<<
>>

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПРИНЦИПАТ АВГУСТА. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОГО КУЛЬТА

Мы мало знаем о политике Цезаря в области религии, да вряд ли он имел время ее продумать. Во всяком случае, распространенное мнение о его приверженности эллинистическим формам культа ничем не подтверждается.
Его притязания на происхождение от Венеры и ее особое покровительство характерно для него как для солдатского вождя. На милость Венеры претендовали Сулла и Помпей, как и на свою особую Felicitas. Менее ясна цель организации коллегии Луперков Юлия. Из письма Цицерона мы знаем, что в коллегию входили и представители знати (например, сын брата Цицерона Квинта), и отпущенники и что принадлежность к этой коллегии считалась честью: Цицерон в письме к Аттику издевался над братом, радовавшимся, что его сын включен в число Луперков Юлия (Cicer. Ad Att. XII, 5). В одной надписи из Окрикула упоминается отпущенник Юлия Цезаря Сальвий, бывший магистром Луперков (CIL. XI, 7804). Допустимо полагать, что Цезарь, будучи не только солдатским вождем, но и одним из лидеров популяров, учитывая приверженность народа к памяти царей, выступавших против patres (не случайно, когда искали подходящий титул для Октавиана, было предложено именовать его Ромулом), имел в виду сблизить себя с Ромулом, поскольку Ромул и Рем, вскормленные волчицей Луперкой, были луперками (во всяком случае, считалось, что лупер- ком был Ромул). Но несомненно, что и это мероприятие не имеет ничего общего с Востоком и могло быть подсказано только римской традицией, так же как многодневные моления после побед Цезаря в Галлии. В записках о галльской и гражданской войнах Цезарь очень редко упоминает богов, знамения и т. п. Он пишет, что те гельветы, которые некогда одержали победу над консулом Л. Кассием, были им разбиты первыми, понеся кару то ли по воле случая, то ли благодаря вмешательству богов; что гельветов, долго гордившихся своей безнаказанностью, боги, как то обычно бывает, покарали всей силой своей мести.
При высадке в Британии знаменосец II легиона, прежде чем призвать солдат не отдавать римского орла врагам, обратился с молитвой к богам, чтобы они даровали успех. Когда войско Квинта Цицерона было освобождено от осады, Цезарь в речи к солдатам, отметив особенно отличившихся трибунов и центурионов, сказал, что благодаря храбрости солдат и милости богов они с блеском отомстили за прежние поражения. В «Гражданской войне» упоминается, что Цезарь спас от разграбления храм Дианы в Эфесе, и по этому поводу передавались слухи о разных знамениях; в Элиде статуя Победы в храме Минервы повернулась лицом к дверям; в Антиохии и Птолемаиде слышались воинственные звуки труб; в Траллах у храма Виктории, где жители поставили статую Цезаря, сама собою выросла пальма (Caes. В. С. III, 105). В речи к послам Фарнака Цезарь сказал, что победу ему даровали боги (Ibid. IV, 70). Как знак покровительства богов был принят переход на сторону Цезаря города Вакки в Африке (Caes. В. Afr. 74). Но даже такое всегда считавшееся важным знамение, как возгорание кончиков копей у V легиона в Африке, отмечается лишь как интересный феномен, а не как проди- гий (Caes. В. С. V, 47). В речах к солдатам Цезарь основной упор делал на их храбрости, на собственном искусстве, на доблести римлян вообще, а не на богах, что весьма знаменательно для умонастроения в армии. Видимо, для нее главным были качества полководца и патриотизм римлян, их мужество, а не боги и не религия. Мы не 8наем, что говорил Цезарь народу; возможно, как и Цицерон, обращаясь к нему, он уделял больше внимания религии, но судить об этом мы не можем. Но в том немногом, что мы знаем из его «Записок», опять-таки влияния Востока не заметно. Несмотря на исключительные почести, оказанные ему, ничто не свидетельствует о его попытках объявить себя богом по примеру эллинистических монархов. И если он действительно подумывал о царском титуле (хотя, скорее, такие намерения ему приписывали по традиции, восходящей еще к делу Спу- рия Кассия), то, вероятнее, в связи с популярностью в народе древних царей, а не в подражание царям Востока.
Вместе с тем дивинизация Цезаря после его смерти вряд ли была совершенной неожиданностью, хотя, возможно, она бы не приняла такие широкие масштабы, если бы ее не муссировали триумвиры и Август, подчеркивая связь Цезаря с небом, со звездами, с появившейся в небе кометой. На всех статуях бога-Цезаря Август велел изображать звезду, и сам носил зве§ду на шлеме (Verg. Aen. VIII, 6?1). Йо уже после победы при Мунде статуя Цезаря была водружена в храме Ромула-Квирина, что подчеркивало, его связь с обожествленным Рому- лом — связь, вероятно, ставшую в глазах народа тем более очевидной, что он, как Ромул и Сервий Туллий, пал жертвой ненависти сената. Для войска же его победы делали его бесспорным «харизматическим вождем». Идея апофеоза героев, их посмертного приобщения к богам вообще уже носилась в воздухе. Октавиан же, с самого начала своей политической карьеры прекрасно понимавший и значение пропаганды в свою пользу и какое значение может иметь ие только его роль мстителя за убийство Цезаря, но и его причастность к божественности, к «харизме» усыновившего его отца в глазах войска и народа. Как известно, придя к власти, Август не только соорудил новые храмы Марсу Мстителю и Цезарю, но и активно взялся за восстановление традиционной римской религии. В своих «Деяниях» он сообщает, что восстановил $2 храма. Он оживлял пришедшие в упадок жреческие коллегии, даже такие, смысл и функции которых были полностью забыты, вроде sodales Titii. Он заботился не только о римских, но и о провинциальных культах. В 27 г. до н. э., будучи консулом вместе с Агриппой, он распорядился, чтобы священные места и памятники в провинциях, перешедшие в частные руки, были возвращены их фиасам и городам и чтобы собственность на священные участки и относящееся к ним имущество не могла переходить к частным лицам, а священнодействия на возвращенных участках должны быть восстановлены (A. ?p. 1979. N 596). Видимо, Августом руководили разные соображения. Форсирование римского патриотизма, лозунг восстановления свободной республики со всеми ее институтами и добродетелями предполагали опору на «римский миф», неотъемлемый от римской религии и культа.
Йриняв в общем на вооружение призыв Цицерона к согласию всех «лучших», всех сословий, он принял его программу в области религиозной политики. Возвращение к «традициям предков» должно было успокоить умы, отмести все чуждое, разъедавшее единство гражданского коллектива, создать идеологическую базу нового режима, претендовавшего на то, чтобы удовлетворить чаяния всех римлян. Восстановление расшатавшихся за время гражданских войн и проскрипций устоев, в первую очередь фамилии127 и ее pietas, так же как и fides, на которой зиждились отношения между гражданами, между Римом и провинциями, было также тесно связано с религиозными институтами. Укреплявшая фамилию pietas и фамильные sacra приобретали тем большее значение, что Август стремился укрепить позиции поддерживавших его мелких и средних землевладельцев, для которых старинные отношения в фамилии еще были полны значения как в моральном, так и в экономическом аспекте, поскольку, как и в архаическом крестьянском хозяйстве, сильная власть отца и господина обеспечивала наиболее эффективное ведение хозяйства. И, наконец, меры, принимавшиеся для укрепления религии, теперь обусловливали и меры, имевшие цель обожествления если не самого Августа (как увидим, и это не исключалось) , то его власти, его места в обществе, и недаром — наиболее ярко этот мотив выражен в «Энеиде» Вергилия — «римский миф» так органически переплетался с «мифом Августа» 128. У дворца Августа на Палатине были сосредоточены такие святыни, как новый храм Аполлона, святилище Весты римского народа и одновременно Весты — хранительницы домашнего очага принцепса. Само имя «Август», будучи одного корня со словом «авгурий», говорило о его близости к божеству. В этой связи стоит упомянуть приводившуюся выше надпись, посвященную двадцатью рабами «ларам августам» в 55 г. до н. э. При Империи в связи с распространением императорского культа боги и богини обычно именовались «августами» и «августами», для времен Республики такой эпитет уникален и представляется современным исследователям загадочным.
Конечно, на основании одной надписи делать какие-либо выводы невозможно, но все же допустимо предположить, что во времена достаточно строгой регламентации ритуала этот эпитет не мог быть всецело продуктом самостоятельного творчества дедикантов-рабов и что его уникальность обусловлена скудостью эпиграфического материала, дошедшего от эпохи Республики (это, в первую очередь, относится к надписям частных лиц, число которых несоизмеримо мало по сравнению с числом таких же надписей от первых трех веков нашей эры). Упомянутая надпись была сделана получившими свободу рабами как раз в то время, когда вопрос о компитальных коллегиях, объединявших свободных и рабов, стоял очень остро и, следовательно, в этой среде популярность ларов была особенно велика. К ларам — защитникам угнетенных, в частности рабов, вполне мог быть приложен эпитет «августов» — «священных», «возвеличенных», «почитаемых», «близких к божеству», хотя и стоявших ниже «великих богов» Рима, но сходных с греческими Героями. Если такой эпитет имел хождение в народе, то, может быть, отказавшись от имени погубленного сенаторами Ромула, Октавиан имел в виду имя, которое, не оскорбляя сенат 8, могло бы импонировать и плебеям. О стрём- идеями верховного космического принципа; оракулы Сивилл, проповедь наступившего «золотого века», всеобщего обновления — с плебейскими культами Дианы на Авентине, Земли, ларов; и все эти идеи сливались с культом самого Августа как залога счастья и вечности Рима и его могущества (Clavel- L?v?que М. L’Empire en jeux. Espace symbolique et pratique sociale dans le monde romain. P., 1984, P. 99—105; 131—142). H. A. Машкин связывает титул Август с авгуриями и косвенно с первым авгуром Ромулом, каковым он был для Цицерона, а следовательно, и для оптиматов, что подчеркивало верность лении Августа привлечь их на сторону основанного им режима и оформлявшей этот режим идеологии свидетельствует покровительство, которое он оказывал вновь дозволенным и организованным во всех кварталах Рима и в городах Италии компитальным коллегиям, отправлявшим культ ларов и Гения императора.
Судя по надписям, ежегодно сменявшиеся магистры и министры таких коллегий, как раньше коллегий в Минтурнах и других городах, состояли из свободнорожденных плебеев, отпущенников и рабов. Из списков магистров и министров коллегий видно, что патронами коллегий были в основном видные люди, что должно было свидетельствовать об их «благонамеренности». Воссоздание компитальных коллегий и их организация были одной из мер Августа, характеризующей его как великого мастера социальной демагогии: он как бы удовлетворил желание народа объединяться вокруг культа ларов, но, присоединив к ларам своего Гения и каким-то не известным нам способом контролируя состав коллегий, вытравил из них «мятежный дух» времен Клодия и сделал из них действенное орудие пропаганды преданности своей власти и себе самому. Подобным образом Август действовал не только в государственном масштабе, но и в личных владениях. Впрочем, поскольку значительная часть создававшегося Августом административного аппарата состояла из его рабов и отпущенников, его политика относительно людей, принадлежавших к его дворцу и'имениям, не была отгорожена стеной от общегосударственной политики относительно простого народа, отпущенников и рабов. Огромная масса рабов и отпущенников Августа и Ливии, а затем Тиберия включалась в культовые коллегии с декуриона- ми, магистрами, жрецами. Сочлены вносили средства на отправление культа, организацию праздников. Предметом культа были, между прочим, лары и изображения предков императора. Впоследствии филиалы этой так называемой Великой коллегии имелись во многих городах4. По примеру императорского хозяйства такие же имевшие жрецов и должностных лиц коллегии пенатов, ларов, гениев господ создавались в частных домах и имениях, что должно было дать рабам видимость самостоятель- Августа традиции и идею как бы нового основания Рима и его процветания. См.: Машкин Н. А. Указ. соч. С. 383—384. 4 Штаерман Е. М., Трофимова М. К. Рабовладельческие отношения в ранней Римской империи (Италия). М., 1974. С. 137, 150—155. ности и самоуправления и повысить их преданность императору и господам *. Такие коллегии создавались если не по прямому распоряжению Августа, то по его инициативе, поскольку начало им было положено в его дворце ц имениях. Они были значительным новшеством, йбо в отличйе ОТ позиции Катона, не допускавшего участия рабой в культе фамилии, соответствовали общему направлению начатой Августом политики относительно несвободнорошденных, продолженной и развитой затем его преемниками ®. Она подымала в глазах низших классов значение религии и непосредственно связывала религию с лояльностью и преданностью низших высшим, отпущенников — патронам, рабов — господам. То не было еще религиозной санкцией социально-политического строя, но являлось шагом на пути к ней. В масштабах, охватывавших все классы и слои населения Империи, ту же роль призван был цграть императорский культ, начатый с обожествления Цезаря и версии о комете как о его вознесшейся к богам душе. Об императорском культе, его происхождении, его связи с культом эллинистических царей, его организации, значении, о роли в его генезисе самого правительства и инициативы «на местах», о том, был ли Август обожествлен при жизни или только после смерти, существуют разные мнения. Йз последних посвященных данной проблеме работ связанные с нею вопросы разбираются в сборнике «Римский императорский культ» 129 130 131. Во введении издатель сборника Д. Власок присоединяется к мнению Э. Бикермана, считавшего, что императорский культ был не универсален и не единообразен для всей Империи, а обожествленный император не был государственным богом. Культ отдельных умерших и живых императоров существовал на провинциальном и муниципальном уровне и в равных формах как «политическое выражение концепции богочеловека» 132. Эллинистических царей в отличие от римских императоров почитали не как «харизматических вождей», а как «спасителей» и «благодетелей», в таком качестве греки почитали Фламинина, а затем других римских полководцев. С начала II в. до н. э. в городах Греции и Малой Азии распространяется культ римской Фидес в сочетании иногда с культом Рима и культом римского наместника: так, в Эфесе проконсул 46—44 гг. до н. э. П. Сервилий Исаврик имел культ как «спаситель» и «благодетель» вместе с богиней Ромой. Римская мощь чтилась вместе с отдельными ее представителями, что дало подходящую модель Августу. В самом Риме уже складывалось представление об апофеозе за большие заслуги. Свой культ Август строил с учетом умонастроения и традиций разных местностей и социальных слоев; отсюда видимость разнообразия, хотя оно вызывалось также и инициативой отдельных городов и лиц. На востоке культ Августа и Рима возникал по инициативе провинций, на западе — по инициативе правительства, стремившегося романизовать западные провинции и укрепить связь с местной знатью, из которой вербовались жрецы133. При Августе такая политика затрагивала лишь отдельные районы; всеобщим и обязательным сделал императорский культ Веспасиан, унифи^ цировав его и учредив культ всех обожествленных императоров, т. е. божественности не отдельного принцепса, а императорской власти. По мнению Э. Бикермана, император становился божественным лишь после смерти, при жизни обожествлялся лишь его Гений и его добродетели, ему же не учреждались ни храмы, ни жрецы, ни жертвоприношения134. Он считает, что культ римских императоров не был связан ни с культом эллинистических царей, ни с древним культом манов. Римской религии, с ее четким разделением божеского и человеческого права, с представлением о возможности общаться с богами только через священнодействия, ауспиции, знамения, была чужда идея богочеловека как воплотившегося божества или сына бога и. Попытки некоторых императоров и их жен отождествить себя с богами и богинями не находили отклика. Императорский культ был политическим культом сверхмощи принцепсов, влиявшей на жизнь людей, как влияют на них силы природы. Он исходил скорее от «низов», чем от «верхов», и неправильно считать его пришедшим с Востока. Императоры, как некогда Герои, должны были заслужить апофеоз как награду за свою деятельность; так сливались политическая и этическая тенденции12. Против отождествления культа эллинистических царей и римских императоров выступает и А. Иммиш, полагая, что в обожествлении последних не было никакой восточной мистики1S. По мнению М. Чарлсворта, культ царей у греков был частным культом «благодетелей», философы и ораторы называли человека богом, желая отметить его заслуги. В Риме считалось нечестивым выдавать себя за бога, можно было лишь отождествлять себя с его орудием, помощником. Но к этому представлению примыкает греческая идея о воздаянии божеских почестей благодетелю, на чем и зиждилось обожествление Августа 135 136. Так же и X. Хабихт считает, что культ человека в городе учреждался за его особые заслуги перед городом, за спасение города, когда человек действовал как бог-спаситель. Развитие культа людей обусловливалось упадком веры в богов, на которых ранее полагался коллектив граждан, а также выделением из коллектива отдельных «сильных личностей» 15. А. Д. Нок доказывает, что культ эллинистических царей был выражением благодарности и почтения, но в отличие от богов ни живым, ни умершим правителям не давались обеты, не приносились дары за исцеление, избавление от опасности и т. п. Устанавливался культ по инициативе благодарных и лояльных подданных. В этом плане греки влияли на римлян. Титул «Август» был неким компромиссом между положением человека и бога, как титул «принцепс» был компромиссом между положением царя и гражданина. Культ Гения Августа был связан не только с ларами, но и с Фидес, и в 12 г. до н. э. был официально вставлен в формулу клятвы между Юпитером и пенатами. В 13 г. н. э. Тиберий посвятил алтарь numeni Августа, и около того же времени или раньше в италийских городах были созданы доступные для отпущенников организации магистров-ав- густалов, севиров и севиров-августалов для почитания Августа. В 12 г. до н. э. Друз посвятил выстроенный шестьюдесятью civitates Галлии алтарь богине Роме и Августу, культ на нем отправлялся советом Галлий, в который входили как римские граждане, так и перегрины. В 9—4 гг. до н. э. такой же алтарь был сооружен У убиев. В других провинциях культ Августа возникал спонтанно, но нуждался в официальной санкции. Культы, учреждавшиеся городами и частными лицами, воз двигавшими святилища Августу, в такой санкции не нуждались 1в. На ту же тему написана статья П. Кнейесе о нар- боннеком алтаре, посвященном пишет Августа в 12 г. до н. э.137 138 В культе участвовали три всадника (по мнению автора, не римские всадники, а «всадники из плебса», имевшие всаднический ценз)'и три отпущенника. Культ был установлен плебсом Нарбонны, и статут святилища соответствовал статуту храма Дианы на Авентине. Культ отправлялся «на благо Августа, его семьи, сената, римского народа, колонистов и поееленцев Нарбонны», декурионы в него не включались. С того же времени известны августалы и севиры-августалы в италийеких городах, тоже в числе шести. Автор сопоставляет их с делос- скими магистрами Меркурия, Аполлона и Нептуна, также обычно включавшими троих свободнорожденных и троих отпущенников. Они ведали святилищами богов, как и магистры в Капуе, заменяя муниципальные власти там, где не было городской организации. По такому же принципу организовывались и коллегии августалов, представлявшие некие определенные социальные группы, например, в надписи из Sena Galliea говорится: «Incolae opificisque dedere, magistri coerav?r?». Организация августалов была сходна также с организацией в италийских городах магистров Mercuriales, Martiales, Apollinares, Herculanei. Иногда августалы входили и в одну из таких корпораций, например в Тибуре некий magister fabrum М. Silani М. f. был magister Herculaneus et augustalis (CIL. XIV, 3665); в Грумете известны augustales Herculanei и augustales Mercuriales. В Помпеях августалы сменили магистров Меркурия и Майи. Императорский культ соединялся с прежними городскими культами, и августалы выходили из корпораций, такие культы обслуживавших. Август стремился приспособить свой культ к привычным формам, чтобы обеспечить ему поддержку широких слоев. Из надписи на Нарбоннском алтаре известно, что севиры-августалы обязаны были организовывать связанные с культом игры, пиршества, раздачи. Автор предполагает, что в начале I в. н. э. августалов выдвигал плебс. Лишь позднее, когда они превратились в ordo augustalium, занимавшее промежуточное место между плебсом и декурионами, их стал назначать муниципальный совет. На примере приведенных выше исследований мы видим, что при разнице в частностях в общем все согласны с тем, что начавшийся с правления Августа императорский культ независимо от доли участия в его организации самого правительства и доли местной инициативы и независимо от его связи с культами эллинистических царей или отсутствия такой связи приобрел широкую популярность. О том свидетельствует и ряд современных Августу надписей. Так, в Геркулануме в 14 г. н. э., еще до смерти Августа, в часовне ему было сделано посвящение по формуле Augusto sacrum двумя братьями Проку- лом и Юлианом, которые по этому случаю устроили пир декурионам и августалам (A. ?p. 1979, N 169). В Поли- мортии в 3 г. до н. э. два магистра пага Стеллатина соорудили за свой счет святилище и статую Августу (CIL. XI, 3040). Надпись от 9 г. до н. э. из Непета упоминает первых магистров-августалов (CIL. XI, 3200). В Помпеях с 1 г. до н. э. появляются министры Августа (CIL. X, 890—895) вместо известных из надписи 13 г. до н. э. министров Меркурия и Майи из отпущенников (CIL. X, 885—887), хотя обе эти должности еще могли и совмещаться (CIL. X, 888). В 8 г. н. э. в Требуле коллегия августалов соорудила сколу и поставила изображения цезарей, т. е. Тиберия и Германика, по этому случаю народу раздали угощение. В надписи сохранились имена глашатая коллегии и 20 отпущенников города и частных лиц (A. ?p. 1972, N 154). В Фалериях Чести Августа как отца отечества и отца муниципия поставили надпись четыре магистра-августала из отпущенников, которые, вместо того чтобы дать игры, вымостили на свой счет дорогу до храма Цезаря (CIL. XI, 3083). В западных провинциях культ Августа мог опереться на культы, воздававшиеся там героизированным вождям и царям. Так, как показал Р. Этьен, в Испании истоки императорского культа восходили к культу племенных вождей иберов и кельтиберов139 140. Такой же культ существовал и среди кельтов Галлии. В Нумидии и Мавритании были обожествлены цари Масинисса, Миципса, Юба, Гулусса, Гиемпсал 1Э. В самой Италии культ Гения Авгу- ста, «Отца Отечества», был сходен с культом Гения pater familias для членов фамилии, поскольку сравнение фамилии с маленькой республикой, а республики с огромной фамилией было одним из самых распространенных. Между населением Италии и Октавианом дополнительную связь устанавливала принесенная ему всеми италиками присяга на верность перед войной с Антонием. Такая присяга ставила его в отношении гражданского населения в такое же положение, в каком был император по отношению к принесшим присягу солдатам или, возможно, в положение божества, которому себя посвящали его служители, auctorati, упоминавшиеся выше. Но в какой мере Августа действительно считали богом? На этот вопрос вряд ли можно дать однозначный ответ, так как и сами современники Августа, вероятно, ответили бы на него по-разному. Видимо, следует выяснить, чем вообще был императорский культ не только при Августе, но и при его преемниках. Выше уже приводилось замечание Нока о разнице между настоящими богами и обожествленными монархами, к которым не обращались ни с молитвами, ни с обетами. Последние в первые два века империи были не dii, a divi (разница между этими понятиями не всегда была четкой, но в общем большинство склонялось к мнению, что dii были исконными богами, divi — обожествленными людьми). Богами в то время объявляли себя лишь некоторые императоры, которых считали «тиранами» и которые как раз не удостаивались апофеоза. Но, как мы видели еще у Плавта, хотя и окарикатуренно, человек мог называть «богом» того, от кого ожидал или получил большую услугу, а кампанцы за оказанную помощь обещали считать римлян «предками, основателями и богами». Плиний Старший писал, что «бог — это помощь человека человеку», ибо она открывает путь к вечной славе, и древнейший обычай требует воздавать благодарность благодетелю и возводить его в число богов (Pli?. NH, II, 5). Еще Цицерон говорил, что ничто так не приближает человека к богам, как дарование людям благополучия — salutem (Cicer. Pro Lig. 12). Симмах ссылался на пословицу: «Человек человеку бог, если знает свой долг» (Sym. Foist. 9, 114). Августаг избавившего империю от вековых; гражданских войн, провозгласившего своим лозунгом мир и процветание, люди действительно могли считать благодетелем. Прав, вероятно, и Бикерман, отмечая социальное значение императорской власти, Действительно, с правления Августа уже не только для перегринов, но и для римских граждан устанавливается сильная государственная власть, формируется эффективный аппарат подавления и принуждения, бывший еще очень слабым и малодейственным в предыдущие века. Если теоретики I в. до н. э. видели стоящую над гражданами силу только в законе, который соблюдают то ли с общего согласия, то ли по велению природы, но сплошь да рядом и не соблюдают без особых последствий для нарушителя20, то повиновение законам Августа, пресекавшим всякие своевольные действия, насилие в частной и общественной сфере (Leges Iuliae de vi publica et de vi privata), злоупотребления и т. п., обеспечивалось организованными им и размещенными по Италии преторианскими когортами и когортами стражи, подчиненными префекту Рима. Высшей судебной и апелляционной инстанцией для граждан стал принцепс, а не народное собрание, и исполнение своего приговора он мог обеспечить гораздо эффективнее, чем то могло быть сделано в прежние века, когда административный аппарат был очень слабо развит. Эта новая форма государственной власти, формировавшейся при империи, должна была представляться силой устрашающей, хотя и необходимой в сложившихся условиях, а носитель и главный представитель этой власти — таким же обладателем божественной, неподвластной людям силы — numen, как Юпитер и другие боги; они были обладателями numina и могли даровать людям благополучие или наслать на них бедствия, неподвластные людям, которым оставалось только трепетать и пытаться их умилостивить. Императорский культ можно, видимо, считать результатом преломления в сознании людей рождения новой социально-политической силы, стоящей над людьми и отсутствовавшей в civitas, где, по крайней мере в принципе, каждый гражданин в соответствии со своим цензом, сословной принадлежностью и личными качествами вносил свой вклад в жизнь и судьбу общины как участник комиций, народных сходок, воин, Законы времен Республики делились на perfectae, отказывавшие в действенности противоречившим им актам, minus quam perfeotae, предполагавшие штраф, и imperfectae, не имевшие никакой санкции. Приговор суда должны были осуществлять сами истцы, они же обеспечивали явку в суд ответчика и свидетелей ( Villers R. Rome et le droit priv?. P., 1977. P. 22, 88). О пренебрежении к закону, запрещавшему захват чужой земли силой, см.: Cicer. Pro М. Tullio, земледелец, ремесленник, член коллегии, соседства, чувствовал свою значимость для «общей пользы» и ответственность за нее. Как писал С. Л. Утченко, то были характерные для граждан щуКаэ с ее шкалой ценностей непосредственные «неотчужденные» связи в системе «община — гражданин», т. е. «связи соучастия». При империи они заменяются связями в системе «империя — подданный», т. е. связями подчинения141. Вот? этот-то переход от гражданина к подданному, от «связей соучастия» к «связям подчинения» и знаменовался возникновением культа императора, культа, в котором сочеталось почитание некоей высшей благодетельной силы с ощущением своей от нее зависимости, а значит и страха. Но хотя сила эта и стояла над людьми и людскими коллективами, как стояли над ними боги, она, одцако, от богов отличалась. Император, ее носитель, был все-таки человеком, подчиненным тем же законам природы, что и остальные смертные, поэтому его власть распространялась только на социально-политическое бытие людей, а не на биологическое бытие, зависевшее от богов и природы. И все- таки, хотя он был человек, он по положению в обществе и государстве стоял дальше от простых людей, чем боги. Юпитера, несмотря на то что он был царем богов и людей, богом мощи и славы Рима, получавшим на Капитолии дары от покоренных народов, грозного Марса можно было, принеся им скромное угощение, подобающую жертву, просить о процветании своей фамилии, имения, скота; Аполлона —об исцелении; вестника богов Меркурия — о выгодной сделке; Юнону Царицу — о благополучных родах. К императору, живому или умершему, с такими составлявшими повседневную жизнь людей мелочами обращаться было невозможно. Его можно было чтить, умилостивлять, бояться, но не чувствовать его близость. Земная, реальная власть делала его сверхчеловеком, более чуждым и, может быть, более непосредственно грозным, чем боги, общение с которыми регламентировалось многовековой традицией и привитой с детства привычкой. Можно полагать, что в разной социальной среде такие ингредиенты императорского культа, в частности культа Августа, могли играть разную роль, в большей или меньшей степени могли ощущаться его божеские или его че ловеческие свойства, его Гений, его numen или он сам как человек или бог. Для городского культа характерен отрывок календаря из Кум, по мнению издателя, хранившийся в храме Августа, составленный при его жизни, но не ранее 4 г. н. э., когда Тиберий и Друз стали именоваться цезарями. В календаре отмечены различные даты юбилеев знаменательных событий в жизни принцепса и его семьи и указано, к каким богам в эти даты следует обращаться с молениями. Например, в дни рождения Тиберия, Друза и Германика молить следовало Весту; в юбилей возвращения Августа из заморских провинций — Фортуну Возвращающую; в день, когда он впервые взял фасты — Юпитера Вечного (Iovi Sempiterno); в день, когда он был назван Августом, моления следовало обращать к самому Августу; в день посвящения алтаря Мира — к Империю Августа, хранителю римских граждан и круга земель; в день его первой победы — к Виктории Августе; в юбилей его избрания великим понтификом следовало молить Весту и пенатов римского народа квиритов; в день, когда он впервые был провозглашен императором,— Счастье Империи; в день рождения божественного Юлия моления обращались к Юпитеру, Марсу Мстителю, Венере Родительнице (CIL. X, 8375). Здесь Август уже при жизни стоит наравне с другими богами, и все с ним связанное так же священно, как все связанное с богами, хранителями, подателями побед и счастья. Фигурирующие в календаре обожествленные абстракции— Империй Августа, Виктория Августа, Счастье — характеризуют его как «харизматического вождя», счастье которого, дарованное ему богами, распространяется на весь «круг земель». Что календарь из Кум был не уникален, показывает маленький отрывок календаря из Пренесте от 1 г. до н. э. с обозначением установленного по сенатусконсульту праздника в день, когда Август отправил принцепса юношества Гая Цезаря «для устроения дел в заморских провинциях» (A. ?p. 1980. N 214). В надписи из Пизы от 3—4 гг. н. э. о трауре по Гаю и Луцию Цезарям упомянут flamen augustalis, pontifex minor sacrorum publicorum populi romani (CIL. XI, 1420—1421); к последним 10—12 гг. правления Августа относятся и галльские алтари, и упоминания августаяов и севиров-августалов в надписях италийских городов. Видимо, его культ постепенно эволюционировал в сторону обожествления уже не только его Гения, но и его самого еще при жизни. Возможно, такая эволюция обусловливалась длительностью правления Августа. Целое поколение, при нем родившееся и выросшее, привыкло смотреть на него как на носителя власти, стоящего высоко над людьми. Было много великих людей в Риме, писал Овидий, но все они славились человеческими почестями. Имя же Августа подобно имени Юпитера, он сотоварищ его божественности. Предки все святое называли августом — sancta vocant augusta — от этого слова происходит и авгурий, и все, что Юпитер возвышает — ?uget (Ovid. Fast. 607—612). Сервий впоследствии отмечал, что все императоры получали храмы только после смерти, Август же уже при жизни (Serv. Bucol. I, 7; Georg. I, 24). Переход от культа Гения и ларов Августа к культу его самого как бога вряд ли составил значительную разницу для широких масс. Во всех случаях он был для них носителем божественной силы — numen, как и боги, поэтому они легко меняли культ городских божеств на культ Августа или соединяли тот и другой. Участие в соответственных культовых коллегиях, как мы видели, было исконным для плебеев и несвободнорожденных, оторвавшихся от своего фамильного культа, поощрялось властями и обеспечивало им участие в sacra какого-то коллектива, что с точки зрения римлянина того времени, каков ^бы ни был его статус, было необходимо для обретения хоть какого-нибудь социального престижа142. Правда, были и такие, которые считали, что Август приобщится к богам только после смерти. Так, в метрической надписи примипилария Л. Аврелия Руфа, посвященной наследникам Августа Гаю и Луцию Цезарям как Героям, говорится, что они будут править землей, когда время призовет Августа стать богом и он обретет жилище на небе, откуда будет управлять миром (CIL. X, 3757). В надписи от 1 г. н. э. отпущенник Лукреций Зет сообщает, что посвятил священный алтарь (ara augusta) Меркурию, вечному богу (deo aeterno), Юпитеру, Юноне Царице, Минерве, Солнцу, Луне, Аполлону, Фортуне, Диане, Опс, Исиде, Пиетао, божественным Фатам на благо и счастье (bonum faustum felixque siet) императора Цезаря Августа, его Империя, сената, римского народа, племен (gentibus) с наступлением девятого года (поппо anno introeunte) [смысл неясен.— #. Ш.]— и заканчивает призывом «Salus Semoni populo Victoria» (CIL. VI, 30975). Здесь Август опять-таки выступает не как бог, но как причастный божественному. Видимо, Август официально не требовал божеских почестей себе или апофеоза для членов своей семьи, но не протестовал, если такие почести ему воздавались. Возможно, он считал, и не без основания, что такая политика в масштабах государства, как практика организации культовых коллегий в пределах фамилии, может создать и укрепить новую религиозную связь между власть имущими и подчиненными и вместе с тем направить в определенное русло активность последних, занять их умы, создать видимость самостоятельности, иллюзию участия в жизни фамилии, города, республики, что для рабов было несомненным шагом вперед по сравнению со временем Катона, для плебеев же маскировало переход от «связей соучастия» к «связям подчинения». Для муниципальных собственников, формировавшегося сословия декурионов, более всего выигравшего от установления Империи, обожествление Августа было обожествлением Героя за его огромные труды и заслуги. Участие в его культе сплачивало это сословие вокруг «римского мифа» и «мифа Августа». Их умонастроение отражено в творчестве великих поэтов времен принципата Августа. Для них он бог при жизни и, несомненно, бог после смерти. В «Буколиках» Вергилия Дафнис, под которым подразумевается Август, всходит на Олимп, становится богом и видит под ногами тучи и звезды. Вергилий молит его, счастливого, быть добрым к своим, обещает поставить два алтаря Фебу и два ему, ежегодно приносить в жертву две чаши молока, оливки, новое вино и всегда упоминать его имя, и тогда, когда будут давать обеты Нимфам, Церере и Вакху, и когда будет производиться люстрация поля (Verg. Bucol. V, 56 f.) В начале «Георгик» Вергилий, призвав небесные светила, ведущие год, Цереру и Либера, научивших людей земледелию и виноградарству, сельские божества — фавнов, Дриад, стража овец Пана, создателя коня Нептуна и оли- Вы Минерву, Сильвана и всех других богов и богинь, хранящих поля, обращается к Августу, который когда- нибудь будет в совете богов повелевать городами, землями, морем, погодой, умножением плодов, и его новая звезда появится между Эригоной и Скорпионом (Verg. Georg. I, 1—26). По Сервию, толковавшему расположение и значение созвездий и звезд (Весы означали справедливость, Дева — правосудие, Солнцу принадлежал Лев, Луне — Рак, Меркурию — Дева и Близнецы, Венере — Весы и Телец, Марсу — Скорпион и Овен, Сатурну — Козерог и Водолей), определявшая власть Августа звезда была особенно могущественна из-за близости к жилищу Марса — Скорпиону, была справедлива благодаря близости к Весам и предусмотрительна благодаря Деве (Serv. Georg. I, 33). Манилий в своей астрологической поэме называет Августа богом, получившим власть над киром от своего отца бога. Август, пишет он, сошел с неба и вернется на небо и будет им править как сотоварищ Юпитера, в обществе богов и великого Квирина (Manil. Astronom. I, 7, 799). Гораций просит Августа как можно позже вернуться на небо и долго в радости пребывать среди народа Квирина (Horat. Od. I, 2). Он называет Августа божественным — divus (Ibid. Ill, 5), говорит о его вечной славе и о его пребывании среди ввезд в совете Юпитера (Ibid. Ill, 25). В послании к Августу Гораций пишет, что Ромул, Либер, Кастор и Пол луке после величайших деяний были приняты в храмы богов; пока они жили среди людей, они усмиряли жестокие войны, распределяли земли — agros assignant, основывали города, но при жизни их иэ зависти не оценили. Августу же и сейчас, пока он присутствует на земле, воздаются почести, его именем клянутся, ему воздвигают алтари, верят, что никогда не будет никого ему подобного (Horat. Epod. I, 1). Богом называет Августа Проперций (Propert. Ill, 4). Овидий в «Тристиях» клянется в своей верности Августу землей, морем и им самим, присутствующим и видимым богом — praesens соп- spieuus deus — и пишет, что он вместе со всеми приносил обеты и жертвы, моля, чтобы как можно позже Август ушел к небесным светилам (Ovid. Trist. II, 53, 57). Овидий обращается ко всем богам и к Августу, величайшему, божественному (Ibid. Ill, 1, 77). Он заканчивает «Метаморфозы» мольбой к богам, спутникам Энея, Инди- гетам, Квирину, Марсу, Весте, пребывающей среди пенатов Цезаря, Фебу, Юпитеру, чтобы Август не скоро ушел на небо (Ovid. Metamorph. XV, 860), В его «Фастах» Кармента предсказывает Эвандру будущее Рима, начиная с прихода Энея, несущего троянских богов. Их примет Веста, но настанет время, когда и их, и родину, и весь круг земель будет хранить Август, он сам будет совершать священнодействия — он, бог и сын бога (Ovid. Fast. I, 528). Веста по решению сената была помещена в доме Августа. Часть дома занимает Феб, часть Веста, остальную часть — третий бог, т. е. Август. Да живет, пишет Оливий, Лавр Палатина и осененный дубом дом, заключающий в себе трех вечных богов (Ovid. Fast. IV, 950). Соответствующие примеры можно было бы значительно умножить. Выступал ли Август как бог в будущем или в настоящем, в любом случае его сверхчеловеческая сущность подчеркивалась и слухами о его божественном происхождении, и, главное, его особенно сильно выраженной в «Энеиде», но повторяющейся и в других произведениях ролью завершителя римской миссии— ролью, на которую он изначально, от века был избран богами. Ему было уготовано осуществить великое предназначение Рима — править миром и даровать римлянам и покоренным ими народам мир, счастье, процветание, «золотой век». Хотя Август, несомненно, поощрял такое направление в литературе и поддерживал его собственной пропагандой (торжественное посвящение алтаря Мира, пышные празднества по поводу секулярных игр, широкое строительство, долженствовавшее придать Риму особое величие, чеканившиеся на монетах лозунги, дух составленных им Res gestae), неправильно было бы приписывать, как это иногда делается, восхваление и обожествление Августа только желанию его современников угодить ему и польстить. Расцвет литературы и искусства в его правление был бы немыслим, если бы основывался только на сервилизме, а не на действительном подъеме веры в счастливое настоящее и будущее — веры, вдохновлявшей поэтов, художников, ученых. Характерны в этом плане некоторые мысли Манилия в его поэме об астрологии. Исходя из стоического учения о гармонии космоса, пронизанного божественной силой, тождественным богу разумом, соединяющим и направляющим все части вселенной, Манилий вдохновенно воспевает силу человеческого интеллекта как искру интеллекта божественного. Совершенствуя свой разум, пишет он, человек вышел из дикого состояния, изобрел искусства и науки. Он подобен богу, постигая и то, что внизу, и то, что наверху,— не только видимость, но и суть вещей, тайны неба, законы движения звезд, тайны всего мира, всего сущего. Люди «вырвали у Юпитера молнию и силу грома, отдав звук ветрам, а тучам огонь». Они узнали законы движения неба, действия ветров, туч, вулканов. Человек принадлежит миру богов, он и сам бог, он постигает и тайны богов, и тайны природы. Она для человеческого разума не имеет тайн, человек видит природу в целом, он побеждает небо, подчиняет себе мир. Он обращает к звездам свои звездные глаза, он подвергает исследованию самого Юпитера. Не презирай, говорит Мани- лий, обращаясь к человеку, свои силы, потому что они заключены в твоей маленькой груди. Ум огромен и силы его безграничны; ум все побеждает — ratio omnia vincit (Manil. Astronom. I, 30-110; II, 108-115; IV, 886-932). Такая оптимистическая вера в возможности человеческого разума могла укрепиться только в эпоху общего подъема надежд на благодетельность для настоящего и будущего созданного Августом режима. И недаром для Мани- лия Август бог, и он благодарит его за принесенный им мир, необходимый для занятий наукой. Август был действительно популярен, и популярна была его политика. Мир, установление которого приписывалось ему, был великим благом, ради него можно было забыть и простить все ужасы проскрипций и террора триумвиров и их армии. На помощь тому, кто сможет помочь несчастному веку — saeculo everso, наполненному войнами и нечестием, Вергилий призывал отечественных богов Индигетов, Ромула и мать Весту, хранящую Тибр и римский Палатин (Verg. Georg. I, 498). За много лет впервые люди смогли спокойно вздохнуть, и ощущение умиротворения и покоя, возможность жить и творить, пользуясь поддержкой Августа и его приближенных, в сочетании с исконной гордостью римлян за свою принадлежность к «народу-господину», дополнявшейся теперь для представителей искусства и науки гордостью за достижения во всех сферах творчества, обусловливали и искреннее преклонение перед Августом, и особый интерес к римской старине, в частности к «религии предков». Незачем останавливаться подробно на общеизвестном примере «Энеиды», в которой Вергилий показал себя глубоким знатоком римской истории, всех древних обычаев и преданий. Гораций, отдавая отчасти дань эпикурейскому тезису «живи незаметно», вместе с тем с искренним умилением описывал сельские праздники земледельцев о их традиционными обрядами и призывал чтить богов. Кара ожидает того, писал он, кто профанирует тайные священнодействия Цереры и Диспатера, боги накажут за пренебрежение и виновных, и невиновных (Horat. Od. Ill, 2). Гораций советует римлянам восстановить храмы богов, благодаря которым они правят миром. За пренебрежение к ним они наслали много бед на Италию; наши нравы испортились, мы стали хуже наших отцов, а наши дети будут хуже нас (Horat. Od. IV, 6). Он посвятил оду Фавну, которому приносят вино и благовония на древний алтарь, а когда в ноны декабря наступает его праздник, скот играет на травянистом поле, и наг в лугах веселится вместе с отдыхающими от трудов быками, волк не смеет тронуть осмелевших ягнят, и земледелец в пляске трижды попирает землю (Horat. Od. Ill, 18) аз. Трехликой Диане он посвятил на своей вилле сосну (Horat. Od. Ill, 22) и поставил алтарь, обвитый целомудренной вербеной (Horat. Od. IV, 11). Обращается он и к Силь- вану — «хранителю границ», рассказывает и о празднике Терминалий, и о домородных рабах, собирающихся вокруг ларов, т. е. очага (Horat. Epod. 2). Пусть, пишет он, земледелец подымает руку к небу при рождении луны, пусть умилостивит ларов благовониями и плодами, которые принес год, и тогда не пострадают от болезни гроздья, а посевы — от ржавчины. Не следует приносить кровавые жертвы маленьким божкам, увенчанным миртом и розмарином. Надо дотронуться до алтаря чистой рукой: не роскошными жертвами можно смягчить недовольных пенатов, а благочестиво принесенной им лепешкой из муки с солью (Horat. Od. Ill, 22). Иногда Гораций с известной насмешкой отзывается о народе, склонном почитать только мертвых и древних, считая, что ставшие никому не понятными законы XII таблиц, договоры царей, увесистые книги понтификов продиктовали сами музы на Альбанской горе; хвалящем сочиненную Нумой песню салиев, но ее не понимающем, как не понимает ее и он сам. Но тут же он говорит о предках, умилостивлявших богов-манов и небесных богов песней, когда был убран 143 урожай, а тело и душа очищены для праздника, который земледелец справлял вместе с верной женой и рабами, своими товарищами в трудах, ублажал жертвенной свиньей Теллус, молоком — Сильвана, цветами и венками — Гения. Песни, пляски, свобода нравов царили на празднике. И только когда такие развлечения «обратились с яростью против почтенных домов, были запрещены песни, в которых изливалось сельское бесстыдство — opprobrium rusticum» (Horat. Epist. I, 1 — видимо, имеется в виду запрещение компиталъных коллегий). О долге земледельца почитать сельских богов 144 говорит и Вергилий. Пусть, пишет он, земледелец ежегодно на грани зимы и лета совершает на весенней траве священнодействия Цероре, пусть со всеми взрослыми крестьянами совершает возлияния молоком и медом, трижды обведет жертву вокруг новых плодов, и пусть за нею следует хор собратьев земледельцев — socii arvales,— криками призывая Цереру. И ее же перед жатвой следует славить песнями и плясками, надев венки из листвы дуба (Verg. Georg. I, 235—280; II, 380). Счастлив тот, говорит Вергилий, кто смог познать причины вещей, попрать страх, Ахеронт и неумолимую судьбу. Но счастлив и тот, кто знает сельских богов Пика, старика Сильвана, сестер нимф. Его не волнуют почести, войны, римские дела и царства, крики на Форуме. Так жили предки, так жил и Сатурн (Verg. Georg. II, 490). Отдавая дань интересу к «религии предков», Овидий посвятил ей свои «Фасты» — один из главных источников по истории римской религии, хотя отношение к ним и их достоверности у исследователей различно. Но как бы там ни было, «Фасты», к сожалению доведенные только до июня включительно, дают представление о том, что близким к Августу людям казалось наиболее значительным и интересным в римекой религии. Перечисляя и описывая месяц за месяцем праздники, богов, которым они были посвящены, ритуал, Овидий приводит разные относящиеся к этим# темам версии, этимологию имен богов и названий праздников, мифы, в основном взятые у греков (характерно, что он затрудняется объяснить природу Януса, так как Греция не имела аналогичного ему божества — Ovid. Fast. I, 89—90), но, возможно, взятые также из древнейшей религии и жреческих книг или народных верований. Овидий вставляет в текст похвалы скромной жизни предков, простоте их культа, а также предзнаменования будущего величия Рима и Августа; например, как уже упоминалось, в пророчестве матери Эвандра Карменты, произнесенном'* в пустынном и мрачном лесу, на месте которого со временем будет основан Рим (Ovid. Fast. I, 470—537). Особенно подробно Овидий останавливается на земледельческих, фамильных, отчасти плебейских, праздниках. Говоря о праздниках общегосударственных, он скорее дает версии их происхождения, чем описывает их. Так, он пишет, что в праздник посевов — feriae sementivae — отдыхает увенчанный листвой бык, крестьянин откладывает заслуженный плуг; празднует паг, земледельцы проводят люстрацию и совершают возлияния на очаги (foci) нага, приносят на них лепешки, ублажают матерей плодов Теллус и Цереру жертвами: Теллус дает место для плодов, Церера сообщает им рост. Их обеих следует молить о богатом урожае; он стал теперь возможен, благодаря миру, принесенному Августом, ибо мир питает Цереру, Церера вскормленница мира (Ovid. Fast. I, 663—704). В феврале почесть воздается гробницам, ублажаются отеческие души; маны довольствуются скромными дарами: черепица, украшенная венком, немного плодов, немного зернышек соли, вино, фиалки. С прибавлением должной молитвы у очага этого достаточно, чтобы умилостивить тень. Этот обычай принес учитель pietas Эней, приносивший торжественные дары Гению своего отца (Ovid. Fast. ЛI, 533—546). Затем наступают Фералии, когда души бродят у гробниц, питаясь принесенной пищей; тогда ублажают манов, богиню Тациту — ладаном, зерна которого кладут под порог, совершая при этом некоторые магические церемонии (Ovid. Fast. II, 570—580). На следующий день, в Каристии, за общим столом собираются все родственники, живые и умершие, приносится ладан богам рода — dis generis. За трапезой присутствует сама богиня Конкордия, Часть угощения отдается ларам, и возливается вино со словами: «Да будет благо нам, родине, тебе, отец, наилучший Цезарь» (Ovid. Fast. II, 617—637). В мае совершается древний ночной ритуал Лемурий в честь манов: дары приносятся праху предков на погребальных кострах. Тот, кто помнит старые обычаи и боится богов, ночью встает босой, щелкает пальцами, чтобы ему не встретилась тень, трижды поливает руки чистой водой из фонтана, поворачивается, берет в рот тарные бобы, затем бросает их назад и 9 раз говорит, что этими бобами искупает себя и своих, и 9 раз повторяет: «Уйдите, отеческие маны», потом снова поворачивается, моет руки и ударяет по меди (Ovid. Fast. V, 425—444). В феврале справлялись и Терминалии: два соседа увенчивали межевой камень или пень, приносили два пирога, сооружали алтарь, к которому крестьянка в черепице приносила огонь из очага, старец зажигал костер, а ребенок трижды бросал в него из корзины первинки плодов. В жертву Термину приносили вино и ягненка, одетые в белое соседи сходились на простую трапезу и пели хвалу Термину (Ovid. Fast. II, 640—659). Говоря о справлявшихся в апреле Цереалиях, Овидий лишь бегло упоминает посвященные Церере игры и бега в цирке, но земледельцев призывает приносить богине муку и соль, бросать зерна ладана в древние очаги или зажечь факелы в честь богини, требующей небольших, но чистых даров, и молить о вечном, любезном Церере мире (Ovid. Fast. IV, 407-412). В основном как сельский праздник описываются совпадавшие с днем основания Рима Палилии. Овидий вспоминает, что и сам приносил Палее искупительные жертвы — пепел теленка и стебли бобов — и прыгал через разложенные в три ряда костры и лавровой ветвью разбрызгивал воду. Весталки изготовляли для Палее жертву, составленную из крови принесенного в жертву Марсу коня, пепла ягненка и стеблей бобов. В начале сумерек пастух очищал овец: сперва разбрызгивал воду и шевелил ветвью почву; украшал овчарни листьями, ветвями, а двери гирляндой из цветов; затем зажигал серу, чтобы ее пары касались овец; и сам он очищался огнем, зажигая смолистый факел, розмарин, сабинские травы и водрузив ветвь лавра в середине очага; принеся богине ячменную лепешку и молоко, он трижды молил жительницу лесов Палее, повернувшись лицом к востоку, сохранить скот, собак, пастухов, отвратить голод, болезни, зло от хлевов, сделать скот плодовитым, простить, если скот пасся в освященном месте, заходил в запрещенную рощу, потоптал место, где были погребальные костры, если и сам пастух допустил какое-нибудь нечестие (Ovid. Fast. IV, 720—780). Почти столь же детально Овидий описывает жертвоприношения и молитвы, совершавшиеся фламином Квирина в роще Робиго за сохранцость колосьев от ржавчины, чтобы ржавчина не вредила плодам Цереры, чтобы земледелец всегда мог исполнить данные богине обеты (Ovid. Fast. IV, 905—943). Переходя к Флоралиям, справлявшимся в конце апреля и начале мая, Овидий вкладывает в уста Флоры монолог, в котором она рассказывает о себе и подчеркивает, что именно она засеяла новыми семенами огромные пространства пустой одноцветной земли, первая создала цветок из крови Гиацинта, превратила в цветы кровь Нарцисса, Крокона, Аттиса; ее божественная сила касается и полей: если хорошо цвели посевы, будут полны амбары, если хорошо цвели виноградники, будет богат Вакх, если маслина — будет изобильный год. И плодовые деревья, и овощи, и мед — тоже ее дары. Она рассказывает, что ее игры были установлены, когда народный эдил Публиций стал по воле плебса штрафовать тех, кто захватывал под пастбища сальтусы народа, и за счет этих штрафов были устроены игры в честь Флоры. Затем ими пренебрегли, и тогда она перестала заботиться о садах и полях, все увядало, и сенат обещал ей восстановить игры и давать их ежегодно; они сопровождаются веселыми шутками и распущенностью, все надевают пестрые одежды и венки, столы тонут в розах, сотрапезники пьют, поют и танцуют, зажигают огни. Эти игры празднует толпа куртизанок, и Флора хочет, чтобы ее праздник открывался хором плебеев (Ovid. Fast. V, 195—380). Свои рассуждения о Весте, как о висящем в воздухе живом пламени, земном шаре Овидий заключает описанием обычаев, связанных с домашней Вестой: она — домашний очаг, некогда горевший в первом помещении дома — вестибуле, и потому, когда молятся Весте, говорят, что она владеет первыми местами. Некогда в обычае было сидеть перед очагом на длинных скамьях, и люди думали, что боги присутствуют при их трапезе. Теперь, когда совершаются священнодействия древней Вакуне 145, то, согласно сохранившимся еще старинным обычаям, сидят или стоят перед ее очагами. Праздник Весты, пишет Овидий, был и праздником хлебопеков, так как раньше хлеб пекли на золе очага; поэтому в праздник Весты пекари украшают цветами мельницы и вешают венок из хлеба на шею вращающего мельницу осла (Ovid. Fast. VI, 301—317) 146. Овидий советует квиритам весело справлять праздник Fors Fortuna, храм которой на берегу Тибра основал Сервий Туллий; пусть они пьют вино за столами, накрытыми на украшенных цветами лодках; эту Фортуну особенно чтит плебс, так как основатель храма был плебей и, выйдя из «низов», носил скипетр; подходит этот праздник и рабам, ибо Туллий происходил от рабыни и соорудил храм богине переменчивой судьбы (Ibid. 773—784). Боги, говорит Овидий, должны существовать, а раз так, то мы считаем, что они существуют, а потому надо приносить на древние очаги вино и ладан, жить невинно, чтобы боги хранили наши союзы, чтобы не было обмана, чтобы всегда были чисты наши руки (Ovid. Ars aman di. I, 640). Интерес современников Августа к сельскому и фамильному культу, к народным праздникам частично объяснялся его политикой, направленной на укрепление фамилии, возрождение земледелия и любви к земледельческому труду, проповедь «простых нравов» предков147. Но, вероятно, сказывалось и то, что фамильные и сельские культы, освященные многовековой традицией, знакомые каждому с детства, были ближе римлянам, особенно мелким и средним землевладельцам, еще тесно связанным со своими фамилиями и имениями. Традиция эта продолжалась и впоследствии. Вспомним, как описывает отношения в своем маленьком имении Ювенал (Iuvenal. Sat. X, 145—160). Как посвященный сельским богам праздник Ювенал характеризует маленький пир, устроенный по случаю свидания с возвратившимся из путешествия другом: рабы, храня предписанное религией молчание, возлагают на алтари и на маленькие статуэтки богов венки, а на очаги мучные лепешки; сам хозяин совершает предписанные священнодействия, умилостивив «нашего Юпитера» и отеческих ларов ладаном и фиалками (Iuvenal. Sat. XII, 85—94). Марциал, поручая другу свое маленькое именьице, говорит о посвященных там фавнам деревьях, о сделанных руками неученого вилика алтарях Громовержцу и «страшному» Сильвану, орошаемых кровью ягненка или козленка, о святилище госпожи богини девы (т. е. Дианы), о лавровой роще Флоры и просит, чтобы друг умилостивлял все божества его землицы кровью и ладаном и сказал им, маленьким, что, где бы ни был Марциал, он остается их жрецом (Mart. X, 92). В «Буколиках» современника Нерона Кальпурния тоже уделяется большое внимание сельским божествам. Он идет в пещеру Фавна, подготовившись целомудренным воздержанием. На коре бука Фавн написал священные стихи, называя в них себя хранителем гор и лесов, рожденным эфиром божеством, которое предсказывает будущее в написанных на коре песнях; он предвещает мир и спокойствие, возрождение «золотого века», когда благодаря правлению юного бога (т. е. Нерона) на землю вернется Фемида. Наступит новое царство Сатурна, царство миролюбца Нумы, на радость всем народам; в небе блестит комета, но она предвещает не бедствие, как во время смерти Цезаря, а счастье (Calp. Eclog. I, 3—15, 30, 50—88). В другом месте пастух Астон говорит, что привык в плодоносных садах приносить первинки ларам, лепешки и мед — Приапу. Славя благодеяния Нерона, Кальпурний пишет о процветании земледелия, первинках, приносимых Церере и Бромию, о добром магистре, устраивающем прекрасные игры на перекрестках, о Пане и Фавне, наслаждающихся безопасностью под сенью лесов. Он советует не посылать стада на пастбища, не умилостив Палее, не возложив дерн на очаг, не принеся соленую мучную лепешку Гению места, Фавну и Лару, не очистив кровью жертвы овец. Священнодействий требуют плодовитая Палее и пастушеский Аполлон, владыка рощ Сильван (Calp. Eclog. II—VII). В восьмой эклоге, посвященной умершему Мелибею, Кальпурний выражает надежду, что великие души живут в небесах среди звеэд; Мелибей же заслужил честь находиться в совете богов справедливостью, с которой он разбирал тяжбы сельчан, смягчал их ссоры, так что при нем расцвела любовь к полям и Термин разграничил спорные поля. Сельские божества — наяд, фавнов, Сильвана, Диану — не рае вспоминает в своей «Кинегетике» и Гратий Фалиск. Своим силам, говорит он, нельзя доверять, надо обращаться к богам, умилостивлять их на перекрестках, приносить факелы в священную рощу Дианы, во время Жертвоприношений класть оружие на ее цветы, шествовать с ветвями, проходить очищение по древнему обычаю ради помощи Девы. Интересно данное им описание неще- ры Вулкана в Сицилии в лесу, где течет река из масла и куда приходят просить об исцелении людей и собак. Пришедшие трижды льют мед на очаг и сооружают алтарь из веток счастливого дерева. В ответ на их трехкратный возглас происходит чудо: скала раздвигается — и из недр выходит река огня; жрец, потрясая ветвью, приказывает удалиться от алтаря тем, кто совершил или замыслил зло: нарушил божеский закон, не помог несчастному просителю, предал брата или друга, оскорбил отеческих богов — за вину его покарает мстящий бог. Но хорошему человеку бог окажет помощь (Grat. Falisc. Суп. 430-488). Если даже учесть, что играла роль мода на прославление сельской простоты и чистоты в противоположность полной пороков городской жизни, все же, несомненно, сказывалась и приверженность фамильным и сельским богам со всеми представленными ими традициями. Как уже упоминалось, Апулей рассчитывал бросить тень на своего обвинителя Эмилиана, подчеркнув, что в его имении нет ни одного камня, политого маслом, ни одного дерева, украшенного венком. Отказать в почтении таким богам не считали возможным и те, кто уже не верил в великих богов римского пантеона или трактовал их в соответствии не с традицией, а с учениями философов и мистагогов. На их помощь надеялись, как на помощь Вулкана, обитавшего в лесной пещере и исцелявшего хороших людей и их собак. Видимо, особенно высшие классы и интеллигенция, еще приверженные «римскому мифу» и римским традициям, но уже оторвавшиеся от той почвы, на которой процветала «религия предков», держались за то, что еще могло быть им близко из древних традиций, напоминало о времени, когда Рим был еще не столицей мировой империи, а общиной земледельцев и воинов* гшюев «пим- ского мифа». Вместе с тем философия, из которой эти слои черпали свое мировоззрение, приобретала более религиозную окраску, хотя и все менее соответствовавшую «религии предков». Сложнее стало отношение к богам. Так, как мы видели, Манилий, признавая бога как пронизывающий природу разумный принцип, готов лишить Юпитера грома и молнии, приписывая их естественным причинам. Характерно, что для него боги в общем не всемогущи. Правда, он считает, что без их воли и соизволения человек не мог бы познавать тайны вселенной, но он признает и некое ближе не познаваемое, высшее по сравнению с богами начало. Приведя разные мнения о происхождении конечности или бесконечности мира во времени, он замечает, что такие вопросы всегда останутся спорными, ибо решение их выше возможностей как людей, так и богов (Manil. Astronom. I, 45). Говоря о созвездии Алтарь, он рассказывает, что, когда гиганты восстали на богов, боги, испытывая ужас и не зная, может ли что-либо причинить им смерть и есть ли большие божественные силы, чем у них (numina maiora suis). искали помощи более могущественных богов, и сам Юпитер нуждался в другом Юпитере, не полагаясь на свои силы, и тогда он воздвиг созвездие Алтарь, у которого стоял сам как жрец, п созвездие это — храм богов (Ibid. I, 420) 148. Впоследствии Плиний Старший писал, что о богах существует множество разных мнений, что в них следует верить, но утешительно знать, что и бог не всемогущ: он не может сделать бывшее небывшим или чтобы 10 и 10 не составили 20 (Plin. NH, II, 3). Коренным образом изменился взгляд на бессмертие души. Если Цицерон лишь вскользь упоминал необходимость веры в бессмертие души, а апофеоз считал уделом «героев», Варрон же только как на одну из возможностей ссылается на перевоплощение души через 440 лет, то для современных Августу авторов идея бессмертия души и посмертной кары или награды стала настолькр обычной, что даже безликие маны понимались как души покойных. У Вергилия Андромаха в священной роще на кено тафе Гектора призывает его манов (Verg. Aen. III, 303). Эней говорит о воле манов Анхиза (Ibid. X,. 524). У Овидия Брут клянется отомстить Тарквинию манами Лукреции, которые будут для него божествами (Ovid. Fast. II, 842). У него же маны равнозначны душам предков (Ibid.II, 532). Учение о космосе и бессмертии души особенно подробно изложено у Вергилия в связи с посещением Энеем царства мертвых и свиданием его с Анхизом. Анхиз рассказывает Энею, что земля, море, луна, солнце питаемы внутренним, повсюду разлитым духом; что всем огромным телом космоса движет разум (mens), равнозначный Юпитеру. Все полно Юпитером, писал Вергилий в «Буколиках»; Юпитер вращает своей божественной силой небо и землю (Verg. Bucol. Ill, 60). Во всем живом, говорит Анхиз, присутствует огненная сила небесного происхождения, но от смешения небесного с земным происходят страхи, страсти, горе, радости; запертые, как в мрачной тюрьме, души слепы, не видят неба, и даже после конца жизни они не могут отделиться от всех несчастий и загрязнений, идущих от тела, и должны искупить их мучениями. Одни висят в воздухе, другие в пропасти очищаются огнем. Маны каждого должны терпеть. Затем их посылают в Элисий, но лишь немногие оказываются в его веселых лугах. По прошествии многих дней, с завершением круга времени, загрязнение уходит и остается чистое эфирное чувство — purum aetherium sensum — и дыхание простого огня. Тогда их всех бог созывает к реке Лете, чтобы, потеряв воспоминания, они захотели снова вернуться в тело (Verg. Aen. VI, 724—751). Затем Анхиз показывает Энею ожидающих воплощения царей Альбы, Рима, римских героев и, наконец, величайшего из них всех — Августа. Во время путешествия по царству мертвых Эней видит и терпящих кару, и заслуживших паграду. К первым относятся самоубийцы, те, кто ненавидел своих братьев, ударил отца, обманул клиента, те, кто, собрав богатство, не делился им, те, кто убит за прелюбодеяние, а также кровосмесители, возбудители нечестивых войн, нарушившие клятву верности своим господам (пес veriti dominorum fallere dextram), продавшие родину за золото и навязавшие ей сильного господина, за подкуп устанавливавшие и отменявшие законы; им все время напоминают, чтобы они учились руководствоваться законностью (iustitia) и не презирали богов (ibid. VI, 605—625). В Элисии пребывают претерпевшие раны в сражении за родину, целомудренные жрецы, благоче стивые прорицатели, изобретатели искусств, украшавших яшзнь, и другие, сделавшие свою жизнь достойной воспоминания (Ibi?. VI, 660—664). Овидий развивает сходные темы, рассказывая о Пифагоре. Он бежал от тиранов Самоса и в отдаленных храмах умом приближался к богам, видя глазами сердца то, что природа запретила видеть человеческим глазам. Он познал начало мира и причины вещей и то, чему учат природа и бог, и то, что движет землю и звезды. По учению дельфийского оракула, он приказал не есть мяса и не приносить кровавые жертвы. Он учил не бояться смерти, так как душа бессмертна и, покинув свое прежнее местопребывание, вечно живет в новом. Сам он помнил Троянскую войну, когда был Эвфорбом. Он учил, что все изменяется, но ничто не гибнет. Дух блуждает, принимая любую оболочку, переходя из тел людей в тела зверей и, никогда не погибая, остается тем же. Меняются только формы. Составляющие мир элементы переходят друг в друга, все переходит во все, все становится из себя самого и в себя же возвращается. Обновительни- ца всех вещей, природа, из одних образов создает другие. Родиться — значит быть иным, чем раньше, умереть — перестать этим быть. Века менялись от «золотого» к «железному»; великие прежде государства обращались в ничто. Что теперь Троя? Но потомки троянцев оснуют город, и рожденный из крови Юла сделает его господином всех вещей (Ovid. Metamorph. XV, 60—443). В элегии на смерть Тибулла Овидий пишет, что, когда видит, как умирают лучшие, он сомневается в бытии богов. К чему служит pietas, religio, воздержанность? Но, заключает он, если остается от нас что-нибудь, кроме имени и тени, то Тибулл будет в Элисии, увенчапный плющом вместе с Кальвием и Катуллом (Ovid. Amores. Ill, 9, 67). Другим, хотя уже подготовленным в предыдущем веке, новшеством был возросший интерес к небесным светилам и их связи как с божественным принципом мира, так и с судьбами людей149. Если в самые ранние времена и имел место культ светил, то впоследствии он большой роли не играл. Правда, солнце и луна имели святилища, и Варрон советовал земледельцам к ним обращаться. Звезды же, планеты и созвездия служили, видимо, только для установления дат праздников и начала сельскохозяйственных работ. Астрология в ее вавилонской интерпретации была известна в Риме с первой половины II в. до н. э., когда в Рим приехал астролог Антиох, но интерес к ней стал проявляться с I в. до н. э. и постепенно возрастал. Хорошо известен рассказанный Аппианом анекдот об астрологе, гадавшем в Аполлонии Агриппе и Октавиану, предсказавшем Агриппе великую судьбу и упавшем на колени перед Октавианом как перед будущим повелителем мира. У Вергилия мать умершего Дафниса называет жестокими богов и звезды — astra (Verg. Bucol. V, 23). Спутники Одиссея в Сицилии, обращаясь с просьбой к Энею, призывают в свидетели великих богов, свет неба и звезды (Verg. Aen. III. 595). Эней, встретив в царстве мертвых Дидону, клянется небесными богами и звездами, что не он виноват в ее смерти (Verg. Aen. VI, 458). Высадившись в Италии, Эней обращается с молитвой к Гению места, первой из божеств Теллус, нимфам, Юпитеру, своим родителям в небе и Эребе (по Сервию, имеются в виду Анхиз и Венера), Идейской Матери, ночи и восходящим ночью созвездиям — signa (Verg. Aen. VII, 136). Передавая учение Кумской Сивиллы о смене веков и о великом годе, Вергилий поясняет, что все на земле зависит от движения звезд — universa enim ex astrorum motu pendere mani- c Помпеем, жестокостей Нерона, голода, эпидемий. С другой — они же предвещали славу великих людей. Так, по Юстину, в год рождения или воцарения Митридата в течение 70 дней комета, занимавшая четверть неба, так сверкала, что казалось, будто небо пылает, и блеск ее затмевал свет солнца. Комета появилась и когда власть перешла к Августу (Gundel G. De stellarum appela tione et religione Romana // Religionsgeschichtliche Versuche und Verarbeiten. Gissae. 1907. Bd. III. H. 2. S. 226—227; 235—241). Кометы как знаки знаменательных событий постоянно фигурируют у разных авторов, например у Плутарха, так же как и солнечные затмения, хотя греческие и римские писатели отлично знали естественные причины солнечных затмений, а многие ученые считали, что звезды — это просто огненные шары. Авторы того времени неоднократно старались примирить естественнонаучные объяснения природных явлений с толкованием их как знамений, доказывая, что боги используют явления, совершающиеся согласно законам природы, чтобы предуведомить людей о важных событиях. Такая концепция лишний раз говорит об отсутствии в те времена противоречий между наукой и религией. festum est (Verg. Aen. IV, 4). Овидий в начале «Фаст» выражает желание писать о звездах, ибо счастлив дух тех, для которых познание звезд — первая забота. Такие люди подымают головы выше человеческих дел; их возвышенные сердца не сжигает ни вино, ни Венера, ни заботы Форума, ни труды войны, ни честолюбие, ни корыстолюбие. Их глаза приближают к земле далекие звезды, а своим талантом они, стремясь к небу, достигают эфира (Ovid. Fast. I, 295). Душа Цезаря, говорит 0ви- дий, вознеслась к звездам, а его наследник, отомстив за отца, дав мир земле, справедливейшие законы, исправив нравы, приобщается к эфирным обителям и родным ему звездам (Ovid. Metamorph. XV, 815—846). По Манилию, звезды определяли не только все детали судьбы государств, народов и отдельных людей, но и добродетели и пороки каждого человека, хотя он и оговаривает, что это не дает права оправдывать пороки и злодеяния (Manil. Astronom. IV, 13—20; 108—113). Природа распределила созвездия между разными богами, но никакими к ним мольбами и обетами нельзя предотвратить назначенное в соответствии с расположением звезд, судьбой (Ibid. II, 432—450). Такая концепция, с одной стороны, подрывала традиционную религию (что и вызывало периодически репрессии против «халдеев» и «математиков», т. е. астрологов), а с другой стороны, была удобным оправданием всего существующего и собственной пассивности. Возможно, с постепенным упадком эпикурейства астрология, вера в фатум заменила дававшееся эпикурейцами обоснование невмешательства ни в какие дела и события; позиция, неприемлемая для «гражданина», но согласующаяся с положением «подданного». Во всяком случае, благодаря широкой популярности поэтов времени принципата Августа общеизвестным становится учение о связи строения космоса и проникающего его духовного, божественного начала, движения звезд с судьбами мира и отдельных людей, с бессмертием души и зависимостью ее посмертной судьбы от добродетелей и пороков человека, в теле которого душа жила на земле. Если раньше благоволение богов к заслужившим его людям сказывалось в их счастье при жизни — начиная с особого счастья «харизматического вождя» и кончая удачами рядового человека, то теперь главную награду стали ожидать после расставания души с телом, причем эта награда обусловливалась как добродетельной жизнью, так й познанием установленных богом космических законов, познанием, поднимавшим человека над землей. Религия значительно более тесно, чем прежде, связывается с моралью, причем, как видно из перечисленных Вергилием добродетелей и преступлений, определявших судьбу душ в царстве мертвых, уже делались первые шаги к религиозному обоснованию, освящению существующих в мире или, вернее, в империи порядков и соответственно долга людей, в империи живущих. В конечном счете все подобные изменения были также обусловлены переходом от активной идеологии граждан к пассивному повиновению подданных. Но вряд ли справедливо часто высказывавшееся мнение о решающей роли в данном случае утраты «свободы» при переходе от республики к империи. Во-первых, для римлян, как и для их учителей в области политической мысли — греков, само понятие «республика», т. е. дело, достояние народа, объединенного «справедливым законом», направленным на «общую пользу» (как бы ее ни понимали), отнюдь не противопоставлялось монархии так, как республика противопоставляется монархии в сознании людей нового и новейшего времени. Любая форма правления — монархия, аристократия, демократия, смешанная форма,— если она согласовывалась с законностью и «общей пользой», соответствовала свободной республике. Если же они вырождались в тиранию, охлократию, олигархию, республика становилась несвободной, порабощенной. Когда Август прокламировал восстановление «свободной республики», это не было двуличием и демагогией, а значило для него и его современников, что он покончил с господством «тиранов» или, по крайней мере, лиц, наделенных экстраординарными полномочиями, и восстановил законность и порядок, присущие истинно свободной республике. Во- вторых, установление единовластия признавалось желательным даже Цицероном, писавшим о единоличной власти некоего «принцепса» (о том, как он его понимал, все еще идут дискуссии среди историков), не говоря уже о народе, чтившем царей-народолюбцев, о солдатах, преданных своим вождям и всего от них ожидавших, о муниципальных землевладельцах, которые, по словам Цицерона, готовы были признать и Помпея, и Цезаря, лишь бы наступил мир и они могли спокойно извлекать доходы из своих имений и фамилий. В-третьих, то, что сенатская оппозиция, поднявшая голову при преемниках Августа, называла «свободой», было в последний век до принципата Августа свободой для небольших соперничавших Групп нобилитета и связанных с ними так или иначе диц решать единолично судьбы огромной империи, извлекать личную выгоду от ограбления провинций и вассальных царств, от эксплуатации возделывавших их земли и обслуживавших их дома рабов, колонов, клиентов, кабальных, подкупать народных трибунов и народное собрание, представлявшее уже не коллектив граждан, а очень малую их часть, сосредоточенную в самом Риме. Для рядового римлянина «свобода» была неразрывно связана с экономической независимостью, но в конце II и в I в. до н. э. огромное большинство граждан такой независимости лишились, что и вызывало борьбу за аграрные законы и было постоянной темой выступления ораторов популяров. Август, наделив землей 300 тыс. солдат и форсируя выведение колоний, как раз, хотя и ненадолго, обеспечил экономическую независимость значительному числу наиболее активных граждан. К тому же, как отмечалось, большое число плебеев, отпущенников, рабов, обслуживавших его культ в различных формах, вовлекались в участие в общественной жизни. Благодаря наступившему умиротворению и созданию размещенной на границах профессиональной армии гражданское население гораздо больше сил и средств могло уделять хозяйственной деятельности, путешествовать, посещать зрелища, читать, пользоваться организованными Августом библиотеками. Образованным людям даже рабского происхождения были открыты широкие пути к продвижению. Наиболее выдающихся из них Август принимал у себя, давал им высокие посты. Все это было гораздо более совместимо со «свободой», чем порядки времен господства сената. Ни при Августе, ни при его преемниках по существу не подавлялось «свободомыслие», даже несмотря на жестокие меры преемников Августа против сенатской оппозиции». Каждый мог придерживаться любого философского учения, а при соблюдении установленных обрядов и императорского культа в общем и любой религии 30. Репрессии 80 Даже в правление Августа, который со времени войны с Антонием и Клеопатрой отрицательно относился к египетским богам и противопоставлял восточных богов римским, свободно почиталась Исида, видимо, популярная среди женщин. Овидий упоминает воздержание, предписанное его любовнице культом Исиды (Ovid. Amores. I, 8, 74), и сам обращается к Исиде с молитвой за беременную Корину (Ibid. II, 13). Он советует искать любовницу на празднике Венеры и Адониса, в храме Исиды, на церемониях иудеев и сирийцев (Ovid. Ars amandi. I, 70). Витрувий, указывая, в каких районах города следует сооружать храмы тем или иным против некоторых философов и адептов восточных культов, как известно, имели место и в предыдущие века, скорее по политическим, чем по идеологическим соображениям. И в целом в первые века империи участие в культах Исиды и Осириса, Кибелы и Аттиса, в мистериях Диониса и т. п. встречали значительно меньше препятствий, чем раньше, и постепенно признавались официально. Не преследовались, за редким исключением, авторы, прославлявшие Брута, Кассия, Катона Утического. Даже во времена террора Нерона не были изъяты сочинения казненных императором Сенеки, Лукана, Петрония, несмотря на их более чем критическое отношение к императорскому режиму и восхищение теми, кто некогда с ним боролись. В правление же Августа, за исключением казни Корнелия Галла, но не как поэта, а как политического деятеля, и ссылки Овидия, сочинения которого тоже не были запрещены, такие репрессии вообще не имели места. Напротив, при покровительстве Августа Тирон издавал переписку Цицерона, хотя, казалось бы, Цицерон должен был быть для Августа достаточно одиозной фигурой. Манилий, перечисляя героев, с его точки зрения обитающих после смерти в Млечном пути, в конце перечня наряду с Агриппой приводит и имя заклятого врага Цезаря Катона Утического (Маш1. АвНоп. I, 755). Таким образом, стеснение свободы в обычном понимании никак не может объяснять начало перемен в идеологической, и в частности религиозной, сфере. Дело здесь, видимо, было в другом, в официальном и настойчиво пропагандируемом утверждении, ,что наступил «золотой век» и благодаря Августу завершена «миссия Рима». Все, за что веками воевали римляне, за что последнее столетие сражались между собою народ и сенат, было объявлено достигнутым. Рим, подчинив себе почти весь известный тогда мир, правил им якобы для его же счастья. Народ, по официальной версии, «перенес свое могущество и величество» па императора, ежегодно облекавшегося трибунской властью, а значит, добился того, к чему призывали популяры — верховной власти, представленной вла- богам (УНг. I, 7), пишет, что храмы Сераписа и Исиды следует помещать на рынке. Так как он упоминает лишь наиболее ши пулярпых богов (Капитолийская троица, Меркурий, Аполлон, Либер, Марс, Вулкан, Венера, Церера), то надо полагать, что к таковым относились также Серапис и Исида и что Август, по одобряя египетских богов, все же не препятствовал сооружению им храмов. стью народного трибуна. Ему было возвращено право образовывать коллегии и занимать в них различные должности. Сенат также осуществил свою цель, став высшим, наиболее почитаемым сословием государства и верховным его органом, избавился от постоянно висевшей над ним угрозы аграрных и других принимаемых плебсом законов, поскольку законодательная власть перешла к принцепсу, приобрел монополию на должности магистратов, наместников провинций, военачальников. Муниципальная знать Италии конституировалась в уважаемое сословие декурионов, ее представители пользовались почетом в своих городах, могли рассчитывать стать всадниками или даже сенаторами. Провинциалы получили более справедливое управление, защиту от произвола наместников и публиканов, избранные наделялись римским гражданством, подымали свой престиж, отправляя должности верховных жрецов Рима и Августа. Под покровительством Августа расцветали поэзия и искусства, в области которых, по знаменитым словам Горация, Рим догнал и обогнал Грецию. К этому совершенному целому по существу уже нечего было прибавить, оставалось лишь служить ему па вечные времена. Так создавалась та моральная опора императорской власти — всеобщая уверенность в ее неизбежности и неизменности, которую Энгельс ставил в один ряд с ее материальной опорой — армией 150. Но она означала исчезновение больших коллективных целей, ради которых стоило жить и бороться и которые обеспечивали «связи причастности», отличающие гражданина от подданного, с его подчинением и отчуждением. «Римский миф» еще объяснял прошлое и оправдывал настоящее, но он уже не намечал целей на будущее, а исчезновение этого обязательного компонента всякого «мифа» неизбежно вело к его вырождению. В первое время правления Августа преимущества установленного им режима маскировали опасность, крывшуюся в его идеологическом оформлении. Но в конце его правления и особенно при его преемниках стало очевидным, что «золотой век» не наступил, что удовлетворение требований различных социальных слоев было в значительной мере видимостью, поддерживаемой социальной демагогией, что сущность, вкладывавшаяся в эти требования, была выхолощена. Так были обесценены старые лозунги, выдвинуть же новые не представлялось возможным ни объективно, ни субъективно. Объективно потому, что система, которую представляло собою античное рабовладельческое общество, достигла в то время своего наиболее полного развития и единства32, но при этом еще далеко себя не изжила и не могла быть заменена иной системой, иной формацией, а принципиально новые цели и их идеологическое оформление появляются лишь тогда, когда возникают предпосылки для перехода к другой, более прогрессивной, общественной формации. Субъективно потому, что «римский миф» и «миф Августа» еще не утратили власть над умами, и поддерживавшийся всеми средствами пропаганды в государственном и городском масштабе императорский культ, а также творчество поэтов, историков, художников, архитекторов, богатые раздачи народу, великолепные зрелища — все это оказывало сильное влияние, и какие-то новые идеи еще не могли быть противопоставлены такому комплексу идеологического воздействия. Однако такое исчезновение общих целей, такая практически остановившаяся история неизбежно должны были привести в конце концов к обесцениванию реальной жизни. Люди могли добиваться и активно добивались доступного им по их сословной принадлежности cursus honorum, богатства, более или менее видного и почетного положения в обществе своих собратьев, но отнюдь не всех такие практические цели могли удовлетворить и вдохновить, тем более что достижение их обычно было связано с поисками сильного покровителя, унижениями, лестью, интригами. Если хочешь прославиться перед сильным, писал Гораций, заискивай перед ним, один много значит в [трибе] Фабии, другой в [трибе] Веллии (Horat. Epist. I, 6). По мере развития военно- 82 К. Маркс, говоря о развитии общества как органической системы, отмечал, что ее развитие заключается в подчинении всех элементов общества или в создании из него еще недостающих ей органов. Таким путем система в ходе исторического развития превращается в целостность (см.: Там же. Т. 46, ч. 1. С. 229). Мысль эта прямо восходит к истории античного рабовладельческого общества, завершившего свое развитие как системы, ставшей целостностью, к I в. н. э., когда внешняя периферия, дававшая Риму необходимые ему материальные ресурсы лишь ценой требовавших огромного напряжения всех сил войн, стала умиротворенной (более или менее) внутренней периферией, умело эксплуатировавшейся благодаря хорошо продуманной императорами и их советниками системе мер. бюрократического аппарата, укрепления сословности и иерархичности структуры общества на всех его уровнях росла зависимость низших от высших. В прежние времена считалось, что необходимость льстить, лгать, скрывать свои мысли — свойства раба, позорные для свободнорожденного гражданина. Теперь и большому числу свободных приходилось перенимать такие «рабские пороки». Сенатор угождал принцепсу, Гораций льстил Меценату, горожане — своим влиятельным при дворе патронам, крестьяне — своему богатому и знатному соседу, ремесленники и торговцы — чиновникам, наблюдавшим за их деятельностью, провинциалы — наместнику и командирам войсковых частей, у них стоявших, и т. п. И хотя в общем в первые два века Империи экономический уровень повысился и большее число ее жителей получило возможность продвинуться, добиться обеспеченности, росло чувство неудовлетворенности, отчуждения, оторванности и соответственно шли поиски каких-то новых стимулов, идеалов, уже неосуществимых в этой жизни и потому переносившихся в мир потусторонний, в сферу действия космических законов и попыток их познать, в спекуляции по поводу посмертной судьбы души, награды и наказания, которые боги давали уже не на земле, а в ином мире, где восстанавливалась нарушенная в этом мире справедливость. Не надеясь уже обрести ее в активной борьбе за такое общественное устройство, которое отвечало представлению тех или иных социальных слоев и классов о справедливости, и даже, собственно, не зная, за что бороться, поскольку все чаяния по официальной версии были уже удовлетворены и ничего нового, кроме отдельных мелких изменений, произойти уже но могло, люди, не удовлетворявшиеся возможностью добиться только экономического благополучия, искали какого-то иного, духовного удовлетворения, выхода из рамок повседневности. Во время принципата Августа, когда вера в «золотой век» и счастливое будущее еще была крепка, все эти моменты были малозаметны. Но уже тогда появляются симптомы наступавших изменений. Не только распространяются идеи связи судьбы со звездами, бессмертия Души и загробного воздаяния, но и интерес к таинственному, поражающему воображение, чародейству, безусловно, известному и в прежние века, но, видимо, носившему, так сказать, более практический характер неких простых формул и дейбтвий, не слишком отличав шихся от обычных обращений к богам в рамках домашнего культа (такие магические рецепты в большом числе сохранились у Плиния Старшего). Теперь соответствующие описания носят гораздо более устрашающий колорит и действия усложняются. Гораций советует не узнавать будущее, испытывая «вавилонские числа» (Horat. Od. I, 11). Широко известно его описание страшных колдуний Канидии, Саганы, Вейи и Фалин и их нечестивых обрядов (Horat. Epod. 5; Satir. I, 8). Манилий относит к достижениям человечества, между прочим, и умение заклинать тени умерших, двигать глубины подземного царства (Ахеронта), превращать ночь в день и день в ночь (Manil. Astronom. I, 90). Вергилий советует, как можно излечиться от несчастной любви и вернуть ушедшего любовника: надо окружить алтарь гроздьями вербены, воскурить благовония, исполнить магическую песню, способную свести с неба луну, и разорвать змею. Чтобы вернуть Амариллис любовь Дафниса, ей следует трижды окружить алтарь шнурами трех цветов и трижды обвести ее изображение вокруг алтаря, так как бога радует нечетное число. Затем Амариллис связывает три узла трех цветов, говоря: «Я связываю оковы Венеры»; она рассыпает муку, зажигает смолистый лавр, растапливает воск, чтобы Дафнис горел от любви; на своем пороге, чтобы вернуть Дафниса, поручает его подарки Земле; использует травы с Понта, благодаря которым колдунья Мэрис часто превращалась в волка, вызывала души из гробниц и переманивала урожай (Verg. Bucol. VIII, 64 f.). Дидона, прежде чем покончить с собой, зажигает в тайной части дома костер, кладет на ложе меч Энея и его изображение. Вокруг алтаря стоят жрицы с распущенными волосами; призывая триста богов, Эреб, Хаос, тройную Гекату, три лика Дианы, Дидона льет воду, изображающую источник Аверна, рассыпает травы с черным ядом, скошенные при луне медным серпом; умирая, она призывает богов и знающие судьбу звезды, чтобы они наказали Энея (Verg. Aen. VI, 506 f.). Овидий рассказывает о своднице, знающей искусство магов, заклинания, могущие повернуть реки вспять, она знает силу трав, умеет покрыть небо тучами. Он сам видел, как кровь падала со звезд и лик луны был покрыт кровью. Колдунья летит мимо ночных призраков, покрыв свое тело перьями, ее зрачки испускают огонь, она вызывает из гробниц дедов и прадедов (Ovid. Amores, 1,8,5), Заклинания сводят на землю кровавые рога луны, обра- щают вспять белых коней солнца, вырывают ядовитые зубы змей, им уступают запертые дубовые двери (Ov?d. Amores. II, 1, 23). Медея, колдуя, трижды обращается к звездам, трижды поливает голову водой, трижды воет, взывает к ночи, звездам и тройной Гекате, помощнице в заклинаниях и искусстве магов, к Теллус, дающей могущественные травы, к ветрам, горам, рекам, озерам, к богам рощ, ко всем богам ночи; с их помощью она может заставить манов выйти из могил и сотворить многие другие чудеса (Ovid. Metamorph. I, 7, 175). Старая кормилица, видя печаль Мирры, говорит, что может ей помочь: у нее есть целебные травы и заклинания, она может ее очистить магическим ритуалом, если ей кто- нибудь повредил (Ovid. Metamorph. X, 395). Цирцея, влюбленная в Пика, заманила его в лес при помощи тени кабана, обращаясь к неизвестным богам с неизвестными заклинаниями, от которых искажается белый лик луны; когда Пик отверг ее любовь, она дважды повернулась к западу, дважды к востоку, трижды дотронулась до него ветвью, трижды произнесла заклинания, и он обратился в дятла. Когда спутники Пика хотели ее убить, она стала разбрызгивать ядовитый сок и призвала ночь и ночных богов Эреба и Хаос, и с воплями обратилась к Гекате; пастбища покрылись пятнами крови, замычали камни, залаяли псы, выползли змеи, носились души умерших, появились разные ужасные чудовища (Ovid. Metamorph. XIV, 366—410). Впоследствии все подобные мотивы были еще усилены Луканом в знаменитой сцепе некромантии, к которой обратился Секст Помпей. В выражениях, которые должны были произвести устрашающее впечатление, описывает Вергилий не только все перипетии сошествия Энея в царство мертвых, но и дворец Латина в Лавренте. Окруженное лесами жилище Пика внушало ужас из-за воздаваемого предкам почитания. Там все цари получали скипетр и первые фасции, там происходили священные трапезы и стояли высеченные из кедра изображения древних царей: Итала, отца Сабина, старца Сатурна, двуликого Януса, Пика с авгуральным жезлом, Квирина, и там Же хранились их трофеи. В тайной части дворца рос священный лавр, посвященный Фебу и сохранявшийся много лет благодаря внушаемому им страху. Когда на мего сел рой пчел, Латин обратился к оракулу своего отца Фавна в священной роще и к священному источнику Альбунеи. Здесь же жители получали ответы от жрицы, спавшей на шкуре овцы и видевшей во сне многие порхающие образы, она слышала удивительные разные голоса, удостаивалась беседы с богами и вызывала силы — potestades — из глубин Ахеронта (Verg. Аеп. VII, 59—86; 176—188). В перечислении предзнаменований смерти Цезаря, предсказанной Солнцем, Вергилий, помимо обычных предзнаменований — звон оружия, голоса, звучавшие в священных лесах, заговоривший скот, плачущие статуи, вводит и удивительных, бледных призраков simulacra (Verg. Georg. I, 465). Примерно такие же предзнаменования убийства Цезаря, включая призраков, перечисляет и Овидий (Ovid. Metamorph. XV, 78 f.). Между тем в многочисленных продигиях, приводимых Ливием почти для каждого года и, несомненно, заимствованных из документов того времени, особенно для Второй пунической войны, вышедшие из могил призраки никогда не фигурировали. Перечислявшиеся Ливием знамения, хотя и представляли собой некие необычные явления, но в общем, как замечал Цицерон в «De divina- tione», их можно было бы объяснить естественными причинами, пока еще нам неизвестными. Привидения, как видно из «Mostellaria» Плавта, так же как стриги, оборотни, инкубы, колдуны и т. п., фигурировали в народных поверьях, в фольклоре151, в обрядах, подобных обряду изгнания теней предков с помощью черных бобов, но не пользовались вниманием в официальной религии и «высокой» литературе. Теперь интерес к такого рода темам появляется у самой образованной и утонченной публики, читавшей поэтов «золотого века» римской литературы152 153 154 155. Время принципата Августа, когда были подведены итоги предшествующему развитию и заложены основы будущего во всех сферах римской жизни, имело также значение в идеологической и, в частности, в религиозной сфере. В высших кругах поддерживавшаяся Августом и преданностью «римскому мифу» традиционная религия еще чтилась, но преобразовывалась в соответствии с новыми идеями, более отвечавшими современному им Риму, чем Риму как гражданской общине, уже переставшей существовать. Поэтому и учения, сложившиеся при эллинизме, принимались теперь более непосредственно, чем раньше, когда они корректировались в соответствии со шкалой ценностей римской ст1ав. Новой силой, цементировавшей уже не общину, а империю, должен был стать императорский культ; в нем участвовали все слои общества, римляне и провинциалы, для которых он был средством приобщения к римской культуре и римскому могуществу156. Традиционная религия продолжала жить там, где сохранялись более или менее значительные следы общинных связей или связей, объединявших людей в общем труде: в культах фамилий, имений, пагов, соседств, коллегий. Отсюда особый интерес современных Августу авторов к домашним и сельским культам, оказываемое правительством поощрение культам компиталь- ных и городских богов, сливавшимся с императорским культом. Отсюда и реставраторская политика Августа, рассчитанная на мелких и средних земле- и рабовладельцев, представлявших собою наиболее широкую социальную базу его режима. Такой базой уже не могло быть крестьянство, составлявшее основу и силу римской гражданской общины в эпоху ее расцвета. Во-первых, оно уже было в достаточной мере размыто всеми предшествующими процессами. Во-вторых, как указывал К. Маркс, возражая Гегелю, видевшему в патриархальном семейном быте крестьян залог их роли как оплота государства, именно патриархальная семейная жизнь крестьян, обусловливающая все их социальное бытие, делает крестьянское сословие неспособным к выполнению высшей политической задачи, так как патриархальные отношения здесь переносятся на непатриархальную сферу, и понятия «отец», «дети», «хозяин», «слуги» применяются там, где речь идет о политическом государстве, о политическом гражданстве37. Данная мысль Маркса применима и к римскому крестьянству с его еще более, чем в новое время, патриархальным бытом. Опорой создававшейся при Августе новой формы государства оно быть не могло, хотя труд и быт крестьянина формально еще были в почете, несмотря на противопоставление «деревенщины» — гиБЦсНаз лоску, приобретенному горожанином — игЬапИав. Но и владельцы небольших вилл, составлявшие основную массу городских слоев, пополнявшие сословие декурионов — опору Ранней империи, еще не оторвались от соседских связей, домашних и сельских культов. На них были рассчитаны и реставрационная политика Августа, и особый интерес к таким культам у авторов, выражавших и пропагандировавших политику Августа. Вовлечение в домашние культы рабов и их участие в культах* городских и соседских, соответствовавшее общей политике Августа относительно рабов (сочетание взятых на себя государством мер подавления с противодействием злоупотреблению властью господами, шаги в сторону превращения рабов из подданных только господ в подданных и государства с соответственным идеологическим оформлением), в конечном счете также было в интересах всего класса тех же муниципальных землевладельцев. Однако при всех стараниях поддержать традицию, при всей несомненной популярности Августа и его политики, дававшей положительные результаты, уже в период его правления наметились и некоторые отрицательные результаты пропаганды им завершенности истории; она обусловливала исчезновение коллективных целей и перспектив на будущее. Не был преодолен и разрыв в идеологии различных социальных слоев. Все эти моменты сказались на ходе развития истории Рима и его идеологии и религии в последующие два столетия.
<< | >>
Источник: Елена Михайловна ШТАЕРМАН. СОЦИАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ РЕЛИГИИ ДРЕВНЕГО РИМА. 1987

Еще по теме ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПРИНЦИПАТ АВГУСТА. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОГО КУЛЬТА:

  1. ПРАВЛЕНИЕ АВГУСТА. ПРИНЦИПАТ
  2. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЕ ОТРЯДЫ В КОНЦЕ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ И ВО ВРЕМЯ ПЕРЕХОДА К НЭПУ (август 1920 —июль 1921 г.)
  3. Глива четвертая ПЕРВЫЙ ЭТАП СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА (март—август 1918 г.)
  4. Возникновение культа Яхве
  5. 28 августа (15 августа ст. ст.), вторник. УСПЕНИЕ ПРЕСВЯТОЙ ВЛАДЫЧИЦЫ НАШЕЙ БОГОРОДИЦЫ И ПРИСНОДЕВЫ МАРИИ
  6. Родоначальники традиционализма: культ Традиции против культа Разума
  7. Проблематика имперской политики ири принципате
  8. Консолидация принципата при Тибсрии (14—37 гг. п. э.)
  9. Глава X Сооружения последних лет. — Народный дом Императора Николая II. — Читальный зал Императорской публичной библиотеки. — Троицкий мост. — Празднование 200-летнего юбилея города. — Заключение.
  10. КУЛЬТУРА ИМПЕРИИ ПЕРИОДА ПРИНЦИПАТА