность перед жертвой. Ответственность, которая всегда осознанна и принята.

Жертва объясняется только через саму жертву, через катарсическое состояние жертвоприношения - это состояние чистого смысла, чистого разума, разума без всех наслоений, это и есть экстаз. Это чистая, чистейшая метакоммуникация, чистая реальность, чистое бытие смысла, понимания, звука, формы, движения, языка, которому не нужны бессмысленные лишние слова, искажающие реальность (вспомним Тютчева: мысль изреченная есть ложь). Жертву невозможно встроить в готовый формат смысла и воспроизвести готовым языком с готовыми значениями слов, ей нужен архаический язык. Жертва - это ситуация проявления подлинного человеческого, его единой- единственности с жертвой, с жертвующим, с теми, кому жертвуют, и в общем - с космосом. Только в этом человек есть мера всех вещей, существующих и не существующих.

У жертвы есть два модуса: предоплата, оплата, дар, посвящение, освящение как sacrifice, а также результат, следствие, итог, потеря, погибший(-ая, -ие) как outcome, casualty, losses. К примеру, в английском языке эти значения выражаются разными словами, а в русском - одним словом жертва. Здесь мы говорим о жертве в первом модусе - предоплате, благодарности, обмене, коммуникации, диалоге. Но когда мы говорим о цивилизации, мы имеем в виду второй модус жертвы - потерю, неожиданную, случайную, это то, что отнято против желания, уничтожено, отчуждено. Это насилие цивилизации над человеком, но не жертва.

О жертвах говорят, к примеру, и современные спасатели, и жрецы древних богов. Они говорят о разном, у них разное сознание, они не поймут друг друга. У спасателей жертвы - погибшие, у военных - потери, у бизнесмена - время и упущенная выгода, у школьника - кино, которое не посмотрел из-за уроков и т. д. Все эти «жертвы» - это псевдожертвы для современной «богини» - Цивилизации. Однако даже Молоху приносили жертвы, а современные «боги» берут и отнимают свое сами. Поэтому о цивилизации и её последствиях невозможно говорить в терминах жертвенности, как нельзя говорить о жертве вне дискурса re- ligio. Вне его можно говорить только об outcome, casualties, losses, но не

о sacrifice, то есть мы говорим о дани, а не о жертве. Социогенная религия цивилизации, следовательно, есть религия дани, религия налога. Она прекрасно встраивается в тело цивилизации, так как тотальность этой религии является тотальностью цивилизации. В этом пространстве - рефлексия экзистенциалистов правомерна - нет места человеку, впрочем, как и любому другому богу, включая «мирового». Однако тотальность тела цивилизационно-религиозного организма не есть архаический организм мира. Архаический мир другой, ему не нужен современный человек, расчлененный на душу и тело, на «Я» и «ты», на субъект и объект и т. д. Ему нужен архаический целостный человек, в котором цивилизация и религия проявляются в тотальности морального (помните Канта: «моральный закон во мне»), тотальности ответственности, и только уже здесь, в этом пространстве бог есть любовь и в этом пространстве «исчезает неправда» (В. Розанов). Иначе, в теле нашей цивилизации любовь социогенна и так же мертва, как и социогенный бог, которого она маркирует.

Смысл цивилизации - удобство, удовольствие, выхолощенность, боязнь культуры. Смысл (а не просто условие бытия) культуры - не удобство, ограничения, рамки, боль, кровь, жертва, искренность. Но культуру порождает именно архаическое сознание, проходя через хронотоп жертвы - отчуждения, отделения, отрезания от себя части себя, чего-то родного, чем можно поделиться с миром, в чем можно породниться с ним. Следует согласиться с Савчуком в том, что цивилизация стерильна, а культура кровожадна, потому что именно ей, а не цивилизации приносят жертвы. Следует ли удивляться отсутствию культуры в нашей цивилизации, в которой жертва - всего лишь игра? Цивилизация пронизана не естественной, а виртуальной коммуникацией. Жертва в ее архаическом значении вообще никак не соотносится с виртуальной реальностью только потому, что архаическое сознание не виртуально. Жертва - закрепление чего-то большего, чем коммуникация. Жертва - архаическая форма теосоциального метаболизма, метакоммуникация. Она - закрепление присутствия человека в мире. Жертва похожа на обмен, но она в прямом смысле не обмен, похожа на оплату906, но не оплата, похожа на потерю, но не потеря. Можно согласиться с Савчуком в том, что жертва искренна, свята, торжественно- празднична907 и одновременно серьезна. Она экзистенциальна и онтоло- гична. Она - альфа и омега единого-единственного здесь-и-сейчас бытия, она - максимум внимания, человек в ней без остатка. Она каждый раз заново - парадоксально действо-ритуал-жизнь-игра-опыт. Жертва -

точка смысла, переход в иное. Жертва всегда вневременна, поэтому нет «современных видов жертв». Жертва всегда современна. Она - единство времени и пространства, и через сотворение пространства и смысла жертвы мы попадаем в Хронос, в доисторическое и внеистори- ческое первовремя.

Само пространство и смысл жертвы всегда контемпоральны, своевременны во времени-которое-всегда, и поэтому вне профанного времени они - в Хроносе-первофеномене, при непосредственном восприятии которого человека охватывает не ужас или шок, но экстаз от приобщения к божественному, что означает тотальное понимание и проживание космоса. Однако цельное архаическое понимание космоса и логоса невозможно без понимания частого атрибута жертвоприношений - смерти.

<< | >>
Источник: Першин Ю. Ю., Ахмадишина В. И.. Архаическое сознание и религиозность человека: очерки по археологии религии / Ю. Ю. Першин, В. И. Ахмадишина; науч. ред. В. И. Разумов. - Омск: Социокосмос. - 469 с.. 2012

Еще по теме ФЕНОМЕН ЖЕРТВЫ.:

  1. 1. Великий князь, принесенный в жертву, и Царь, жертву приносящий
  2. Власть и жертвы
  3. Глава 4 ВЕЛИКИЕ ЖЕРТВЫ
  4. Уровни жертвы
  5. ПРАВО НА ЖЕРТВУ Борис и Глеб
  6. Личность типа жертвы
  7. ЖЕРТВЫ ПИНКЕРТОНА
  8. А СКОЛЬКО ЖЕ БЫЛО ЖЕРТВ?
  9. ФРАНЦИЯ—ЖЕРТВА СВОЕГО ОГРОМНОГО ПРОСТРАНСТВА
  10. Жертва или агрессор?
  11. ТИПИЧНЫЕ ПРИЗНАКИ ПОТЕНЦИАЛЬНОЙ ЖЕРТВЫ
  12. Глава 1. Злодей, но жертва клеветы
  13. ГЛАВА VIII. О ПРИНОШЕНИИ ХРИСТА В ЖЕРТВУ НА КРЕСТЕ И О САМООТВЕРЖЕНИИ.
  14. ФЕОДАЛЬНАЯ ВОЙНА:ПЕРВЫЕ ЖЕРТВЫ,ПРОВАНС И ТУЛУЗА (февраль 1216 г. — сентябрь 1217 г.)