<<
>>

ВТОРАЯ РЕЧЬ О СУДЕ НАД ЛЮДОВИКОМ XVI

3 декабря 1792 г. Конвент принял декрет о предании суду Людовика XVI. Его дело слушалось Конвентом. Процесс Людовика проходил в условиях ожесточеннейшей борьбы между якобинцами и жирондистами, которые стремились любыми средствами спасти жизнь короля.
Народные массы требовали казни Людовика. 14 января 1793 г. Конвент прекратил прения по его делу и поставил на голосование три вопроса: виновен ли Людовик XVI, будет ли решение Конвента обсуждаться народом и какого наказания заслуживает Людовик. Признав Людовика виновным в предъявленных ему обвинениях «в злоумышлении против свободы нации и общей безопасности государства» и отвергнув предложение о всенародном обсуждении, Конвент приступил к поименному голосованию меры наказания. Большинством голосов Людовик был приговорен к казни, которая была приведена в исполнение 21 января 1793 г.

Приводимая ниже речь Робеспьера была произнесена в Национальном конвенте 28 декабря 1792 г. в период наибольшего обострения борьбы между якобинцами и жирондистами. Эта речь сыграла выдающуюся роль в решении судьбы бывшего короля.

Следует отметить, что при поименном голосовании меры наказания многие депутаты выступали по мотивам голосования. В своей краткой речи по атому поводу Робеспьер, между прочим, сказал: «гЯ не признаю той гуманности, которая убивает народ и прощает деспотам. Чувство, побудившее меня потребовать — хотя и тщетно — в Учредительном собрании отмены смертной казни, есть то самое чувство, которое вынуждает меня сегодня настаивать, чтобы ее применили к тирану моей родины и к самой- королевской власти в его лице. Я голосую за смертную казнь».

«•Second discours sur le jugement de Louis Capet» —вторая речь Робеспьера о суде над Людовиком XVI, переведена из Discours et rapports de Robespierre avec une introduction et des notes par Charles Vellay», Paris, 1910.

^^раждане, по какому злому року вопрос, который, казалось л У бы, должен был легче всего объединить все голоса и все ^^^ интересы народных представителей, является лишь сигналом раздоров и бурь? Почему основатели республики разошлись во взглядах на наказание тирана? Я убежден, тем не менее, что все мы одинаково проникнуты отвращением к деспотизму и пламенным рвением к святому равенству; из этого я заключаю, что нам легко будет достигнуть принципов общественной пользы и вечной справедливости.

Я не буду повторять, что есть священные формы, отличные от судебных, что есть нерушимые принципы, стоящие выше рубрик, освященных привычкой и предрассудками, что истинный суд над королем — это стихийное и всеобъемлющее движение уставшего от тирании народа, который разбивает скипетр, вырванный из рук угнетающего его тирана, что этот суд — самый верный, самый справедливый и самый настоящий из всех судов. Я не стану повторять вам, что Людовик был уже осужден до издания декрета, в котором вы постановили, что будете судить его; я хочу рассуждать здесь лишь в рамках общепризнанной системы. Я мог бы даже прибавить, что разделяю с самым бесхарактерным из вас все его личные чувства, могущие внушить участие к судьбе обвиняемого. Неумолимый, когда речь идет об абстрактном определении степени строгости, которую справедливость законов должна проявлять к врагам гуманности, я почувствовал, как при виде виновного, униженного перед верховной властью народа, поколебалась в моей душе республиканская добродетель. Ненависть к тиранам и любовь к человечеству имеют общий источник в сердце справедливого человека, любящего свою страну. Но, граждане, высшее доказательство преданности, какое народные представители должны дать отечеству, состоит в том, чтобы приносить первые побуждения естественной чувствительности в жертву благу великого народа и угнетенного человечества. Граждане, чувствительность, приносящая невинность в жертву преступлению, это — жестокая чувствительность, милосердие, примиряющееся с тиранией, — варварское милосердие.

Граждане, я напоминаю вам о высших интересах общественного блага. Что побуждает вас заниматься Людовиком? Это не жажда мести, недостойная нации, это необходимость скрепить свободу и общественное спокойствие посредством наказания тирана. Следовательно, всякий способ суда над ним, всякая система судопроизводства, основанная на медлительности, нарушающей общественное спокойствие, прямо противоречит вашей цели; лучше бы вам совсем оставить заботу о его наказании, чем делать из его процесса источник смут и начало гражданской войны.

Каждая минута промедления приносит нам новую опасность, все отсрочки пробуждают преступные надежды, поощряют дерзость врагов свободы, питают мрачное недоверие, жестокие подозрения в среде этого Собрания; граждане, голос встревоженного отечества умоляет вас ускорить то решение, которое должно его успокоить. Какое же сомнение еще сковывает ваше рвение? Я не нахожу поводов к нему ни в принципах друзей человечества, ни в принципах философов и государственных деятелей, ни даже в принципах самых тонких и требовательных практиков. Судопроизводство достигло своей высшей точки. Третьего дня подсудимый заявил вам, что ему больше нечего сказать в свою защиту; он признал, что все жела- тельные формальности соблюдены, и объявил, что не требует никаких других. Тот момент, когда он выступил со своей оправдательной речью, является самым благоприятным для его дела. Нет в мире суда, который не принял бы со спокойной совестью подобного порядка. Какой-нибудь несчастный, застигнутый на месте преступления, или обвиняемый только в обыкновенном преступлении на основании доказательств, в тысячу раз менее очевидных, был бы осужден в двадцать четыре часа. Основатели республики, согласно этим принципам вы могли бы давно без колебаний судить тирана французского народа. Каков же был мотив новой отсрочки? Хотели ли вы приобрести новые письменные доказательства против обвиняемого? Нет. Хотели ли вы допросить свидетелей? Эта мысль не приходила еще в голову никому из нас. Сомневались ли вы в преступлении? Нет. Это значило бы, что вы сомневаетесь в законности или необходимости восстания, что вы сомневаетесь в том, во что твердо верит нация, что вы чужды нашей революции и что вы, далекие от наказания тирана, возбуждаете дело против самой нации. Третьего дня единственным мотивом, приводимым для отсрочки решения по этому делу, была необходимость успокоить совесть членов Собрания, якобы еще не убежденных в преступлениях Людовика. Это неосновательное, оскорбительное и нелепое предположение было опровергнуто самими прениями.

Граждане, здесь важно бросить взгляд на прошлое и напомнить вам ваши собственные принципы и даже ваши собственные обязательства. Пораженные величием интересов, о которых я только что вам напомнил, вы уже дважды в двух торжественных декретах определяли крайний срок для суда над Людовиком; третьего дня истек второй из этих сроков. При издании каждого из этих декретов вы обещали, что это будет последняя отсрочка; и, далекие от мысли, что вы нарушали этим справедливость и мудрость, вы скорее склонны были упрекать себя в излишней снисходительности. Ошибались ли вы тогда? Нет, граждане, в первые мгновения ваши взгляды были более здравыми, а ваши принципы более твердыми; чем больше вы дадите втянуть себя в эту систему, тем больше вы утратите свою энергию и мудрость, тем больше воля народных представителей, введенная, может быть, даже без их ведома в заблуждение, разойдется с общей волей, которая должна быть их высшим регулятором. Таков, надо сказать, естественный ход вещей, такова несчастная наклонность человеческого сердца. Я не могу не напомнить вам здесь поразительный пример, аналогичный настоящим обстоятельством, который должен научить нас. Когда Людовик по возвращении из Варенн был подвергнут суду первых народных представителей, то в Учредительном Собрании поднялся против него всеобщий крик возмущения; он был единодушно осужден. Но вскоре после этого взгляды переменились, софизмы и интриги одержали верх над свободой и спра- ведливостью; требовать с трибуны Национального собрания всей строгости законов в отношении короля стало преступлением; те, кто ныне вторично требуют от вас наказания за его посягательства, подвергались тогда гонениям, ссылкам, клевете во всей Франции, и именно потому, что они, в очень незначительном числе, оставались верными общественному делу и строгим принципам свободы; один только Людовик являлся священным; народные же представители, которые его обвиняли, были лишь мятежниками, дезорганизаторами и, что еще хуже, республиканцами. Да что я говорю! Кровь лучших граждан, кровь женщин и детей лилась из-за него на алтарь отечества.

Граждане, ведь и мы тоже люди, постараемся же воспользоваться опытом наших предшественников.

Однако я не поверил в необходимость предложенного вам декрета о безотлагательном вынесении приговора. Это не означает, что меня убедили те, кто считали, что эта мера могла бы опорочить правосудие или принципы Национального конвента. Нет, даже видя в вас только судей, можно было легко оправдать подобную меру весьма нравственным соображением — стремлением избавить судей от всякого постороннего влияния, обеспечить их беспристрастие и неподкупность, оставив их наедине со своей совестью и доказательствами вплоть до вынесения ими приговора.

Таков именно мотив английского закона, который подвергает присяжных подобному же стеснению; таков был закон, принятый у многих народов, известных своей мудростью; подобный образ действий так же не опозорил бы вас, как не позорит он Англию и другие нации, придерживающиеся таких же правил; но я лично считаю его излишним, ибо убежден в том, что решение этого дела не затянется дольше того срока, когда вам все станет ясным, и что ваше рвение к общественному благу является для вас более повелительным законом, чем ваши декреты.

Впрочем, возразить против вышеприведенных соображений было трудно'; но для того, чтобы замедлить ваш суд, вам стали говорить о чести нации, о достоинстве Собрания. Честь нации — это разить тиранов и мстить за униженное человечество! Слава Национального конвента состоит в том, чтобы обнаруживать возвышенный характер и приносить рабские предрассудки в жертву спасительным принципам разума и философии; эта слава состоит в том, чтобы спасать отечество и упрочивать свободу великим примером в назидание всему миру. Я вижу, что достоинство Национального конвента исчезает по мере того, как мы пренебрегаем твердостью республиканских правил, чтобы углубляться в лабиринт бесполезных кляуз, и по мере того, как наши ораторы читают народу с этой трибуны новый курс монархии. Последующие поколения будут преклоняться перед вами или презирать вас, в зависимости от той степени твердости, ка- кую проявите вы в данном случае; и эта твердость будет также мерой дерзости или уступчивости иностранных деспотов по отношению к вам; она послужит для нас залогом рабства или свободы, процветания или нищеты.

Граждане, победа решит, мятежники ли вы или благодетели человечества; победу же решит возвышенность вашего характера. Граждане, изменить народному делу и своей собственной совести, предать отечество всем беспорядкам, которые повлечет за собой медлительность в подобном процессе, — вот единственная опасность, которой мы должны страшиться. Пора преодолеть роковое препятствие, которое столь долго задерживает.нас в самом начале нашего пути; тогда, конечно, мы твердо пойдем вместе к общей цели народного благоденствия; тогда злобные страсти, которые слишком часто бушуют в этом святилище свободы, уступят место любви к общественному благу, святому соревнованию друзей отечества и все планы врагов общественного порядка будут разбиты. Но как далеки доы еще от этой цели, если здесь может одержать верх то странное мнение, которое вначале едва смели предположить, которое затем стали подозревать, которое, наконец, было открыто высказано!

Что касается меня, то с этого момента я увидел подтверждение всех моих страхов и подозрений. В первое время нас, казалось, тревожили последствия тех отсрочек, которые мог повлечь за собой самый ход этого дела, а теперь речь идет не более и не менее как о том, чтобы продлить его до бесконечности; мы боялись смут, которые могла вызвать каждая минута промедления; и вот нам, так сказать, гарантируют неизбежное потрясение республики. О, что нам за дело, если гибельное намерение скрывается под видом благоразумия и даже под предлогом уважения к народному суверенитету! Это вероломное искусство было известно всем тиранам, скрывавшимся под маской патриотизма и до сих пор убивавших свободу и причинявших все наши бедствия. Не софистические декламации, а результаты — вот, что следует принимать во внимание.

Да, я заявляю об этом во всеуслышание: в процессе тирана я вижу отныне лишь средство вернуть нас к деспотизму путем анархии. Призываю в свидетели вас, граждане; в первый момент, когда зашла речь о процессе Людовика последнего, о специальном созыве Национального конвента для суда над ним, когда вы покинули свои департаменты, воодушевленные любовью к свободе, полные того благородного энтузиазма, который внушал и вам новые доказательства доверия великого народа, которого не изменило еще ничье чужое влияние, — да что . я говорю, — если бы в первый момент, когда заговорили здесь о необходимости начать это дело, кто-нибудь сказал нам: «Вы думаете, что закончите процесс тирана через одну, две недели, через три месяца, вы ошибаетесь; не вы вынесете ему приговор, не вы будете судить его в последней инстанции; предлагаю вам направить это дело на рассмотрение 44 000 секций, из которых состоит французская нация, для того, чтобы все они высказались по этому вопросу; и вы примите это предложение». Вы посмеялись бы над самонадеянностью лица, внесшего предложение, вы отклонили бы его предложение как возбуждающее к бунту и к гражданской войне. Но теперь уверяют, что настроение умов изменилось; влияние зачумленной атмосферы так велико, что даже самые простые и самые естественные мысли часто заглушаются опаснейшими софизмами. Заставьте умолкнуть все предрассудки, все предвзятые мысли, рассмотрим хладнокровно этот странный вопрос.

Итак, вы хотите созвать первичные собрания, чтобы они занялись, каждое в отдельности, участью своего прежнего короля; то есть вы хотите превратить все кантональные собрания, все городские секции в бурные арены, где будет происходить борьба за или против Людовика, за или против королевской власти, ибо существует много людей,. для которых разница между деспотом и деспотизмом невелика. Вы гарантируете мне, что дискуссии будут совершенно мирными и свободными от всякого опасного влияния, но гарантируйте мне прежде, что дурные граждане, что умеренные, фельяны и аристократы не найдут, туда никакого доступа, что ни один болтливый и коварный адвокат не попытается обмануть чистосердечных людей и вызвать жалость к участи тирана у простаков, неспособных предвидеть политических последствий гибельной снисходительности или необдуманного решения. Но что говорить! Разве эта слабость Собрания, чтобы не употребить более сильного выражения, не будет вернейшим средством для объединения всех роялистов, всех врагов свободы, кем бы они ни были, для привлечения их на те народные собрания, с которых они бежали во время вашего избрания, в тот счастливый период революционного перелома, который придал некоторую силу гибнущей свободе. Почему бы не прийти им защищать своего главу, если сам закон будет призывать всех граждан совершенно свободно обсуждать этот важный вопрос? А кто более осторожен, более ловок, более находчив, чем эти интриганы, эти «порядочные люди», то есть мошенники старого и даже нового режима? С каким искусством будут они произносить сперва высокопарные речи против короля, а вывод из них делать в его пользу! С каким красноречием провозгласят они суверенитет народа и права человечества, чтобы восстановить затем роялизм и аристократию. Но, граждане, народ ли окажется на этих первичных собраниях? Оставит ли земледелец свое поле? Покинет ли ремесленник работу, поддерживающую ег-о повседневное существование, для того, чтобы перелистывать Уголовный кодекс и обсуждать на шумном собрании род наказания для Людовика Капета и, быть может, немало других вопросов, столь же чуждых кругу его мыслей? Я уже слышал, как по поводу этого самого предложения проводилась разница между народом и нацией. Что касается меня, считавшего эти слова синонимами, то я заметил, что у нас воскрешают старое различие, которое уже проводилось известной частью Учредительного собрания. Я же полагаю, что под словом «народ» нужно понимать всю нацию, за исключением бывших привилегированных и «порядочных людей»25; итак, я полагаю, что все «порядочные люди», что все интриганы республики смогут объединиться в первичных собраниях, где будет отсутствовать большинство нации, презрительно называемое простонародьем, и увлечь за собой добрых людей, а быть может, даже обозвать верных друзей свободы «людоедами», «дезорганизаторами», «мятежниками». В так называемой апелляции к народу я вижу лишь апелляцию ко всем тайным врагам равенства, продажность и низость которых вызвали необходимость вооруженного восстания; я вижу в ней лишь апелляцию на то, что пожелал народ, на то, что сделал народ в тот момент, когда он выказывал свою силу, в тот единственный момент, когда он выражал свою собственную волю, то есть во время вооруженного восстания 10 августа26, ибо те, кто стремятся к возбуждению смут, могущих восстановить деспотизм или аристократию, более всего страшатся спасительных движений, порождающих свободу. Но что за нелепая идея, великий боже! Предоставить разбор дела одного человека, — да что я говорю? ?— половину его дела, трибуналу, составленному из 44 000 отдельных трибуналов. Если бы хотели убедить мир, что король является существом, стоящим над человечеством, если бы хотели сделать неизлечимой постыдную болезнь роялизма, то какой более искусный способ можно было бы изобрести, чем созвать 25-миллионную нацию для суда над королем. Да что я говорю? Только для решения вопроса о наказании его; и мысль о сведении функций суверена к праву определения наказания не является, конечно, наименее удачной идеей этого плана. Авторы его хотели, очевидно, избежать некоторых возможных возражений. Они поняли, что мысль о возбуждении судебной процедуры во всех первичных собраниях французского государства слишком смешна, и решили внести на их рассмотрение исключительно вопрос о том, какой степени строгости заслуживало преступление Людовика XVI; но этим они добились лишь увеличения числа нелепостей, нисколько не уменьшив числа неудобств. Действительно, если часть дела о Людовике передается суверену, то кто может помешать ему рассмотреть это дело полностью? Кто может оспорить у него право пересмотра дела, принятия докладных записок, выслушивания защиты обвиняемого, допущения просьбы о помиловании и, следовательно, разбора всего дела? Неужели вы думаете, что лицемерные сторонники системы, враждебной равенству, не выставят этих соображений и не потребуют полного осуществления прав суверенитета? И вот в каждом первичном собрании начнется судебная процедура. Но даже и тогда, если она сведется к вопросу о наказании, неизбежно возникнут прения. А кто не подумает, что вправе обсуждать дело вечно, если даже Конвент не посмел решить его сам? Кто может указать срок, когда это важное дело будет окончено? Быстрота окончания его будет зависеть от интриг, которые возникнут в каждой из различных секций Франции, от расторопности или медлительности, с которыми будут собраны голоса в первичных собраниях, от небрежности или усердия, от пристрастия или беспристрастия, с которыми они будут проверены директориями и переданы Национальному конвенту, который составит список. А между -тем война с чужими странами еще не кончена; приближается то время, когда все деспоты ?— союзники или сообщники Людовика XVI направят все свои силы против нарождающейся республики; и они застанут нацию за обсуждением участи Людовика XVI! Они застанут ее за решением вопроса о том, заслужил ли он смерть, за изучением уголовного кодекса или обсуждением оснований для снисходительного или строгого обращения с ним. Они застигнут ее врасплох истощенной, изнуренной постыдными раздорами.'Если неустрашимые друзья свободы, преследуемые ныне с такой яростью, останутся еще в живых, то тогда у них найдется кое-что получше препирательств по тому или другому судебному вопросу; им придется поспешить на защиту отечества, им придется предоставить трибуну и место для собраний, превращенные в поприще крючкотворов, естественным друзьям королевской власти — богачам, эгоистам, подлым и слабохарактерным людям, всем поборникам фельянтизма и аристократии. Как? Разве граждане, сражающиеся ныне за свободу, разве все наши братья, покинувшие своих жен и детей, чтобы спешить ей на помощь, смогут заседать в ваших городах и на ваших собраниях, если они будут находиться в наших лагерях или на поле битвы? А кто же больше их вправе решать спор между тиранией и свободой? Разве мирные горожане могут решить его в их отсутствие? Да что я говорю, разве это дело — не их дело прежде всего? Не наши ли отважные солдаты линейных войск с первых же дней революции пренебрегали кровавыми приказами Людовика, повелевавшего им перебить своих сограждан? Не они ли терпели с тех пор гонения от двора, Лафайета и всех врагов народа? Не наши ли славные волонтеры недавно спасли вместе с ними отечество своим высоким самоотвержением, отбивая натиск приверженцев деспо- тизма, которых Людовик объединил против нас? Оправдать тирана или ему подобных — это значило бы осудить этих отважных людей, это значило бы предать их мести деспотизма и аристократии, которые никогда не переставали их преследовать, ибо всегда будет идти смертельный бой между истинными патриотами и угнетателями человечества; итак, в то время, как самые отважные граждане будут проливать свою кровь за отечество, подонки нации, самые подлые, развратные люди, все эти гадины крючкотворства, все надменные буржуа и аристократы, все бывшие привилегированные, прячущиеся под маской патриотизма, все люди, рожденные ползать и угнетать под прикрытием короля, хозяева собраний, покинутых простой и неимущей добродетелью, будут безнаказанно губить дело героев свободы, отдавать в рабство их жен и детей и нагло решать судьбы государства! Итак, вот тот ужасный план, который глубочайшее лицемерие, скажем это напрямик, и бесстыднейшее плутовство смеют скрывать под именем народного суверенитета, к уничтожению которого они стремятся. Но разве вы не видите, что единственная цель этого проекта — уничтожение самого Конвента, что, созвав первичные собрания, интрига и фельянтизм склонят их к обсуждению всех предложений, выгодных для их вероломных намерений, что они вновь подвергнут сомнению даже провозглашение республики, которое естественно связано с вопросами, касающимися низложенного короля? Разве вы не видите, что коварный оборот, приданный суду над Людовиком, лишь воспроизводит в иной форме сделанное вам недавно Гюаде предложение о созыве первичных собраний для проверки избрания депутатов — предложение, которое вы отвергли тогда с отвращением? Разве вы не видите, во всяком случае, что полное согласие столь великого множества собраний невозможно и что одно лишь это разногласие в момент приближения неприятеля является величайшим бедствием? Итак, неистовства междоусобной войны присоединятся к бичу войны внешней, а честолюбивые интриганы будут заключать сделки с врагами народа на развалинах отечества и на окровавленных трупах его защитников.

И это безрассудное предложение делают вам во имя общественного спокойствия, под предлогом избежать междоусобную войну! Опасаются гражданской войны, опасаются возврата королевской власти, если вы быстро накажете короля, злоумышлявшего против свободы; значит, чтобы уничтожить тиранию, нужно сохранить тирана, чтобы предотвратить гражданскую войну, нужно немедленно разжечь ее пламя. Жестокие софисты! Так рассуждали всегда, чтобы обмануть нас. Не во имя ли мира и самой свободы Людовик, Лафайети все его сообщники нарушали спокойствие государства, клеветали на патриотизм и убивали его как в Учредительном собрании, так и в других местах?

Чтобы склонить вас к принятию этого странного плана, вам предложили дилемму, по-моему, не менее странную; вам говорили: «Либо народ хочет смерти тирана, либо он ее не хочет; если он ее хочет, то почему вы возражаете против апелляции к нему; если же нет, то по какому праву можете вы постановить о казни Людовик а?». Вот мой ответ: прежде всего я не сомневаюсь в том, что эту казнь желает народ, если под этим словом вы разумеете большинство нации, не исключая из нее самую многочисленную, самую обездоленную и самую лучшую часть общества, над которой тяготеют все преступления эгоизма и тирании. Это большинство выразило свое желание в тот момент, когда оно свергло иго вашего бывшего короля, оно начало революцию, оно поддержало ее; это большинство обладает чистотой нравов, у него есть мужество, но у него нет ни хитрости, ни красноречия, оно повергает во прах тиранов, но часто является обманутым плутами. Это большинство нельзя донимать постоянными собраниями, где слишком часто господствует пронырливое меньшинство. Это большинство не может присутствовать на ваших политических собраниях, когда оно находится в своих мастерских, оно не может судить Людовика XVI, когда в поте лица своего выращивает крепких граждан, которых оно вручает затем отечеству. Я полагаюсь на общую волю, в особенности в то время, когда она пробуждена насущными интересами общественного спасения; меня страшит интрига, в особенности среди вызванных ею смут и среди давно расставленных ею сетей. Меня страшит интрига, когда ободрившиеся аристократы поднимают свою высокомерную голову, когда, несмотря на законы, возвращаются эмигранты, когда общественное мнение обрабатывается паскви^ лями, которыми наводняет Францию всесильная фракция, которые никогда не содержат ни слова о республике, которые никогда не просвещают умы по поводу процесса Людовика последнего, которые распространяют лишь выгодные для него взгляды, которые клевещут на всех тех, кто с наибольшим усердием добивается осуждения короля. В ваших планах я вижу лишь стремление к уничтожению всего, созданного народом, и к объединению врагов, побежденных им. Если вы питаете столь боязливое почтение к верховной воле народа, то умейте же уважать ее, исполняйте возложенную на вас задачу. Отсылать суверену то дело, которое он поручил вам быстро закончить, — это значит издеваться над его суверенитетом. Если бы народ имел свободное время для судебных разбирательств или для решения государственных вопросов, то он не возложил бы на вас заботу о своих интересах. Единственный способ засвидетельствовать ему нашу преданность — это издавать справедливые законы, а не навязывать ему гражданскую войну. И по какому праву наносите вы оскорбление народу, сомневаясь в его любви к свободе? Высказывать подобное сомнение, — не значит ли это порождать его и поощрять дерзость всех сторонников королевской власти?

Ответьте сами на другую дилемму: либо вы полагаете, что на собраниях, созыва которых вы добиваетесь, одержит верх интрига, либо вы думаете, что на них восторжествует любовь к свободе и разум. В первом случае, сознаюсь, ваши меры прекрасно рассчитаны на то, чтобы свергнуть республику и воскресить тиранию; во втором случае собравшиеся французы поймут с негодованием ваше намерение, они с презрением отнесутся к тем представителям, которые не посмели исполнить возложенный на них священный долг. Они возненавидят подлую политику тех, которые вспоминают о народном суверенитете только тогда, когда речь идет о сохранении призрака королевской власти. Они будут возмущены тем, что их представители прикидываются незнающими своих мандатов. Они спросят вас: «Почему вы советуетесь с нами о наказании величайшего из преступников, тогда как виновный, наиболее достойный снисхождения, погибает под мечом законов без всякого вмешательства с нашей стороны? Почему преступление должно определяться представителями нации, а наказание — самой нацией? Если вы компетентны в одном из этих вопросов, то почему вы некомпетентны в другом? Если вы достаточно смелы, чтобы решить первый, то почему же вы так робки, что не смеете приступить к рассмотрению второго? Разве вы знаете законы хуже, чем граждане, избравшие вас для их создания? Разве уголовный кодекс закрыт для вас? Разве вы не можете прочесть в нем о наказании, установленном для заговорщиков? И если вы решили, что Людовик злоумышлял против свободы или безопасности государства, то какое препятствие мешает вам приговорить его к этому наказанию? Неужели этот вывод столь неясен, что требуются тысячи собраний, чтобы прийти к нему?».

Каким же доводом хотели склонить вас к такой чудовищной бессмыслице? Вас хотели напугать тем, что народ потребует у вас отчета в крови тирана? Слушай, французский народ, тебя подорзевают в том, что ты готов потребовать у своих представителей отчета в* крови твоего убийцы, чтобы избавить их от необходимости потребовать у него отчета в твоей крови! А вас, представители, презирают настолько, что хотят довести вас путем террора до забвения добродетели. Если вы поддаетесь убеждению тех, кто вас презирает, то мне больше нечего вам говорить, ибо страх, как известно, не рассуждает, и в таком случае на суд народа следует передать не дело Людовик а XVI, а всю революцию, ибо для того, чтобы утвердить свободу, чтобы выдержать войну со всеми деспотами и со всеми пороками, нужно по крайней мере доказать свое мужество иначе чем бесполезными формулами.

Граждане, я знаю ваше ревностное стремление к общественному благу, вы были последней надеждой отечества, вы мо- жете еще спасти его. Отчего же нам думается порой, что мы начали свой путь в недобрый час? Ведь и Учредительное собрание, большинство которого было благонамеренным, и которое делало в первое время столько важного, было сбито с толку интригой, действующей путем террора и клеветы. Меня приводит в ужас замечаемое мною сходство между двумя периодами нашей революции, сделавшимися памятными благодаря одному и тому же королю.

Когда бежавший Людовик был привезен обратно в Париж, Учредительное собрание также боялось общественного мнения,, оно страшилось всего, что его окружало, но оно ничуть не боялось королевской власти, оно ничуть не боялось двора и аристократии, оно боялось только народа, оно считало тогда, что никакая вооруженная сила не может никогда быть достаточно многочисленной, чтобы защитить его от него. Народ дерзнул обнаружить свое желание наказать Людовика; приверженцы Людовика беспрестанно обвиняли народ; и народная кровь пролилась.

Ныне, я согласен, речь идет не об оправдании Людовика: мы еще слишком близки от 10 августа и от дня отмены королевской власти; теперь речь идет об отсрочке окончания процесса Людовика до того, как на нашу территорию вторгнутся иностранные державы, и о спасении его при помощи гражданской войны. Его не хотят объявить неприкосновенным, но зато хотят добиться его безнаказанности; речь идет не о том, чтобы восстановить его на троне, но о том, чтобы подождать событий. Ныне Людовик имеет еще то преимущество перед защитниками свободы, что их преследуют еще с большим неистовством, чем его самого. Никто, конечно, не может сомневаться в том, что теперь их поносят с большим усердием и с большей силой, чем в июле 1791 года; и, поистине, якобинцы были в ту пору менее обесславлены в Учредительном собрании, чем теперь, среди вас. Тогда мы были мятежниками, теперь мы являемся агитаторами и анархистами. Лафайет и его сообщники забыли тогда нас перерезать; нужно надеяться, что его преемники будут не менее милосердны. Эти великие друзья мира, эти знаменитые защитники законов были объявлены потом изменниками отечества, но мы от этого ничего не выиграли, ибо их прежние друзья, некоторые члены тогдашнего большинства, стараются и здесь отомстить за них, преследуя нас. Но никто из вас, конечно, не заметил того факта, который заслуживает, однако, вашего любопытства, — что ораторкоторый после изготовления пасквиля, розданного по обыкновению всем членам Конвента, предложил и с таким жаром изложил план передачи дела Людовика суду первичных собраний, пересыпая при этом свою речь обычными ругательствами по адресу патриотиз- ма, являлся тем человеком, который предоставил в Учредительном собрании свой голос господствующей клике для защиты доктрины абсолютной неприкосновенности и который обрушился на нас за то, что мы осмелились защищать принципы свободы; одним словом, это тот самый человек, ибо следует сказать всю правду, который через два дня после резни на Марсовом поле осмелился предложить проект декрета об учреждении комиссии для безапелляционного и скорейшего суда над патриотами, избежавшими кинжала убийц. Я не знаю, сделались ли с тех пор роялистами пламенные друзья свободы, которые еще и поныне настаивают на осуждении Людовика, но в том, что характер и принципы людей, о которых я говорю, изменились, я сильно сомневаюсь. Но для меня совершенно очевидно, что те же самые страсти и пороки, хотя и с различными оттенками, неуклонно ведут нас к той же цели. Тогда интрига дала нам недолговечную и порочную Конституцию; теперь она мешает нам создать новую и увлекает нас к разрушению государства.

Единственный способ предотвратить это несчастье состоит в полном раскрытии истины, в изложении вам гибельного плана врагов общественного блага. Но можно ли выполнить с успехом этот долг? Какой здравомыслящий человек, имеющий некоторый опыт в нашей революции, мог бы надеяться уничтожить в одно мгновенье чудовищную работу клеветы? Каким образом суровая истина могла бы рассеять чары, при помощи которых подлое лицемерие прельстило легковерие, а может быть, и патриотизм? Я наблюдал за тем, что происходит вокруг нас, и заметил истинные причины наших раздоров; я ясно вижу, что план, на опасности которого я указал, погубит отечество, и какое-то печальное предчувствие говорит мне, что он восторжествует. Я мог бы до некоторой степени предсказать последующие события на основании моего знакомства с теми лицами, которые ими руководят. Несомненно одно, что каким бы ни был результат этой роковой меры, она должна послужить особым целям ее сторонников. Чтобы добиться гражданской войны, не понадобится даже полного осуществления этой меры. Люди, рекомендующие ее, рассчитывают на брожение умов, которое вызовут эти бурные и бесконечные прения. Те, кто не желает, чтобы Людовик пал под мечом законов, были бы не прочь видеть его жертвой народного гнева; они не пренебрегут ничем для возбуждения его.

її*

— 163 —

Несчастный народ! Даже твоими добродетелями пользуются для твоей погибели. Верх искусства тирании — это вызвать твое справедливое негодование, чтобы затем вменить тебе в преступление не только те неблагоразумные поступки, до которых она может тебя довести, но даже и те признаки недовольства, которые невольно вырвутся у тебя. Так, вероломный двор при помощи Лафайета завлек тебя, как в западню, на алтарь отечества, чтобы убить тебя там. Ах, да что говорить! Если бы многочисленные иностранцы, стекающиеся в твой город, даже без ведома установленных властей, если бы эмиссары ваших врагов посягнули на жизнь злополучного предмета наших раздоров, то даже и в этом акте обвинили бы тебя. Против тебя подняли бы тогда граждан других частей республики, против тебя вооружили бы, если возможно, всю Францию, чтобы вознаградить тебя за ее спасение! Несчастный народ! Ты слишком хорошо служил делу человеколюбия, чтобы быть невиновным в глазах тиранов; они скоро захотят удалить нас с твоих очей, чтобы спокойно завершить свои мерзкие планы; уходя, мы оставим тебе на прощанье разорение, нищету, войну и гибель республики! Если вы сомневаетесь в существовании такого проекта, то вы, значит, никогда не размышляли обо всей этой системе, диффамации, развиваемой в ваших рядах и с вашей трибуны, вы, значит, не знаете истории наших плачевных и бурных заседаний. Великую истину высказал вам тот человек, который говорил вчера, что вы идете к роспуску Национального собрания путем клеветы. Нужны ли вам иные доказательства, кроме этих споров? Какую другую цель могут они теперь иметь, помимо усиления посредством вероломных инсинуаций тех роковых предубеждений, которыми клевета отравила все умы, помимо разжигания ненависти и раздора? Не очевидну ли, что процесс ведется не столько против Людовика XVI, сколько против самых пылких защитников свободы? Разве восстают против тирании Людовика XVI? Нет, — против тирании небольшого .числа угнетенных патриотов. Разве страшатся заговоров аристократии? Нет, страшатся диктатуры каких-то депутатов народа, готовых якобы присвоить его власть. Хотят сохранить тирана, чтобы противопоставить его патриотам, не имеющим власти. Предатели! Они обладают всей полнотой публичной власти, всей государственной казной и обвиняют нас в деспотизме; в республике нет ни одной деревушки, где бы они не опозорили нас; они истощают государственную казну для распространения своей клеветы; невзирая на общественное доверие, они осмеливаются нарушать тайну корреспонденции, чтобы задерживать все патриотические депеши, чтобы заглушать голос невинности и истины. А сами кричат о клевете! Они отнимают у нас даже право голоса, а сами выдают нас за тиранов! Они усматривают мятежи в скорбных криках патриотизма, оскорбленного крайним вероломством, а сами наполняют это святилище воплями ярости и мести. Да, конечно, существует проект унизить Конвент, а быть может, и распустить его по поводу этого бесконечного дела. Этот проект существует не у тех, кто энергично отстаивает принципы свободы, не у народа, который пожертвовал для нее всем, не у Национального конвента, который стремится к добру и истине, даже не у тех, кто лишь попался на удочку роковой интриги и является слепым орудием чужих страстей. Этот про- ект существует у двух десятков плутов, которые приводят в движение все пружины, у тех,' кто хранит молчание при обсуждении важнейших интересов отечества, кто в особенности воздерживается выражать свое мнение при решении участи последнего короля, но чья тайная и опасная деятельность вызывает все волнующие нас смуты и подготовляет все ожидающие нас бедствия.

Как выберемся мы из этой бездны, если не вернемся к нашим принципам и не доберемся до источника наших бедствий? Какой мир может существовать между угнетателем и угнетенным? Какое согласие может царить там, где не уважается даже свобода мнений? Всякая попытка нарушить ее является посягательством на нацию. Народный представитель не должен никому позволить лишать себя права защищать интересы народа; это право может быть у него отнято только вместе с его жизнью.

Чтобы увековечить раздор и добиться господства в Собрании, придумали уже разделить его на большинство и меньшинство — новый способ оскорбить и принудить к молчанию тех, кого называют меньшинством. Я не знаю здесь ни меньшинства, ни большинства. Большинство есть большинство добрых граждан; большинство не постоянно, ибо оно не принадлежит ни к какой партии; оно обновляется при каждом свободном совещании, ибо оно принадлежит общественному делу и вечному разуму; и когда Собрание признает ту или иную ошибку, как это иногда бывает, то меньшинство становится тогда большинством. Общая воля создается не на подпольных собраниях, не за министерскими столами. Меньшинство имеет везде одно вечное право — право подать голос за истину или за то, что оно считает таковой.

Добродетель всегда была в меньшинстве на земле. Разве, в противном случае, была бы земля населена тиранами и рабами? Гемпден и Сидней были в меньшинстве, ибо они умерли на эшафоте; Крити и, Цезари, Клодни были в большинстве; но Сократ был в меньшинстве, ибо он выпил цикуту; К а т о н был в меньшинстве, ибо он вырвал у себя внутренности. Я знаю здесь многих людей, которые, если это понадобится, послужат свободе, наподобие Сиднея и Гемпден а; и будь их тут лишь с полсотни, одна эта мысль должна привести в трепет всех презренных интриганов, которые хотят сбить с толку большинство. В ожидании этого времени я требую, по крайней мере, в первую очередь наказать тирана. Соединимся для спасения отечества, и пусть эти прения примут, наконец, характер более достойный нас и защищаемого нами дела. Устраним, по крайней мере, все эти плачевные инциденты, которые его бесчестят, не будем тратить на взаимные нападки больше времени, чем это необходимо для суда над Людовиком, и научимся здраво' судить о предмете наших тревог. Все, по-видимому, складывается против общественного благополучия. Характер наших прений волнует и раздражает общественное мнение, и это мнение оказывает прискорбное влияние на нас; недоверчивость народных представителей растет, по-видимому, вместе с тревогами граждан. Всякий намек, самое незначительное происшествие, которое мы должны были бы воспринять с большим хладнокровием, раздражает нас, недоброжелательство занимается всякими преувеличениями или вымыслами, либо ежедневным сочинением разных анекдотов, имеющих целью укрепить предубеждение, и, таким образом, малейшие причины могут повести нас к самым ужасным последствиям. Несколько пылкое проявление народных чувств, которое так легко пресечь, уже становится предлогом для самых опасных мер и предложений, совершенно несоответствующих нашим принципам. Народ, избавь нас, по крайней мере, от этой немилости, прибереги свои рукоплескания для того дня, когда мы создадим закон, полезный для человечества. Разве ты не видишь, что подаешь им повод клеветать на святое дело, которое мы защищаем? Вместо того чтобы нарушать эти строгие правила, избегай присутствовать на наших прениях; вдали от твоих взоров мы не меньше будем бороться; нам одним следует теперь защищать твое дело; когда погибнет последний из твоих защитников, тогда отомсти за них, если хочешь, и возьми на себя дело завоевания свободы. Помни о той ленте, которую твоя рука протянула недавно как непреодолимую преграду вокруг зловещего жилища наших тиранов, сидящих еще на троне. Помни о полиции, поддерживаемой до сих пор без штыков, одной лишь народной добродетелью.

Граждане, кто бы вы ни были, наблюдайте за Тамплем; останавливайте в случае необходимости коварное недоброжелательство, даже обманутый патриотизм; и разрушайте заговоры наших врагов. Злополучное место! Разве недостаточно того, что деспотизм тирана так долго тяготел над этим бессмертным городом? Неужели даже надзор за ним будет для него источником новых бедствий? Не хотят ли тянуть без конца этот процесс лишь для того, чтобы сохранить навсегда возможность клеветать на народ, низвергнувший трон?

Я доказал, что предложение передать дело Людовика К а пет а на рассмотрение первичных собраний ведет к гражданской войне; если мне не суждено способствовать спасению моей страны, то я, по крайней мере, свидетельствую сейчас о тех усилиях, которые я приложил для предотвращения угрожающих ей бедствий.

Я требую, чтобы Национальный конвент объявил Людовика виновным и заслуживающим смерти.

<< | >>
Источник: Робеспьер М.. Революционная законность и правосудие. Сборник статей и речей.. 1959

Еще по теме ВТОРАЯ РЕЧЬ О СУДЕ НАД ЛЮДОВИКОМ XVI:

  1. МНЕНИЕ О СУДЕ НАД ЛЮДОВИКОМ XVI
  2. ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОБРАЗОВАНИЕ КЛАССА СЛУЖИЛЫХ ЛЮДЕЙ В XV, XVI ВЕКАХ
  3. 9. Речь 9.1. Речь и язык как средство общения
  4. Речь, произнесенная в палате депутатов 27 января 1848 года при обсуждении проекта пожеланий в ответ на тронную речь
  5. Глава 7. ЗАХІДНО-ЄВРОПЕЙСЬКА ФІЛОСОФІЯ (кінець XVI - початок XVI ст.)
  6. Реформы Людовика IX
  7. О ДИСЦИПЛИНАРНОМ СУДЕ АМССР
  8. 35 Встреча на Страшном суде
  9. ЛЮДОВИК XI И КАРЛ СМЕЛЫЙ
  10. Свидетель-эксперт в суде Страны чудес
  11. ГЛАВА XXIV. О СУДЕ И О КАЗНИ ГРЕШНИКАМ.
  12. КРЕСТОВЫЙ ПОХОД КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА(1218-1249 гг.)
  13. ОТ ЛЮДОВИКА СВЯТОГО ДО СТОЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ (1271-1337)
  14. 8.9 Научно-консультативный совет при Верховном суде РФ, его задачи и состав
  15. Организационное обеспечение деятельности военных судов. Организация работы в военном суде
  16. ВБЛИЗИ ПАРИЖА: БРИ ВО ВРЕМЕНА ЛЮДОВИКА XIV
  17. 4.2.12 Обеспечение возможности пользования в суде родным языком (национальный язык судопроизводства)
  18. Глава V ФРАНЦУЗСКИЙ ЛАНГЕДОК ПРАВЛЕНИЕ ЛЮДОВИКА СВЯТОГО И АЛЬФОНСА ДЕ ПУАТЬЕ (1249-1271)
  19. Часть третья ФРАНЦУЗСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ (1226-1229) КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА VIII (1226)