<<

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ 8 ТЕРМИДОРА 2-ГО ГОДА РЕСПУБЛИКИ

В 1794 году революционное правительство, руководимое Робеспьером„ ведя ожесточенную борьбу с оппозиционными элементами, разгромило группировки левых якобинцев, возглавлявшихся Шометтом и Э б е р о м, и правых якобинцев, возглавлявшихся Дантоном и Д е м у л е н о м.
Однако борьба еще более усилилась, так как народные массы не получили удовлетворения своих насущных интересов, а крупная буржуазия видела в революционном правительстве Серьезную угрозу своим классовым интересам. Летом 1794 года составился контрреволюционный заговор против революционного правительства, возглавляемого Робеспьером. Робеспьер решил выступить в Конвенте с разоблачением врагов революции и с разъяснением принципов проводимой им политики. Им был написан текст речи, сохранившийся в его бумагах. 26 июля 1794 г. (8 термидора 2-го года Республики) Робеспьер дважды произнес эту речь — в Конвенте и в якобинском клубе. На другой день произошел контрреволюционный переворот, Робеспьера ранили, а 10 термидора он вместе со своими ближайшими соратниками был казнен.

Приводимая ниже речь Робеспьера была опубликована посмертно.

Полное название речи Робеспьера, изданной Национальной типографией в виде брошюры in-8°, 44 стр., таково: «Convention nationale. Discours ргопопсё par Robespierre, a la Convention nationale, dans la seance du 8 thermidor de Van 2 de la Republique une et indivisible; trouve parmi ses pa- piers par la commission char gee de les examiner; imprime par ordre de .la Convention nationale

раждане, пусть другие рисуют вам заманчивые картины; я же хочу сообщить вам полезные истины. Я не собираюсь осуществить те нелепые ужасы, слух о которых распространило вероломство, но я хочу потушить, если возможно, пламя раздора одной только силой истины. Я буду защищать перед вами ваш оскорбленный авторитет и попранную свободу. Я буду защищать также и самого себя; вас это не должно удивить; вы не походите на тиранов, с которыми ведете борьбу.

Вопли оскорбленной невинности не докучают ваш слух, и вы знаете, что это дело для вас не чужое.

Революции, которые до нас изменяли лицо государств, имели целью лишь перемену династии или переход власти от одного

Перевод сделан из «Discours et rapports de Robespierre avec une introduction et des notes par Charles VellayParis, 1910.

лица ко многим. Французская революция явилась первой, основанной на теории прав человечества и на принципах справедливости. Другие революции требовали лишь честолюбия. Наша революция предписывает добродетели. Невежество и сила ввергли другие революции в новый деспотизм; наша революция, исходящая из справедливости, может находиться лишь в ее лоне. Республика, незаметно установленная самой силой вещей и борьбы друзей свободы против постоянно возникающих заговоров, проскользнула, так сказать, мимо всех фракций, но она встретилась с их могуществом, организованным вокруг нее, и со всеми средствами воздействия в их руках; поэтому с самого ее гозникновения Республику в лице всех честных людей, боровшихся за нее, не переставали преследовать; дело в том, что для сохранения преимущества своего положения главы фракций и их агенты вынуждены были прикрываться формой Республики. Преси в Лионе и Бриссо в Париже кричали: «Да здравствует Республика!». Все заговорщики даже с большей, чем кто- либо другой, готовностью приняли все формулы, все патриотические лозунги. Австриец, ремесло которого состояло в борьбе с революцией, орлеанец, роль которого заключалась в игре в патриотизм, находились в одном и том же ряду: и того, и другого нельзя было отличить от республиканца. Они не боролись против наших принципов, они их искажали; они не кощунствовали против революции, они старались "ее обесчестить под предлогом служения ей; они произносили напыщенные речи против тиранов и составляли заговоры для тирании; они восхваляли Республику и клеветали на республиканцев. Друзья свободы стремятся свергнуть могущество тиранов силой истины, тираны стремятся уничтожить защитников свободы при помощи клеветы; они называют тиранией даже власть принципов истины.

Когда эта система одерживает верх, то свобода исчезает, законным становится лишь вероломство, преступным лишь добродетель; ибо в порядке вещей, чтобы всюду, где собираются люди, существовало влияние тирании или влияние разума. Когда влияние разума изгнано как преступление, то господствует тирания; когда добрые граждане обречены на молчание, то неизбежно господствуют злодеи.

Мне нужно открыть здесь свою душу; вам также нужно услышать истину. Не думайте, что я пришел сюда, чтобы предъявить какое-либо обвинение; меня поглощает более важная забота, 'и я не берусь за выполнение чужих обязанностей; есть столько непосредственно угрожающих опасностей, что эта цель имеет лишь второстепенное значение. Я пришел рассеять, если возможно, жестокие заблуждения, я пришел потушить страшное пламя раздора, которым хотят зажечь этот храм свободы и всю Республику, я пришел раскрыть злоупотребления, клонящиеся к гибели отечества и которые может пресечь лишь одна ваша безукоризненная честность. Если я скажу вам также кое-что о преследованиях, объектом которых являюсь я, то вы не вмените мне этого в преступление; у вас нет ничего общего с преследующими меня тиранами; вопли угнетенной невинности доступны вашим сердцам; вы не презираете справедливость и гуманность, и вы знаете, что эти заговоры касаются вашего дела и дела отечества.

На чем основывается эта гнусная система террора и клеветы? Кому должны мы быть страшны — врагам или друзьям Республики? Кто должен нас бояться — тираны и плуты или честные люди и патриоты? Мы страшны патриотам! Мы, которые вырвали их из- рук всех фракций, составлявших заговор против нас! Мы, которые ежедневно отстаиваем патриотов от лицемерных интриганов, осмеливающихся еще угнетать их! Мы, которые преследуем злодеев, стремящихся продлить их несчастья, вводя нас в заблуждение при помощи запутанной лжи! Мы страшны Национальному конвенту! А что мы без него? А кто защищал Национальный конвент с опасностью для своей жизни? Кто посвятил себя борьбе за него, когда гнусные фракции замышляли погубить его на глазах у всей Франции? Кто посвятил себя его славе, когда презренные приспешники тирании проповедовали от его имени атеизм и безнравственность, когда столько других хранили преступное молчание о злодеяниях своих сообщников и, по-видимому, ждали только сигнала к резне, чтобы искупаться в крови народных представителей, когда сама добродетель молчала, напуганная ужасным влиянием, приобретенным дерзким преступлением? А кому предназначались первые удары заговорщиков? Против кого Симон составлял заговор в Люксембурге? Кто были жертвами, намеченными Шомет- том и Ронсеном? Куда шайка убийц должна была направиться прежде всего после открытия тюрем? Что является предметом клеветы и посягательств тиранов, вооружившихся против Республики? Разве нет какого-нибудь кинжала и для нас в тех грузах, которые Англия посылает своим сообщникам во Франции и в Париже? Нас убивают и нас же изображают страшными! А в чем же состоит та крайняя суровость, которую ставят нам в упрек? Кто были жертвами? Эбер, Ронсен, Шабо, Дантон, Лакруа, Фабр д'Эглантин и несколько других их сообщников.

Неужели в их наказании нас упрекают? Ведь никто не посмел бы их защищать. Но если мы только разоблачили тех извергов, чья смерть спасла Национальный конвент и Республику, то кто может опасаться наших принципов, кто может заранее обвинить нас в несправедливости и тирании, как не те, кто на них походит? Нет, мы не были чересчур суровы, в свидетели этого я призываю Республику, которая еще существует, в свидетели этого я призываю национальное представительство, окруженное уважением, достойным представительства великого народа, в свидетели этого я призываю патриотов, томящихся еще в темницах, раскрытых перед ними зло- деями; в свидетели этого я призываю новые преступления врагов нашей свободы и преступное упорство тиранов, объединившихся против нас. Говорят о нашей чрезмерной строгости, а отечество укоряет нас-в нашей снисходительности.

Разве это мы ввергли в темницы патриотов и внесли повсюду террор? Это сделали те изверги, которые обвиняли нас. Разве это мы, забыв преступления аристократии и покровительствуя изменникам, объявили войну мирным гражданам, возвели в преступления либо неискоренимые предрассудки, либо не имеющие особого значения поступки, чтобы повсюду найти виновных и возбудить ужас к революции в самом народе? Это сделали те изверги, которые обвиняли нас. Разве это мы, преследуя старые взгляды, плод навождения изменников, занесли меч над большинством Национального конвента, потребовали в народных обществах голов шестисот народных представителей? Это сделали те изверги, которые обвиняли нас. Разве уже забыто, что мы бросились между ними и их вероломными противниками, в то время, когда...

(Здесь в рукописи Робеспьера пропуск. — Прим. ред.)

Вы знаете поведение наших врагов. Сначала они напали на весь Национальный конвент; этот проект не удался. Тогда они напали на Комитет общественного спасения; этот проект также не удался. С некоторых пор они объявили войну отдельным членам Комитета общественного спасения: они, по-видимому, хотят обвинить только одного человека, они преследуют все ту же цель.

То, что европейские тираны смеют изгонять представителя французского народа, — это, конечно, крайняя дерзость, но то, что французы, называющие себя республиканцами, стараются исполнить смертный приговор, вынесенный тиранами, — это крайний стыд и позор. Правда ли, что распространяли гнусные списки, в которых были намечены жертвами некоторые члены Конвента, и что про эти списки говорили, будто бы это дело рук Комитета общественного спасения, а потом и моих? Правда ли, что осмеливались вымышлять заседания Комитета и жестокие решения, никогда не имевшие места, и не менее призрачные аресты? Правда ли, что старались уверить некоторых безупречных народных представителей, будто бы их гибель уже решена, а всех тех, кто вследствие заблуждения уплатили неизбежную дань роковому стечению обстоятельств и человеческой слабости, старались уверить, будто бы их ожидала участь заговорщиков? Правда ли, что эта клевета была распространена с таким искусством и наглостью, что многие из членов Конвента не решались ночевать у себя дома? Да, факты несомненны, и доказательства этих ухищрений имеются в Комитете общественного спасения. Вы, депутаты, возвратившиеся из миссий в департаменты, вы могли бы раскрыть нам многие другие ухищрения, вы, заместители, призванные к обязанностям народных представителей, вы могли бы рассказать нам о том, что сделала интрига, чтобы обмануть вас, чтобы раздражить вас, чтобы вовлечь вас в гибельную коалицию. Что говорили, что делали в той подозрительной компании, на тех ночных сборищах, на тех пиршествах, где вероломство раздавало приглашенным яд ненависти и клеветы? К чему стремились авторы этих коварных планов? К спасению ли отечества, к поддержанию ли достоинства и согласия Национального конвента? Кто они были? Какие факты подтверждают ужасное понятие, которое хотели создать о нас? Какие люди были обвинены Комитетами, если это не Ш о м е т т ы, Э б е р ы, Дантоны, Шабо, Лакруа? Неужели же хотят защищать память заговорщиков? Неужели хотят мстить за их смерть? Если нас обвиняют в изобличении нескольких изменников, то пусть же обвиняют и весь Конвент, обвинивший их, пусть обвиняют правосудие, осудившее их, пусть обвиняют народ, одобривший их казнь.
Кто же посягает на национальное представительство — тот ли, кто преследует его врагов, или тот, кто им покровительствует? И с каких это пор наказание преступления приводит в ужас добродетель?

Таково, однако, основание планов диктатуры и посягательств против национального представительства, приписываемых сначала Комитету общественного спасения вообще. По какому злому року это чудовищное обвинение пало вдруг на голову только одного из его членов? Странный проект человека заставить Национальный конвент постепенно уничтожить самого себя своими собственными руками, чтобы расчистить этому человеку' путь к неограниченной власти! Пусть другие замечают смешную сторону этих обвинений, я же вижу только их жестокость. Вы, чудовища, пытающиеся лишить меня уважения Национального' конвента, самой славной награды за труды смертного, которую- я не захватил силой или обманом, а вынужден был завоевать. — вы отдадите по крайней мере отчет общественному мнению в вашей мерзкой настойчивости, с какою вы преследуете ваше намерение погубить всех друзей отечества. Быть предметом ужаса в- глазах того, кого чтишь и любишь, это для человека чувствительного и-честного самая ужасная из пыток! Подвергать его' ей — самое ужасное из преступлений! Но я призываю все ваше негодование на жестокие ухищрения, применяемые для поддержания этой нелепой клеветы.

Повсюду для расширения системы террора и клеветы увеличивался гнет. Грязные агенты не скупились на несправедливые' аресты. Разорительные финансовые проекты угрожали всем скромным состояниям и вносили отчаяние в бесчисленное множество семей, преданных революции; дворян и священников приводили в ужас согласованными предложениями; платежи кредиторов государства и публичных должностных лиц были: прекращены; у Комитета общественного спасения выманили постановление, возобновлявшее преследования против членов Коммуны 10 августа под предлогом представления счетов. В са- мом Конвенте утверждали, что Гора находится под угрозой, ибо некоторые члены, заседая в этой части зала, считали себя в опасности; и, чтобы привлечь к участию в том же деле весь Национальный конвент, внезапно начали процесс о ста семидесяти трех арестованных депутатах и обвинили меня во всех этих событиях, к которым я был совершенно непричастен: говорили, что я хочу пожертвовать Горой, говорили также, что я хочу погубить другую часть Национального конвента, в одном месте меня изображали преследователем шестидесяти двух арестованных депутатов, в другом — меня обвиняли в защите их, говорили, что я поддерживаю Болото (это выражение моих клеветников). Следует отметить, что наиболее веским аргументом эбертистской фракции для доказательства того, что я принадлежу к умеренным, было мое сопротивление изгнанию значительной части Национального конвента и, в частности, мое мнение по вопросу о предложении издать обвинительный декрет против шестидесяти двух арестованных депутатов без предварительного доклада.

О, конечно, когда, рискуя оскорбить общественное мнение и сообразуясь лишь со ?вященными интересами отечества, я один удерживал от поспешного решения тех, чьи убеждения привели бы меня на эшафот, если бы они торжествовали победу, когда при других обстоятельствах я подвергался яростным нападкам лицемерной фракции за то, что требовал соблюдения принципов строгой справедливости к тем, кто судили меня с большой поспешностью, я был, конечно, далек от мысли, что на подобное мое поведение нужно обратить внимание, я слишком плохо думал бы о стране, где оно было бы замечено и где давали бы торжественные названия самому необходимому долгу безукоризненной честности, но я был еще дальше от мысли, что настанет день, когда меня обвинят в том, что я являлся палачом тех, по отношению к кому я выполнил свой долг, и врагом того национального представительства, которому я преданно служил; еще меньше ожидал я, что меня одновременно обвинят и в желании защитить его, и в желании его уничтожить. Как бы то ни было, ничто и никогда не сможет изменить ни моих чувств, ни моих принципов. В отношении арестованных депутатов я объявляю, что, далекий от какого-либо участия в последнем декрете, который, их касается, я по крайней мере нашел его весьма необычайным при данных обстоятельствах, что я никоим образом не занимался ими с того момента, когда я сделал в отношении их все то, что подсказала мне моя совесть. Что же касается других, то о некоторых из них я высказался начистоту. Я считал, что выполнил свой долг. Остальное —? сплетение лжи. Что касается Национального конвента, то моей главной обязанностью, как и моей главной склонностью, является безграничное уважение к нему. Не желая оправдывать преступление, не желая оправдывать гибельные заблуждения некоторых лиц, не желая ни помрачать славы решительных защитников свобод-1 ни нарушать иллюзии какого-нибудь священного имени в летописях революции, я утверждаю, что все народные представите™ сердца которых чисты, снова должны получить доверие и подобающее им звание. Я признаю только две партии: партию хороших и партию плохих граждан; патриотизм дело не партии а сердца; он не выражается ни в дерзости, ни в преходящем порыве, не признающем ни принципов, ни здравого смысла, ни морали; еще меньше выражается он в преданности интересам фракции. Душа омрачена испытанием стольких измен, и я считаю необходимым призвать на помощь Республике честность и все благородные чувства. Я понимаю, что, где бы мы ни встретили честного человека, какое бы место он ни занимал, ему следует протянуть руку и прижать к своему сердцу. Я верю в роковые обстоятельства в революции, которые не имеют ничего общего с преступными намерениями, я верю в мерзкое влияние интриги и особенно в гибельное могущество клеветы, я вижу мир, населенный глупцами и мошенниками, но число мошенников является меньшим, их нужно наказывать за преступления и несчастия мира. Я не обвиню, значит, в злодеяниях Бриссо и Жиронды честных людей, которых они иногда обманывали; я не обвиню всех тех, кто верил Дантону, в преступлениях этого заговорщика; я не обвиню в преступлениях Э б е р а граждан, искренний патриотизм которых был порой увлечен за пределы разума. Заговорщики не были бы заговорщиками, если бы они не обладали искусством достаточно ловкого притворства, чтобы в течение некоторого времени пользоваться доверием честных людей; но есть верные признаки, по которым можно отличить жертвы обмана от сообщников, и заблуждение — от преступления. Кто же выявит это различие? Здравый смысл и справедливость. О, до какой же степени необходимы они в человеческих делах!

Злые люди называют нас кровожадными, потому что мы повели борьбу с угнетателями мира. Значит, мы были бы гуманны, если бы присоединились к их кощунственному союзу, чтобы разорить народ и погубить отечество.

Впрочем, если есть привилегированные заговорщики, если есть неприкосновенные враги Республики, то я согласен наложить на себя обет вечного молчания на их счет. Я выполнил свою задачу (я не берусь выполнять обязанности других; более серьезная забота волнует меня в данный момент); речь идет о спасении общественной морали и принципов, охраняющих свободу, речь идет об избавлении от угнетения всех великодушных друзей отечества.

Их обвиняют в посягательстве на национальное представительство? Но где ж искали бы они другой опоры? После борьбы со всеми вашими врагами, после того, как они предали себя ярости всех фракций для защиты и вашего существования и ва- шего достоинства, где искали бы они убежища, как не на вашей груди?

Они стремятся, говорят, к верховной власти; они уже добились ее. Но, значит, Национальный конвент уже не существует! Значит, французский народ уже погиб! Тупоумные клеветники! Заметили ли вы, что ваши нелепые декламации являются оскорблением, нанесенным не отдельной личности, а непобедимой нации,- которая усмиряет и наказывает королей? Что же касается меня, то мне было бы противно лично защищаться перед вами, против самой презренной из всех тираний, если бы вы не были убеждены, что являетесь истинным объектом нападок со стороны всех врагов Республики. Ах, кто я такой, чтобы заслужить их преследования, если бы они не входили в общую систему их заговора против Национального конвента? Разве вы не заметили, что, стремясь изолировать вас от нации, они провозгласили перед лицом всей вселенной, что вы диктаторы, господствующие при помощи террора и тайно осуждаемые французами?

Разве они не прозвали наши войска «ордами Конвента», а французскую революцию — «якобинством»? И когда они делают вид, что придают слабой личности, служащей мишенью для оскорблений всех фракций, преувеличенное и нелепое значение, то какова может быть их цель, как не поселить среди вас раздор, унизить вас, отрицая даже ваше существование, подобно безбожнику, отрицающему существование божества, которого он боится?

Однако слово диктатура имеет магическое действие: оно губит свободу, позорит правительство, уничтожает Республику, унижает все революционные учреждения, выдаваемые за дело рук одного человека, оно вызывает ненависть к народному правосудию, которое изображает установленным для честолюбия одного лица, оно направляет в одну точку всеобщую ненависть и все кинжалы фанатизма и аристократии.

Какое ужасное употребление сделали враги Республики из одного названия римской магистратуры! И если их ученость является для нас столь роковой, то во что обратятся их сокровища и интриги? Я уже не говорю об их армиях; но да позволено мне будет вернуть герцогу Йоркскому и всем царственным писателям дипломы на это смешное достоинство, которым они наградили меня первые. Слишком большая наглость со стороны королей, неуверенных в сохранении своих корон, присваивать себе право раздавать их другим. Я понимаю, что какой-нибудь смешной принц, что та порода нечистых и священных животных, которых все еще называют королями, могут находить удовольствие в своей низости и гордиться своим позором, я понимаю, что, например, сын Георга может скорбеть о французском скипетре, которого, как подозревают, он страстно домогался, и я искренно жалею этого современного Тантала.

Сознаюсь даже, не к стыду своего отечества, а к стыду изменников, которых оно покарало, что я- видел недостойных народных уполномоченных, которые променяли бы это славное звание на звание лакея Георга или Орлеана. Но чтобы народный представитель, который чувствует достоинство этого священного звания, чтобы французский гражданин, достойный этого имени, мог унизиться до желания преступных и нелепых почестей, уничтожению которых он способствовал, чтобы он подвергал себя гражданской смерти, стремясь пробраться к позорному трону, — это может показаться правдоподобным лишь тем развращенным существам, которые не имеют даже права верить в добродетель. Да что я говорю — добродетель? Это, конечно, естественная страсть: но как познали бы ее они, эти продажные души, которые открывались лишь для подлых и кровожадных страстей, эти презренные интриганы, которые никогда не связывали патриотизм ни с одной нравственной идеей, которые шли во время революции вслед за какими-нибудь влиятельными и честолюбивыми лицами, вслед за неизвестно каким презираемым принцем, как некогда наши лакеи шли по пятам своих господ. Но уверяю вас, чувствительные и чистые души, что добродетель существует; она существует, эта нежная повелительная, непреодолимая страсть, мука и наслаждение великодушных сердец, это глубокое отвращение к тирании, это сострадательное рвение к угнетенным, эта священная любовь к отечеству, эта еще более высокая и святая любовь к человечеству, без которой великая революция есть не что иное, как огромное преступление, уничтожающее другое преступление. Оно существует, это великодушное честолюбие, — учредить на земле первую республику мира; он существует, этот эгоизм неиспорченных людей, находящих неземное наслаждение в спокойствии чистой совести и в восхитительном зрелище общественного счастья. Вы чувствуете, как в это мгновение он пылает в ваших душах, я чувствую его — в своей. Но разве могли бы понять это наши подлые клеветники? Разве слепорожденный может иметь представление о свете? Природа отказала им в душе; они имеют некоторое право сомневаться не только в Оессмертии души, но и в ее существовании. Они называют меня тираном. Если бы я был им, то они ползали бы у моих ног; я осыпал бы их золотом, я обеспечил бы им право совершать все преступления; и они были бы благодарны мне. Если бы я был тираном, то покоренные нами короли не стали бы изобличать меня (какое нежное внимание проявляют они к нашей свободе!), а оказали бы мне свою преступную поддержку; я вошел бы в сделку с ними. Что ожидают они в своей беде, если не помощи покровительствуемой ими фракции, которая продает им славу и свободу нашей страны? К тирании приходят при помощи плутов; куда спешат те, кто борются с ними? К могиле и к бессмертию. Кто из тиранов по- кровительствует мне? Где та фракция, к которой я принадлежу? Это вы сами! Где та фракция, которая сначала революции повергла во прах столько фракций, уничтожила столько изменников, пользовавшихся доверием? Это вы, это народ, это принципы. Вот фракция, которой я предан и против которой объединились все преступления.

Преследуют вас, преследуют отечество, преследуют всех друзей отечества. Я все еще защищаюсь. А сколько других людей было подавлено во тьме? Если я еще вынужден отвечать здесь на подобную клевету, то кто посмеет тогда служить отечеству? Самые естественные последствия патриотизма и свободы они принимают за доказательство честолюбивого намерения; нравственное влияние старых борцов революции ныне приравнено ими к тирании. Вы, клевещущие на могущество истины, вы сами являетесь презреннейшими из тиранов. Чего хотите вы, желающие, чтобы истина была бессильна в устах представителей французского народа? У истины есть, конечно, своя власть, у нее есть свой гнев, свой деспотизм, у нее есть трогательные, грозные выражения, которые с силой отзываются в невинных сердцах, как и в преступной совести, и которым ложь может подражать не больше, чем Сальмоне подражал громам неба; но обвиняйте в этом природу, обвиняйте в этом народ, который чувствует и любит истину. Есть две власти на земле: власть разума и власть тирании; везде, где господствует одна, другая является изгнанной. Те, кто объявляют преступлением нравственную силу разума, стремятся, следовательно, возродить тиранию. Если вы не хотите, чтобы защитники принципов добились некоторого влияния в этой трудной борьбе свободы с интригой, значит, вы хотите, чтобы -победа осталась за интригой. Если представители народа, защищающие его дело, не могут безнаказанно добиться уважения к нему, то что последует из этого, как не то, что служить народу более не позволено, что Республика уничтожена, а тирания восстановлена? А какая тирания более отвратительна, чем та, которая наказывает народ в лице его защитников? Ибо не является ли дружба самой свободной вещью на свете, даже при господстве деспотизма? Но вы, вменившие ее нам в преступление, завидуете ли вы ей? Нет, вы цените лишь золото и бренные блага, расточаемые тиранами тем, кто им служат. Вы, развращающие общественную нравственность и покровительствующие всем преступлениям, вы служите им; забвение принципов и испорченность являются гарантией для заговорщиков, общественная совесть является полной гарантией для защитников свободы. Вы, всегда находящиеся по эту или по ту сторону истины, вы служите им, поочередно проповедуете то вероломную умеренность аристократии, то неистовство лжедемократов. Вы, упрямые проповедники атеизма и порока, служите этому неистовству. Вы хотите уничтожить национальное представительство, вы, позорящие его своим поведением или смущающие его спокойствие своими интригами. Кто виновнее — тот ли, кто посягает на безопасность национального представительства при помощи насилия, или тот, кто посягает на его правосудие при помощи соблазна и вероломства? Обмануть национальное представительство — значит изменить ему, побудить его к действиям, противоречащим его намерениям и его принципам, — значит стремиться к его уничтожению, ибо могущество национального представительства основано на самой добродетели и на национальном доверии. Мы высоко ценим национальное представительство, мы, которые после борьбы за его физическую безопасность защищаем теперь его славу и его принципы; разве так идут к деспотизму? Но какая жестокая насмешка — выдавать за деспотов беспрестанно преследуемых граждан? Кем же иным являются те, кто постоянно защищали интересы своей страны? Республика торжествовала победу, ее же защитники —• никогда. Кем являюсь я, я, кого обвиняют? Рабом свободы, живым мучеником Республики, столько же жертвой, как и врагом преступления. Все мошенники-оскорбляют меня; поступки, самые безразличные, самые законные для других, для меня являются преступлениями. Стоит только какому-нибудь человеку познакомиться со мной, как он подвергается клевете; другим прощают их злодеяния, меня же обвиняют за усердие. Лишите меня совести, я самый несчастный из людей, я не пользуюсь даже правами гражданина. Да что я говорю? Мне даже не позволено осуществлять обязанности народного представителя! Здесь я должен высказать всю правду и указать на истинные раны Республики. Общественные дела снова принимают коварный и угрожающий характер. Совместный план Э б ер о в и Фаброїв д'Эглантинов осуществляется теперь с неслыханной дерзостью. Контрреволюционерам покровительствуют: те, кто бесчестят революцию под видом сторонников эбертизма, делают это открыто; другие ведут себя с большей осторожностью. Патриотизм и честность преследуются и теми, и другими. Хотят уничтожить революционное правительство, чтобы принести отечество в жертву тем злодеям, которые раздирают его на части, и идут к этой гнусной цели двумя различными путями: в одном месте открыто клевещут «а революционные учреждения; в другом — стараются возбудить к ним ненависть посредством злоупотреблений, терзают незначительных или мирных людей, ежедневно сажают в тюрьмы патриотов и всеми силами содействуют аристократии; вот что называется снисходительностью, гуманностью! Есть ли это революционное правительство, которое мы учреждали и защищали? Нет. Революционное правительство является быстрым и уверенным шествием справедливости, это молния, пущенная рукой свободы против преступления, это не деспотизм плутов и аристократии. Это не свобода преступления от всех законов, божеских и чело- веческих. Без революционного правительства Республика не может укрепиться и фракции задушат ее в колыбели; но если оно попадет в предательские руки, то само станет орудием контрреволюции. И вот для того, чтобы уничтожить революционное правительство, стремятся изменить его естественные свойства. Те, кто клевещут на него, и те, кто компрометируют его актами притеснения, — одни и те же люди. Я не буду излагать всех причин этих злоупотреблений, но укажу вам только на одну из них, которой будет достаточно для объяснения вам всех этих роковых последствий; она состоит в чрезмерной испорченности низших агентов того достойного уважения органа власти, который учрежден в вашей среде. В этом Комитете35 есть люди, гражданские доблести которых невозможно не ценить и не уважать, но это только лишний повод к уничтожению тех злоупотреблений, которые совершаются без ведома этих людей и против которых они первые станут бороться. Напрасно гибельная политика намеревалась бы окружить агентов, о которых я говорю, известным суеверным авторитетом. Я не умею уважать плутов; еще менее разделяю я королевское правило о том, что полезно прибегать к их услугам. К оружию свободы можно прикасаться только чистыми руками. Вместо того чтобы прибегать к порокам, улучшим национальный надзор. Истина является камнем преткновения лишь - для развращенных правительств; для нашего правительства она является опорой. Что касается меня, то я содрогаюсь при мысли о том, что враги революции,' прежние проповедники роялизма, бывшие дворяне, а может быть, и эмигранты, вдруг сделались революционерами и превратились в служащих Комитета общественной безопасности для того, чтобы отомстить друзьям отечества за возникновение Республики и за ее успехи. Было бы довольно странно, если бы мы были так добры, чтобы платить шпионам Лондона или Вены за помощь нам в создании полиции Республики. А я не сомневаюсь в том, что это случалось часто. Это не означает, что эти люди не создавали себе патриотических званий, арестовывая резко выраженных аристократов. Что за важность для иностранца пожертвовать несколькими французами, виновными в отношении своего отечества, лишь бы только они приносили в жертву патриотов и уничтожали Республику!

К этим веским мотивам, которые уже побуждали меня, хотя и по-пустому, изобличать этих людей, я присоединяю еще один, связанный с заговором, который я начал излагать. Мы знаем, что эти люди получают плату от врагов революции за то, что позорят революционное правительство как таковое, и за то, что клевещут на тех патриотов, которых велят погубить тираны. Так, например, когда жертвы их вероломства начинают жаловаться, то они оправдываются, говоря им: «Этого хочет Робес- пьер, мы не можем ослушаться». Подлые последователи Э б е р а говорили то же самое в то время, когда я изобличил их; они называли себя моими друзьями; затем они обвинили меня в мо- дерантизме; это тот же сорт контрреволюционеров, преследующих патриотизм. Долго ли еще честь граждан и достоинство Национального конвента будут находиться во власти этих людей? Но обстоятельство, которое я только что привел, является лишь частью более обширной системы преследования, предметом которой я служу. Развивая это обвинение в диктатуре, включенное тиранами в повестку дня, они поставили своей задачей обвинить меня во всех своих беззакониях, во всех ошибках судьбы или во всех строгостях, требуемых для спасения отечества.

«Он один подверг вас проскрипции», — говорили дворянам; «он хочет спасти дворян», — говорили в то же время патриотам; «он один преследует вас — без него вы были бы спокойными и торжествующими», — говорили священникам; «он один уничтожает религию», — говорили фанатикам; «это он распорядился о преследовании вас или не хочет мешать ему», — говорили преследуемым патриотам. На меня взваливали все жалобы, причин возникновения которых я не мог устранить, говоря: «ваша участь зависит от него одного». Люди, подосланные в общественные места, ежедневно повторяли эти слова, они проникали на заседания революционного трибунала, в те места, где враги отечества искупают свои преступления. Они говорили: «Вот несчастные осужденные, а кто виновник их гибели? Робеспьер!». В особенности старались доказать, что революционный трибунал является кровавым трибуналом, созданным мною одним и полностью подчиненным мне, для того чтобы погубить не только всех честных людей, но даже и всех мошенников, ибо хотели вызвать всеобщую вражду против меня. Этот крик раздавался во всех тюрьмах; этот план проскрипции исполнялся эмиссарами тирании одновременно во всех департаментах. Это еще не все: в последнее время были предложены финансовые проекты, которые, как мне казалось, рассчитаны на то, чтобы привести в отчаяние малоимущих граждан и увеличить число недовольных. Я часто, но тщетно обращал внимание Комитета общественного спасения на этот вопрос. И что же! Можно ли поверить тому, что распространили слух, будто эти финансовые проекты были созданы мною, и для достоверности этого слуха придумали, будто в Комитете общественного спасения существовала финансовая комиссия и возглавлял ее я? Но так как меня хотели погубить главным образом во мнении Национального конвента, то стали утверждать, что только я осмеливаюсь думать, будто Национальный конвент может терпеть в своих рядах людей, недостойных его. Говорили каждому депутату, возвращавшемуся из своей миссии в департаменты, что единственным виновником его отозвания являюсь я. Точно докладывали моим коллегам обо всем том, что я говорил, и в особенности — о том, чего я не говорил. Все делалось, все требовалось, все приказывалось мною, ибо не надо забывать о моем звании диктатора. Когда эта буря ненависти, мщения, страха, раздраженного самолюбия была подготовлена, то решили, что пора ей разразиться. Те, кто считали, что есть основания меня опасаться, открыто надеялись на то, что моя верная гибель обеспечит их спасение и триумф. В то время как английские и германские статьи сообщали о моем аресте, разносчики газет кричали о нем в Париже. Остальное гораздо лучше, чем мне, известно моим коллегам, перед которыми я говорю; они знают обо всех попытках, совершенных на глазах у них для подготовки успеха романа, который кажется новым изданием романа Л у в е. Многие могли бы отчитаться в неожиданных визитах, которые им нанесли с целью склонить их к моему изгнанию. Наконец, уверяют, что в Национальном конвенте было вообще достигнуто соглашение о том, что мне будет предъявлено обвинение. Такого рода настроения стали известны; все доказывает, что только безукоризненная честность Национального конвента заставила клеветников отказаться от своего преступления или, по крайней мере, отложить его. Но кто были эти клеветники? Прежде всего я могу ответить, что в роялистском манифесте, найденном в бумагах одного известного заговорщика, понесшего уже должное наказание за свои злодеяния, и являющемся, кажется, источником всей возобновившейся сейчас клеветы, можно прочесть следующие подлинные слова, обращенные ко всевозможным врагам общества: «... если бы этот коварный демагог более не существовал, если бы он поплатился своей головой за свои честолюбивые махинации, нация была бы свободна; каждый мог бы открыто объявлять свои мысли; Париж никогда не увидел бы в своих недрах такого множества убийств, попросту известных под ложным названием приговоров революционного трибунала». Я могу добавить, что этот отрывок является результатом воззваний, выпущенных объединенными государями и иностранными газетами, состоящими на жало- ваньи у королей, которые, по-видимому, таким путем ежедневно сообщают пароль всем заговорщикам внутри страны. Я приведу только этот отрывок, взятый у одного наиболее уважаемого из этих писателей. Я могу, следовательно, ответить, что авторами этого клеветнического плана прежде всего являются герцог Йоркский, П итт и все тираны, ополчившиеся против нас. А еще кто? О, я не осмеливаюсь их назвать в эту минуту и в этом месте. Я не могу решиться полностью сорвать завесу, прикрывающую эту глубокую тайну беззаконий, но я могу положительно утверждать, что среди зачинщиков этого заговора находятся приверженцы той развратной и сумасбродной системы, которая является наилучшим из придуманных, иностранцами средств для того, чтобы погубить Республику, что среди них находятся те грязные проповедники атеизма и безнравственности, оплотом которых эта система является.

Весьма достопримечательным обстоятельством является то, что ваш декрет, укрепивший пошатнувшиеся основы общественной морали36, был сигналом к яростной атаке врагов Республики. Именно с этого времени начинаются убийства и новые клеветнические наветы, более преступные, чем убийства. Тираны сознавали, что они должны возместить решительное поражение. Торжественное провозглашение ваших истинных принципов в один день разрушило плоды многолетних интриг; тираны торжествовали; французский народ был поставлен между голодом и атеизмом, еще более гнусным, чем голод. Народ может выносить голод, но только не преступление; народ может пожертвовать всем, за исключением добродетелей. Тирания еще не нанесла этого оскорбления человеческой природе — сделать для нее нравственность позором, а разврат долгом; самые низкие заговорщики признавали добродетели французского народа в его славе и могуществе. Тирания требовала от людей только их имущества и жизни; заговорщики требовали от нас даже нашу совесть; одной рукой они подносили нам все беды, а другой отнимали у нас надежду. Атеизм, сопровождаемый всеми преступлениями, нес народу скорбь и отчаяние и навлекал на национальное представительство подозрения, презрение и позор. Справедливое негодование, подавляемое террором, тайно волновало все сердца. Грозное, неминуемое извержение клокотало в недрах вулкана, в то время как мелкие философы беспечно забавлялись на его вершине с крупными злодеями. Положение Республики было таково, что, согласился ли бы народ терпеть тиранию, сбросил ли бы он с неистовством ее иго, свобода все равно погибла бы; ибо, сопротивляясь, он бы иас-мерть ранил Республику, а своим терпением он бы сделался недостойным ее.

Поэтому из всех чудес нашей революции последующим поколениям будет наименее понятно то, каким образом мы смогли избежать этой опасности. Вы заслужили вечную благодарность, вы спасли отечество, ваш декрет37 — уже сам по себе революция, вы поразили одним и тем же ударом атеизм и священнический деспотизм, вы на полвека ускорили наступление рокового для тиранов часа, вы привлекли к делу революции все чистые и великодушные сердца, вы показали миру дело революции во всем сиянии его небесной красоты.

О, навеки счастливый день, когда французский народ поднялся весь, чтобы воздать творцу природы единственную дань уважения, достойную его!38. Какое трогательное соединение всех предметов, могущих очаровать взоры и сердца людей! О, почтенная старость! О, благородный пыл детей отечества! О, простодушная и чистая радость юных граждан! О, восхитительные слезы растроганных матерей! О, божественное очарование невинности и красоты! О, величие благородного народа, счастливого от одного только сознания своей силы, своей славы и своей добродетели! Всевышний! Сверкал ли тот день, когда вселенная вышла из твоих -всемогущих рук, более приятным для твоих очей светом, чем тот день, когда, освободившись от ига преступления и заблуждения, народ предстал перед тобой достойным твоих взоров и своих судеб?

Этот день оставил во Франции глубокий след покоя, счастья, мудрости и Милосердия. При виде этого высокого собрания наилучшего народа мира, кто поверил бы, что преступление все еще существует на земле?.Но когда народ, в присутствии которого все личные пороки исчезают, вернулся к своим домашним очагам, снова появились интриганы, и шарлатаны вновь принялись за свою роль. С этих пор они стали действовать с новой дерзостью и пытались наказать всех тех, кто расстроил самый опасный из заговоров. Можно ли поверить тому, что среди народного ликования люди отвечали знаками ярости на трогательные приветствия народа? Можно ли поверить, что председатель Национального конвента, говоривший с собравшимся народом, был оскорблен ими и что эти люди были народными представителями?39. Один лишь этот факт объясняет все происшедшее потом. Первой попыткой, сделанной недоброжелателями, было стремление унизить провозглашенные вами великие принципы и изгладить трогательное воспоминание о национальном празднестве. Такова была цель того характера и той торжественности, которые придали так называемому делу Екатерины Те о. Недоброжелательство сумело извлечь пользу из политического заговора, прикрытого именами каких-то слабоумных ханжей, а общественному вниманию предложили лишь мистический фарс и неистощимую тему для непристойных или ребяческих сарказмов. Настоящие заговорщики ускользнули, а Париж и всю Фракцию наполняли именем богородицы40. В тот же миг можно было наблюдать появление множества отвратительных памфлетов, достойных «Отца Д ю ш е н а», целью которых являлось унизить Национальный конвент, революционный трибунал, возобновить религиозные споры, начать столь же жестокое, сколь и неразумное преследование слабых Или легковерных умов, проникнутых каким-либо суеверным воспоминанием. В самом деле, множество мирных граждан и даже патриотов было арестовано в связи с этим делом, а виновные все еще злоумышляют на свободе, ибо план состоит в том, чтобы спасти их, измучить народ и увеличить число недовольных. И чего только не делали для достижения этой цели! Открытая проповедь атеизма, внезапные насилия над культом, вымогательства в самых непристойных формах, преследования народа под предлогом борьбы ,с суеверием; система голода, сначала благодаря скупкам, а затем благодаря войне, затеваемой to всякой дозволенной торговлей под предлогом борьбы со скупкой; заключение под стражу патриотов — все клонилось к этой цели. В то же время национальное казначейство отсрочивало платежи; доводили до отчаяния мелких кредиторов государства коварными проектами; прибегали к насилию и хитрости, чтобы заставить их подписывать обязательства, гибельные для йх интересов, во имя того самого закона, который осуждал эту махинацию. Всякая возможность притеснения гражданина жадно подхватывалась, а все притеснения по обыкновению скрывались под предлогом общественного блага. Служили аристократии, но ее же беспокоили; преднамеренно пугали ее для того, чтобы увеличить число недовольных и побудить ее на какой-нибудь отчаянный поступок против революционного правительства. Объявляли во всеобщее сведение о том,'что Э р о, Дантон, Эбер являются жертвами Комитета общественного спасения и что нужно отомстить за них посредством уничтожения этого Комитета. Хотели пощадить военачальников, преследовали должностных лиц Коммуны и поговаривали о возвращении Паша на должность мэра. В то же время народные представители открыто говорили об этом; в то же время они силились убедить своих коллег в том, что они могут найти спасение лишь в гибели членов Комитета; в то же время присяжные революционного трибунала, которые постыдно строили козни в пользу заговорщиков, обвиненных Конвентом, всюду говорили о том, что угнетению нужно сопротивляться, и о том, что имеется двадцать девять тысяч патриотов, склонных к ниспровержению теперешнего правительства; вот язык, которого придерживались иностранные газеты, которые во все моменты кризисов всегда точно возвещали о заговорах, готовых совершиться среди нас, и издатели которых имели, по-видимому, сношения с заговорщиками. Преступникам необходимо вызвать мятеж. Вследствие этого,в настоящий момент они собрали в Париже со всех частей Республики злодеев, причинявших ей горе во времена Шометта и Эбер а, тех, кого вы в своем декрете приказали предавать суду революционного трибунала.

К революционному правительству внушали ненависть, чтобы подготовить его падение. Собрав все его приказы и напра- вив все неодобрение в отношении его на тех, кого хотели погубить тайной и всеобщей системой клеветы, хотели уничтожить, революционный трибунал или составить его из заговорщиков,' призвать аристократию к себе на помощь, даровать безнаказанность всем врагам отечества и представить народу его самых усердных защитников как виновников всех прежних бедствий. Если мы добьемся удачи, говорили заговорщики, то своей крайней снисходительностью мы должны составлять, резкий контраст с существующим положением вещей. Эти слова заключают в себе весь смысл заговора. Какие преступления ставились в вину Дантону, Фабру, Д е м у л е н у? Проповедь милосердия к врагам отечества и составление заговора для обеспечения амнистии, роковой для свободы. Что сказали бы, если бы зачинщики заговора, о котором я только что говорил, принадлежали к числу тех, кто отправил на эшафот Дантона, Фабра и Д е м у л е н а? А что делали первые заговорщики? Э б е р, Шометт и Ронсен старались сделать революционное правительство несносным и смешным, в.то время как Камилл Д е м у л е н нападал на него в сатирических произведениях, а Фабр и Дантон строили козни для защиты Демулена. Одни клеветали, другие создавали предлоги для клеветы. То же самое продолжается ныне открыто. По какому же роковому стечению обстоятельств те, кто некогда гремели претив Э б е р а, теперь защищают его сообщников? Каким образом те, кто объявляли себя врагами Дантона, стали брать с него пример? Каким образом те, кто некогда открыто обвиняли некоторых членов Конвента, оказались в союзе с ними против патриотов, которых хотят погубить? Подлецы! Они хотели вогнать меня в могилу с позором! И я оставил бы на земле лишь память о тиране! С каким вероломством они злоупотребляли моим доверием! Как притворялись принимающими все принципы добрых граждан! Как простодушна и нежна была их притворная дружба! Но вдруг их лица омрачились, в их глазах засверкала дикая радость; это произошло в ту минуту, когда они думали, что приняли все меры, чтобы одолеть меня! Теперь они снова льстят мне; их речи любезнее, чем когда-либо; три дня назад они готовы были донести на меня, как на Катили н у; теперь они приписывают мне добродетели К а т о н а. Им нужно время на то, чтобы возобновить свои преступные козни. Как жестока их цель! Но как презренны их средства! Судите об этом по одному факту. Я был ненадолго назначен в отсутствие одного из моих коллег наблюдать за бюро общей полиции, недавно и плохо организованным при Комитете общественного спасения. Мое кратковременное управление ограничилось вынесением около тридцати постановлений либо об освобождении преследуемых патриотов, либо о взятии под стражу некоторых враігов революции. Ну можно ли допустить, что слова «общая полиция» послужили предлогом свалить на мою голову ответственность за все действия Комитета общественной безопасности, за все ошибки установленных законом властей, за все преступления моих врагов. Быть может, нет ни одного 'арестованного лица, ни одного потерпевшего гражданина, которому не сказали бы обо мне: «Вот виновник твоих несчастий; ты был бы счастлив и свободен, если бы он перестал существовать!». Как мог бы я описать или угадать всевозможную клевету, тайно возводимую на меня и в Национальном конвенте, и вне его с целью сделать меня ненавистным или страшным? Ограничусь указанием того, что более шести недель назад свойства и сила клеветы, невозможность делать добро и остановить зло, принудили меня решительно отказаться от моих обязанностей члена Комитета общественного спасения, и клянусь, что даже в этом я руководствовался лишь собственным разумом и благом отечества. Я предпочитаю звание народного представителя званию члена Комитета общественного спасения, и выше всего я ставлю свое человеческое достоинство и звание французского гражданина.

Как бы то ни было, но вот уже по крайней мере шесть недель, как прекратилась моя диктатура и я уже не имею никакого влияния на правительство. Стали ли больше покровительствовать патриотизму? Стали ли фракции более робкими? Стало ли отечество счастливее? Я желаю этого. Но это мое влияние всегда ограничивалось защитой дела отечества перед национальным представительством и судом общественного разума. Мне было разрешено бороться с фракциями, угрожавшими вам, я хотел с корнем вырвать систему испорченности и беспорядка, которую они ввели и которую я считаю единственным препятствием к упрочению Республики. Я думаю, что она может укрепиться только на незыблемых основах морали. Все объединилось против меня и против тех, кто придерживался тех же принципов.

Одержав победу над пренебрежением и противоречием со стороны М'НОПИХ лиц, я предложил вам 'великие принципы, высеченные в ваших сердцах и разгромившие заговоры контрреволюционных атеистов. Вы их подтвердили; но такова уж участь принципов — провозглашаться честными людьми и применяться или нарушаться злыми. В самый канун праздника верховного существа под каким-то пустым предлогом хотели вызвать его отсрочку. С тех пор не прекращали выставлять в смешном виде все то, что относится к нему; с тех пор не прекращали благоприятс :вовать всему тому, что могло оживить доктрину заговорщиков, которых вы покарали. Совсем недавно' уничтожили следы всех памятников, освятивших великие эпохи Революции. Были уничтожены те, которые напоминали о моральной революции, мстившей вам за клевету и создававшей Республику. У многих я не видел ни малейшей склонности к тому, чтобы следовать незыблемым принципам, идти дорогой справедливости, проложенной между двумя подводными камнями, которые враги отечества поместили на нашем пути. Если нужно, чтобы я утаил эти истины, то пусть принесут мне цикуту. Мой разум, а не мое сердце, готов усомниться в этой добродетельной Республике, план создания которой я наметил. Я думал, что я угадал истинную цель этого странного обвинения в диктатуре; я вспомнил, что Бриссои Ролан уже распространяли его в Европе, в то время, когда они пользовались почти безграничной властью. В чьих руках находятся теперь армии, финансы и внутреннее управление Республики? В руках преследующей меня коалиции. Все друзья незыблемых принципов не имеют влияния; но для наших врагов этого недостаточно — удалить неудобного надзирателя; одно лишь его существование является для них предметом ужаса, и они без ведома своих коллег во мраке обдумали план отнятия у него вместе с жизнью права защищать народ. О! Я отдам им свою жизнь без сожаления; у меня есть опыт прошлого, и я вижу будущее. Какой друг отечества может желать пережить тот момент, когда больше не дозволено служить ему и защищать угнетенную невинность? Зачем жить при таком порядке вещей, когда интрига вечно торжествует победу над истиной, когда справедливость — ложь, когда самые низменные страсти, самые нелепые страхи занимают в сердцах место священных интересов человечества? Как перемести пытку — видеть эту ужасную вереницу изменников, более или менее ловко прячущих свои мерзкие души под личиной добродетели и даже дружбы, но которые поставят потомство перед решением трудного вопроса о том, какой из врагов моей страны был более подлым и более жестоким. Видя множество пороков, которые поток революции перемешал с гражданскими добродетелями, я иногда опасался, признаюсь в этом, быть запятнанным в глазах потомства постыдной близостью с порочными людьми, проникающими в среду искренних друзей человечества, и я доволен при виде того, как ярость разных Верресов и Катили н моей страны проводит глубокую демаркационную черту между ними и всеми честными людьми. Я видел в истории, что все защитники свободы подвергались клевете, но их угнетатели тоже погибли.

Добрые и злые — осе -исчезают с лица -земли но при различных условиях. Французы, не допускайте, чтобы ваши враги осмелились унижать ваш-и души и ослаблять ваши добродетели своей пагубной доктриной. Нет, Шометт, нет, смерть — не вечный ООН41. Граждане 'сотрите с гробниц это изречение, начертанное кощунственными рука.мя, которое окутывает природу мрачным покровом, которое приводит в уныние угнетенную невинность и которое оскорбляет смерть, начертайте на них лучше: «Смерть — это -начало бессмертия».

Несколько времени тому назад я обещал оставить грозный завет угнетателям народа. Я хочу огласить его сейчас же, с независимостью, подобающей тому положению, в котором я нахожусь: я завещаю им страшную правду и смерть.

Представители французского народа, пора вернуть себе подобающие вам гордость и возвышенность характера! Вы созданы не для того, чтобы вами управляли, а для того, чтобы управлять носителями вашего доверия; дань уважения, которое' они должны вам оказывать, состоит не в бессмысленной угодливости, не в льстивых рассказах, расточаемых честолюбивыми министрами королям, а в истине и, главное, в глубоком уважении к вашим принципам. Вай сказали, что в Республике все хорошо; я отрицаю это. Почему те, которые третьего дня предсказывали вам столько ужасных бурь, вчера видели уже лишь легкие облака? Почему те, которые недавно говорили вам: «... заявляю вам, что мы ходим по вулканам», — считают, что- теперь они ходят по розам? Вчера они верили в существование заговоров; заявляю, что я верю в них и сейчас. Те, кто уверяют- вас, что создание Республики — легкое дело, обманывают вас, или, скорее, они никого не могут обмануть. Где мудрые учреждения, где план возрождения, оправдывающий эти честолюбивые речи? Разве занимались одним только этим важным делом? Да что я говорю? Разве не хотели подвергнуть проскрипции тех, кто их подготовляли? Сегодня их восхваляют, ибо считают себя слабее; значит, завтра их снова подвергнут проскрипции, если, станут сильнее. Через четыре дня говорят: несправедливости будут исправлены; почему же они безнаказанно совершались в течение четырех месяцев? И каким образом в продолжение четырех дней все виновники наших бедствий исправятся или будут изгнаны. Вам много говорят о ваших победах с академическим легкомыслием, могущим внушить мысль, что они не стоили нашим героям ни крови, ни трудов; рассказанные с м-еньшей высокопарностью, они казались бы более великими. Мы покорим Европу не цветистыми фразами, ни даже воинскими подвигами, а'мудростью наших законов, благородством наших решений и величием наших характеров. Что сделано для того, чтобы обратить наши военные успехи на пользу наших принципов, чтобы предупредить опасности победы или ^чтобы обеспечить пользование ее плодами? Следите за победой, следите за Бельгией. Предупреждаю вас, что ваш декрет против- англичан постоянно нарушали, что Англия, столь обижаемая нашими речами, пощажена нашим оружием. Предупреждаю вас, что филантропические комедии, сыгранные в Бельгии Дюмурье повторяются и ныне, что люди забавляются посадкой бесплодных деревьев свободы во враждебную почву, вместо того, чтобы срывать плоды свободы, и что побежденным рабам покровительствуют в ущерб победоносной Республике. Наши враги отступают и оставляют после себя наши внутренние разногласия. Думайте о конце кампании; бойтесь внутренних фракций; остерегайтесь интриг, которым способствуют удалением в чужую страну. Среди генералов посеяли раздор; военной аристократии покровительствуют; преданных генералов преследуют; военная администрация облекается подозрительной властью; ваши декреты стали нарушать, чтобы сбросить иго неизбежного надзора. Эти истины годятся для эпиграмм.

Наше внутреннее положение является гораздо более критическим. Следует создать разумную финансовую систему; та, что :существует ныне, — мелочна, расточительна, затруднительна, дорогостояща и фактически совершенно независима от вашего высшего надзора. Внешние отношения находятся в полном пренебрежении. Почти все агенты, используемые иностранными державами, опозоренные отсутствием у них гражданских чувств, открыто изменили Республике с дерзостью, ненаказанной и поныне.

Революционное правительство заслуживает полного вашего внимания; если только оно будет низвергнуто, то свобода тотчас же погибнет. Нужно не клеветать на правительство, а призывать его к соблюдению его принципов, к упрощению его, к уменьшению бесчисленного множества его агентов и особенно к проведению их чистки; нужно обеспечить безопасность народу, а не его врагам. Речь идет не о том, чтобы помешать народному правосудию новыми формальностями; уголовный закон неизбежно должен обладать некоторой расплывчатостью, ибо ввиду того, что для нынешних заговорщиков характерна скрытность и лицемерие, нужно, чтобы правосудие могло изобличить их во всех их видах. Хотя бы один заговорщический прием, оставшийся безнаказанным, сделал бы призрачным и подвергнул бы опасности спасение отечества. Гарантия патриотизма заключается не в медлительности и не в слабости национального правосудия, а в принципах и в честности тех, кому оно вверено, в добросовестности правительства, в открытой поддержке, оказываемой им патриотам, и в энергии, проявляемой им при подавлении аристократии, в общественном духе, в некоторых нравственных и политических учреждениях, которые, не мешая ходу правосудия, предлагают добрым гражданам защиту и действуют своим влиянием на общественное мнение и на направление революционного пути. Эти учреждения будут вам предложены, когда перед ближайшими заговорами друзьям свободы удастся передохнуть.

Будем вести революционную деятельность при помощи мудрых и постоянно соблюдаемых правил; строго накажем тех, кто -злоупотребляют революционными принципами с целью притеснять граждан; пусть создается полная уверенность, что все те, на кого нация возложила надзор, очищены от всякого партийного духа, жаждут торжества патриотизма и наказания виновных. Все придет в прежний порядок; но если только выяснится, что очень влиятельные люди втайне желают уничтожения революционного правительства, что они скорее склонны к снисходительности, чем к правосудно, если они будут прибегать к подкупленным агентам, если ссгодня они будут клеветать на власть, которая одна только внушает страх врагам свободы, а на завтра будут отпираться от сказанного, чтобы снова интриговать, если вместо возвращения свободы патриотам они без разбора станут возвращать ее земледельцам —42 тогда все интриганы объединятся для клеветы на патриотов и будут преследовать их. Обвинять в злоупотреблениях следует не революционное правительство, а все эти причины; ибо не найдется ни одного правительства, которое было бы терпимым при таких же условиях.

Революционное правительство спасло отечество; теперь нужно спасти его самого от всех подводных камней; было бы плохо прийти к заключению о том, что его нужно уничтожить единственно потому, что враги общественного блага сначала парализовали его, а теперь стараются развратить его. Выпускать на свободу контрреволюционеров и давать торжествовать плутам — это странный способ покровительствовать патриотам. Безопасность невинности обеспечивается страхом преступления. Впрочем, я далек от того, чтобы обвинять в злоупотреблениях большинство тех, кому вы оказали свое доверие; его парализовали и предали самого; интрига и зарубежные страны торжествуют. Прячутся, скрывают, обманывают — значит, составляют заговор. Сначала были дерзки, замышляли акт крупного подавления, окружали себя силой для того, чтобы обуздать общественное мнение, после того как его раздражали; теперь стараются подкупить общественных должностных лиц, верности которых опасаются, преследуют друзей свободы, — значит составляют заговор. Внезапно становятся уступчивыми и даже льстивыми, тайно распространяют опасные клеветнические измышления о Париже, стараются усыпить общественное мнение, клевещут на народ, возводят в преступление гражданскую заботливость, не высылают дезертиров, военнопленных, всякого рода контрреволюционеров, собравшихся в Париже, и удаляют пушкарей, разоружают граждан, интригуют в армии, стремятся завладеть всем — значит составляют заговор. За последние дни постарались ввести вас в заблуждение в отношении заговора; теперь его отрицают; считают даже преступлением веру в его существование; вас поочередно то пугают, то успокаивают — вот он, настоящий заговор. Контрреволюция гнездится в финансовом управлении. Оно все держится системой контрреволюционных новшеств, скрытых под внешним видом патриотизма. Его цель — разжечь ажио- таж, позоря французскую честность, подорвать общественный кредит, благоприятствовать богатым кредиторам, разорять и приводить в отчаяние бедняков, увеличивать число недовольных,, отнимать у народа национальные имущества и незаметно доводить общественное богатство до разорения.

Кто стоит во главе управления нашими финансами? Брис- сотинцы, фельяды, аристократы и известные плуты; это разные К а м б о н ы, Малларме, Р а м е л и, это. товарищи и преемники Ш а б о, Фабра и Жюльена (из Тулузы).

Для прикрытия своих опасных замыслов в последнее время додумались до того, что испрашивают позволения Комитета общественного спасения, ибо не сомневались, что этот Комитет, отвлекаемый множеством столь важных дел, смело принимал бы, как это иногда и случалось, все проекты Камбона. Это новая хитрость, выдуманная для того, чтобы увеличить число врагов Комитета, гибель которого является главной целью всех заговоров.

Национальное казначейство, управляемое некиим лицемерным контрреволюционером, именуемым JI е р м и н а, прекрасно способствует их намерениям при помощи принятого им плана ставить препятствия всем неотложным расходам, под предлогом скрупулезной преданности формальностям не платить никому, за исключением аристократов, и досаждать стесненным в средствах гражданам отказами, промедлениями, а зачастую и гнусными провокациями.

Контрреволюция гнездится во всех отраслях государственного хозяйства. Заговорщики вопреки нашему желанию толк- кули нас на жестокие меры, которые стали необходимыми только в результате их преступлений и довели Республику до ужаснейшей нужды и которые без помощи самых неожиданных событий уморили бы ее голодом. Эта система была делом зарубежных стран, предложивших ее при посредстве продажного органа разных Шабо, Люлье, Эберови многих других злодеев; нужны все усилия гения, чтобы снова привести Республику к естественному и мягкому управлению, которое только одно может поддерживать изобилие; а эта работа еще не начиналась. і

Вспоминаются все преступления, во множестве совершаемые для осуществления голодного договора, порожденного адским гением Англии Для спасения нас от этого бедствия понадобилось два одинаково неожиданных чуда: первое — возвращение нашего транспорта, проданного Англии, до его отправле- ния из Америки, на который рассчитывал лондонский кабинет, и обильный и ранний урожай, подаренный нам природой; второе —. высокое терпение народа, который выдержал даже го- .лод, чтобы сохранить свободу. Нам остается еще преодолеть недостаток рук, перевозочных средств, лошадей, что создает препятствие к жатве и к обработке земель, и все затеянные в прошлом году нашими врагами уловки, которые они не преминут возобновить.

Контрреволюционеры сбежались сюда для присоединения к своим сообщникам и для защиты своих хозяев посредством интриг и преступлений. Они рассчитывают на арестованных контрреволюционеров, на вандейцев, на дезертиров и военнопленных, которые, по всем сообщениям, с некоторого времени во множестве бегут, чтобы возвратиться в Париж, как я уже не раз тщетно т заявлял об этом в Комитете общественного спасения; наконец, •они рассчитывают на. аристократию, которая тайно составляет заговор вокруг нас; в Национальном конвенте они вызовут бурные споры; изменники, скрытые до сих пор лицемерной внешностью, скинут маску; заговорщики обвинят своих обвинителей и не поскупятся на все те ухищрения, к которым некогда прибегал Бриссо, с целью заглушить голос истины.

Если они не смогут подчинить себе этим способом Конвент, то они расколют его на две части: для клеветы и интриги открывается обширное поле. Если они подчинят его себе на минуту, они обвинят в деспотизме и сопротивлении национальной власти тех, кто будет энергично бороться с их преступной лигой; вопли угнетенной невинности, мужественный голос тяжко оскорбленной свободы будут объявлены признаками опасного влияния или личного честолюбия. Вы подумаете, что вас снова подставили под яож прежних заговорщиков; народ возмутится; призовут фракцию; преступная фракция будет по-прежнему ожесточать народ: она постарается поселить раздор в Национальном конвенте народа; наконец, посредством посягательств надеются добиться беспорядков, во время которых заговорщики заставят вмешаться аристократию и всех своих сообщников, для того чтобы погубить патриотов и восстановить тиранию. Такова часть заговорщического плана. А кого следует винить за эти бедст- ЕИЯ? Нас самих, нашу мерзкую свисходительность по отношению к преступлению, наше преступное забвение принципов, провозглашенных нами самими.

Не будем обманывать себя: создать необъятную Республику на основах разума и равенства, накрепко связать все части этого огромного государства — не легкое предприятие; это высшее достижение человеческой добродетели и человеческого^ разума. Все фракции во множестве рождаются из недр великой революции. Как обуздать их, если вы не будете беспрестанно подчинять все свои страсти справедливости? У вас нет иной гаран- тии свободы, кроме строгого соблюдения провозглашенных вами принципов всеобщей морали. Если разум не царствует, то царствуют преступление и честолюбие; без разума победа — лишь средство честолюбия и опасность для самой свободы, роковой предлог, которым интрига злоупотребляет для того, чтобы усыпить патриотизм на краю пропасти; без разума что нужды в самой победе? Победа вооружает честолюбие, усыпляет патриотизм, пробуждает гордость и своими блестящими руками роет могилу Республике. Что нужды в том, что наши армии гонят перед собой вооруженных телохранителей королей, если мы отступаем перед пороками, разрушающими общественную свободу? Что значит для нас победа над королями, если мы сами побеждены пороками, приводящими к тирании? А что предприняли мы против них? Провозгласили высокие цены.

Что только ни делали для того, чтобы поощрить заговорщи- • ков среди нас? А что предприняли мы для того, чтобы их уничтожить? Ничего, ибо они поднимают дерзкую голову и безнаказанно угрожают добродетели; ничего, ибо правительство отступило перед фракциями, и они находят покровителей среди блюстителей общественной власти. Приготовимся же ко всем бедствиям, ибо мы уступили им власть. Преждевременно остановиться на нашем пути — значит погибнуть, а мы постыдно отступаем. Вы постановили о наказании нескольких злодеев, виновников всех наших бедствий; они осмеливаются сопротивляться национальному правосудию; и им приносят в жертву, судьбы отечества и человечества. Приготовимся же ко всем бедствиям, которые может повлечь за собой существование фракций, действующих безнаказанно. Среди стольких пылких страстей и в таком обширном государстве тираны, армии которых обращены в бегство, но не окружены и не истреблены, отступают, чтобы оставить вас в жертву вашим раздорам, которые они сами же разжигают, и целой армии преступных агентов, которых вы не можете даже заметить. Ослабьте на минуту бразды революции, и вы увидите, что их захватит военный деспотизм и что глава всех этих фракций низвергнет униженное национальное представительство. Долгие годы гражданской войны и общественных бедствий опустошат наше отечество, и мы погибнем от того, что ,не захотели воспользоваться моментом, намеченным в человеческой истории для утверждения свободы, мы обречем свое отечество на долгие годы общественных бедствий, и народ проклянет нашу память, которая должна была стать дорогой для человеческого рода. Нам не поставят в заслугу даже то, что мы предприняли великие дела по добродетельным мотивам. Нас смешают с недостойными депутатами, которые обесчестили национальное представительство, и мы разделим их злодеяния, оставив их безнаказанными. Перед нами открывалось бессмертие; мы же погибнем с позором. Добрые граждане погибнут; злые погибнут также. Разве даст им оскорбленный и

победоносный народ мирно пользоваться плодом их преступлений? А какое правосудие совершили мы в отношении угнетателей народа? Какие патриоты, ставшие жертвами самых отвратительных злоупотреблений национальной власти, были отомщены? Да что я говорю? Каковы все те, кто могли дать безнаказанно внимать голосу угнетенной невинности? Не установили ли виновные тот ужасный принцип, что разоблачить вероломного представителя — это значит составить заговор против национального представительства? Угнетатель отвечает угнетенным заключением их под стражу и новыми оскорблениями.

Однако разве не потому ли, что мы забываем эти преступления, департаменты, где они были совершены, не знают о них? И не с большей ли силой отзываются в угнетенных -сердцах .несчастных граждан те жалобы, которые мы отклоняем? Так легко и так сладко быть справедливым! Зачем обрекать себя бесчестью виновных, терпя их. Да и притом разве допускаемые злоупотребления не будут увеличиваться? Разве безнаказанные преступники не будут переходить от одних преступлений к другим преступлениям? Разве мы хотим участвовать в такой подлости и обрекать себя ужасной участи угнетателей народа? Какие у них права на то, чтобы даже противопоставить его презреннейшим тиранам?

Одна фракция простила бы другой фракции. Злодеи скоро отомстили бы за мир, истребляя самих себя; и если бы они ускользнули от людского правосудия или от своей собственной ярости, то разве ускользнули бы они от вечного правосудия, которое они оскорбили самым ужасным из всех злодеяний?

Что касается меня, существование которого кажется врагам моей страны препятствием их мерзким планам, то я охотно соглашаюсь пожертвовать собой, если их страшной власти суждено еще длиться.

О, кто пожелал бы видеть долее эту чудовищную вереницу изменников, более или менее ловко прячущих свои мерзкие души под маской добродетели до той минуты, когда их преступление созреет, и которые завещают потомству решить трудный вопрос о том, какой из врагов моего отечества был самым подлым и жестоким.

Если бы здесь предложили объявить об амнистии в пользу вероломных депутатов и поставить преступления всякого представителя под охрану декрета, то краска стыда выступила бы на лице каждого из нас, но не более ли еще возмутительное безобразие — возложить на верных представителей долг разоблачения преступлений и, однако, с другой стороны, предать их неистовой злобе дерзкой лиги, если они осмелятся его выполнять? Это более чем защита преступления, это — принесение ему в жертву добродетели.

Видя множество пороков, которые поток революции перемешал с гражданскими добродетелями, я порой содрогался от мысли, что буду запятнан в глазах потомства нечистой близостью с этими порочными людьми, втиравшимися в ряды искренних защитников человечества; но поражение соперничающих ?фракций словно выпустило на волю все пороки; они подумали, что для них речь шла только о разделе отечества, как добычи, вместо того чтобы сделать его свободным и процветающим; и я признателен им за то, что ярость, воодушевляющая их против всего того, что сопротивляется их планам, провела демаркационную линию между ними и всеми честными людьми; но если Верресы и Катилины Франции считают себя уже достаточно продвинувшимися по пути преступления для того, чтобы выставить на ораторской трибуне голову своего обвинителя, то я также недавно обещал оставить моим согражданам завещание, страшное для угнетателей народа, и с этой минуты я завещаю им посрамление и смерть! Я понимаю, что союзу тиранов всего мира легко одолеть одного человека; но я знаю также и обязанности человека, который может умереть, защищая дело человеческого рода. Я узнал из истории, что все защитники свободы были побеждены или богатством, или клеветой; но вскоре после этого их угнетатели и убийцы тоже погибли. Добрые и злые, тираны и друзья свободы исчезали с лица земли, но при различных условиях. Французы, не допускайте, чтобы ваши враги старались унизить ваши души и притупить ваши добродетели гибельным учением. Нет, Ш о м е т т, нет, Ф у ш е, смерть — не вечный сонГраждане, сотрите с гробниц это нечестивое изречение, набрасывающее траурный покров на природу и оскорбляющее смерть! Лучше начертайте на них: «смерть — это начало бессмертия».

Народ, помни, что если в Республике не царит всевластно справедливость и если это слово не означает любви к равенству и к отечеству, то свобода является лишь пустым звуком. Народ, ты, которого боятся, которому льстят и которого презирают, ты признанный суверен, с которым всегда обращаются как с рабом, помни, что везде, где не царит справедливость, царят страсти должностных лиц и что ты переменил цепи, а не судьбу.

Помни, что в твоих недрах существует союз плутов, борющихся с общественной добродетелью, который имеет больше влияния на твои собственные дела, чем ты сам, который в целом боится тебя и льстит тебе, а в отдельности изгоняет тебя в лице всех добрых граждан. Вспомни, что, далекие от того, чтобы принести в жертву твоему счастью эту кучку плутов, твои враги хотят принести в жертву тебя этой кучке виновников всех наших бедствий и единственного препятствия для общественного процветания.

Знай, что каждый человек, вставший на защиту общественного дела и общественной морали, будет осыпан унизительными оскорблениями и изгнан плутами; знай, что каждый друг свободы будет всегда поставлен между долгом и клеветой, что те, кого не смогут обвинить в измене, будут обвинены в честолюбии, что влияние честности и принципов будут сравнивать с силой тирании и насилием фракций, что твое доверие и уважение послужат основанием для преследования всех твоих друзей, что возгласы угнетенного патриотизма будут названы возгласами возмущения и что, не смея покуситься на тебя самого в целом, тебя будут преследовать поодиночке в лице всех добрых граждан до тех пор, пока честолюбцы не образуют свою тиранию. Такова власть тиранов, ополчившихся против нас; таково влияние их союза со всеми продажными людьми, всегда готовыми служить им. Итак, злодеи, едва будучи названными диктаторами, предписывают нам закон об измене народу. Согласимся ли мы на этот закон? Нет, защитим народ с риском поплатиться за это; пусть они спешат на эшафот дорогой преступления, а мы —, по пути добродетели.

Если мы будем говорить, что все обстоит хорошо, если мы по привычке или по обычаю будем продолжать хвалить то, что является /плохим, мы погубим отечество. Бели .мы будем разоблачать тайные злоупотребления, изобличать изменников, нам скажут, что мы потрясаем законно установленные власти, что мы хотим в ущерб им приобрести личное влияние. Что же нам делать? Исполнять свой долг. Что можно возразить тому, кто хочет говорить истину и кто согласен умереть за нее? Скажем же открыто, что существует заговор против общественной свободы, что он опирается на преступный союз, ведущий интриги даже в недрах самого Конвента, что этот союз имеет сторонников в Комитете общественной безопасности и. во всех канцеляриях этого Комитета, где они господствуют, что враги Республики противопоставили этот Комитет "Комитету общественного спасения и установили таким образом два правительства, что некоторые члены Комитета общественного спасения участ-. вуют в этом заговоре, что созданный таким образом союз хочет погубить патриотов и отечество.

Каково же средство от этого зла? Наказать изменников, обновить состав канцелярий Комитета общественной безопасности, произвести чистку самого этого Комитета и подчинить его Комитету общественного спасения, произвести чистку самого Комитета общественного спасения, учредить единство правления под верховной властью Национального конвента, являющегося центром и судьей, и подавить таким образом все фрак- ции силой национальной власти, чтобы воздвигнуть на их развалинах могущество справедливости и свободы, — таковы наши принципы. Если их невозможно провозглашать, не прослыв честолюбцем, то я выведу из этого заключение, что они отменены и что среди нас господствует тирания, но никак не то, что я должен молчать об этом; ибо что можно возразить человеку, имеющему разум и умеющем}' умереть за свое отечество?

Я призван бороться с преступлением, а не руководить им. Не пришло еще то время, когда честные люди смогут безнаказанно служить отечеству; до тех пор, пока шайка мошенников будет господствовать, защитники свободы будут только изгнанниками.

<< |
Источник: Робеспьер М.. Революционная законность и правосудие. Сборник статей и речей.. 1959

Еще по теме РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ 8 ТЕРМИДОРА 2-ГО ГОДА РЕСПУБЛИКИ:

  1. Речь, произнесенная в палате депутатов 27 января 1848 года при обсуждении проекта пожеланий в ответ на тронную речь
  2. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ, произнесенная в Гейдельберге 8 октября 1816 г.
  3. РЕЧЬ ОТ 10 ДЕКАБРЯ 1957 ГОДА
  4. 1.3. И» Ю. Штроссмайер и его речь иа Ватиканском Соборе 1870 года о главенстве и непогрешимости римских пап6 Иосиф Юрий Штроссмайер
  5. Республика осенью 1937 года. — Негрин и коммунисты. — Окончательное поражение Ларго Кабальеро. — Прието избавляется от комиссаров. — Пассионария выступает против Прието. — SIM. —- «Туннель смерти». — Скандал из-за Альбасете. — Экономические условия республики. — Хемингуэй пишет «Пятую колонну— Конгресс писателей. - Мальро, Эрнандес и Спендер. — Ошибка Бертольта Брехта. — Слухи о мире.
  6. ПЕРЕЧЕНЬ ЭКСТРЕМИСТСКИХ МАТЕРИАЛОВ, ЗАПРЕЩЕННЫХ НА ТЕРРИТОРИИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН 3 июля 2009 года г. Астана
  7. ПЕРЕЧЕНЬ ЭКСТРЕМИСТСКИХ МАТЕРИАЛОВ, ЗАПРЕЩЕННЫХ НА ТЕРРИТОРИИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН 3 июля 2009 года г. Астана
  8. ОБСТАНОВКА НА ФРОНТАХ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ К ВЕСНЕ 1919 ГОДА
  9. Последствия восстания в Астурии. — Попытка Лерру найти средний путь. — Республика в тупике. — Выборы 16 февраля 1936 года.
  10. 9. Речь 9.1. Речь и язык как средство общения