<<
>>

ПАМЯТНИКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ И ХРОНИКИ

  Значение политической мысли в построении государства никогда не оспаривалось, однако оценка ее роли в этом процессе существенно трансформировалась при изменении подходов к изучению политического фактора в истории.
Эти изменения стимулировали историков обратиться к данной сфере, являвшейся традиционно областью интересов специалистов по политико-пра- вовой мысли. Апроприация историками сферы политической мысли привела к существенному изменению ракурса исследований. Если специалистов по данному аспекту интересовали, главным образом, проблемы филиации идей и оригинальные концепции мыслителей, то историков занимает преимущественно бытование тех или иных идей в конкретной политической культуре и в определенных общественных реалиях.

Когда внимание исследователей концентрировалось на крупных именах или выдающихся трактатах, Франция находилась на обочине исследовательских интересов, поскольку до Жана Бодена она не дала миру ничего, равного по значению Брактону, Иоанну Солсберийскому, Марсилию Паду- анскому или Макиавелли[112]. Лишь появление методов исторической антропологии принесло понимание эвристической ценности всех, даже не самых оригинальных политических произведений, и даже таких в первую очередь, поскольку они раскрывают «ментальный контекст», в котором строится государство. Высокие идеи и обыденные чувства, политические мифы и сиюминутные страсти - всё, что отражают различные по характеру политические трактаты, свидетельствует о политических представлениях эпохи и конкретного общества.

Так в области изучения политической мысли появляется новая проблематика - исследование коллективных политических представлений, формирующих отношение к власти и формируемых этой властью. В этом ракурсе обнаружилось, что во Франции в период складывания государства позднего Средневековья отнюдь не имелось недостатка в произведениях политической мысли, напротив, это была эпоха чрезвычайно интенсивного размышления о природе и назначении королевской власти и ее аппарата.

При анализе политических трактатов мною использовались методы текстологии и герменевтики, в том числе выявление центонно-парафразного принципа построения средневековых текстов[113]. Для понимания наиболее распространенных политических представлений были важны именно повторяющиеся цитаты и фрагменты текстов, мифы и топосы как формы бытования этих идей в конкретной политической ситуации. Хотя каждое произведение имеет свою логику и структуру, скрупулезное извлечение из текстов любых, даже малейших упоминаний о королевских должностных лицах обнаружило некий устойчивый набор топосов, цитат и мифов, используемых разными

авторами в различных по характеру произведениях. Подобный набор, выявленный мной, неожиданным образом оказался созвучен тем главным, стержневым проблемам, которые являлись предметом королевского законодательства в сфере института службы.

Данное совпадение выводит нас на новый уровень осмысления природы политической мысли Средневековья: новый поворот в подходах к политическим произведениям привел к осознанию их глубокой связи с реальностью. Там, где прежде исследователи не видели ничего, кроме абстрактных «игр разума» и «полетов схоластической мысли», ныне обнаружились вполне ясные политические задачи, конкретные пристрастия и корыстные цели авторов или заказчиков трактатов. Этот поворот по-новому высветил личность автора политического трактата: стало ясно, что сочинители отнюдь не принадлежали к кабинетным мыслителям или «независимым интеллектуалам», но напротив, писали свои произведения в гуще политических страстей, на злобу дня или выполняли политический заказ, будь то высокопоставленной персоны или группы[114].

Наконец, еще один кардинальный поворот в современных подходах к анализу политических трактатов связан с новой трактовкой теории «отражения», кардинально пересмотренной постмодернизмом, сделавшим акцент на созидательной роли сознания и собственной логике текста. В результате политические трактаты превратились из описаний политической ситуации в созидание оной.

Они приобрели самостоятельную ценность как формы артикуляции фундаментальных идей, как активные участники процесса построения государства[115].

Этот поворот нашел выражение в появлении важнейшего для данного периода понятия: политическое общество. Благодаря установлению факта складывания во Франции исследуемого периода сообщества тех, чье мнение и чья позиция имели значение для развития верховной светской власти, по-ново- му оценивается роль политических трактатов в формировании государства. В построении новой политической реальности принимали активное участие не только правоведы и легисты - идеологи монархической власти, не только чиновники-практики, но и деятели церкви и университетские доктора, и самые широкие круги образованных или политически значимых людей, чья дискурсивная практика являлась формой осмысления «явления государства». Важно при этом, что внутри политического общества, нередко расколотого на враждующие друг с другом фракции, оформлялись множественные поли

тические сообщества, выражающие интересы различных социальных групп, чьи взгляды сталкивались, взаимодействовали и в результате определяли вектор политических процессов[116].

He менее важным, чем ученые политические трактаты, для исследования политических представлений эпохи является общественное мнение[117]. Ведь успехи в становлении государства были связаны не только с «легальным насилием», но и с умением идеологов монархии найти, сформулировать и умело внедрить объединяющую подданных систему ценностей, нравственных постулатов и ориентиров как незыблемую опору морального авторитета верховной власти. В этом смысле государство являлось результатом размышлений, надежд и чаяний всего общества, а не только его политических элит. И монархия чутко реагировала на перепады общественного настроения[118].

Однако изучение общественного мнения столь далекой эпохи наталкивается на непреодолимое препятствие: отсутствие адекватных источников. И все же о нем можно составить представление по косвенным данным.

Отсылки к общественному мнению присутствуют практически во всех политических трактатах, в которых критика власти и предлагаемые реформы апеллируют к «мнению народа». Эхо общественного мнения подчас можно расслышать и в многочисленных хрониках, создававшихся в этот период во Франции. Труд хрониста сродни политическому трактату, настолько он пронизан позицией автора, а повторяющиеся в хрониках мотивы и сюжеты, как и в случае политических трактатов, позволяют почувствовать тот общественный фон, на котором принимаются королевские указы и иные решения. Наконец, общественное мнение в известной мере получило институциональное оформление в виде собраний трех сословий - Генеральных и Провинциальных штатов, на которых депутаты имели возможность донести до верховной власти претензии и недовольство общества. Таким образом, речи депутатов или сохранившиеся протоколы заседаний Штатов позволяют расслышать позицию «политических сообществ» Франции по ключевым вопросам становления государства.

При таких подходах к политической мысли перед исследователем открывается поистине море различных трактатов и хроник, зерцал и наставлений, проповедей и записок, исследовать которые не под силу одному человеку. В этой связи критерием их отбора мною был избран факт публикации текста:

хотя можно предположить, что в архивах еще «пылятся» в забвении интересные тексты, однако корпус наиболее значимых для истории французской политической мысли произведений является в настоящее время изданным[119].

В силу этого критерия обозначилась неравномерность произведений по периодам: наиболее интенсивные размышления о природе и назначении власти, как можно судить по имеющемуся корпусу изданий, происходили в правления Людовика IX Святого, Филиппа IV Красивого и его сыновей Карла V Мудрого и Карла VI, являвшиеся наивысшими пиками в развитии политической мысли во Франции позднего Средневековья. Между этими вершинами обозначились «провалы» - правления королей, от времени которых осталось существенно меньше трактатов.

Однако при всей избирательности предпочтений издателей, как и доли случайности, нельзя не заметить, что эти взлеты политической мысли совпадают с периодами прорывов и кризисов королевской власти и ее институтов. Будь то время реформирования власти и общества в духе крестоносной идеи, будь то склоки во взаимоотношениях с папой Бонифацием VIII, острый политический кризис внутри французского общества из-за череды поражений в Столетней войне середины XIV в., папская схизма или длительное нахождение на троне психически больного короля - именно такие чрезвычайные обстоятельства служат мощным стимулом для интенсификации политических размышлений о функциях и предназначении королевской власти.

В связи с задачами исследования еще одним критерием являлось наличие в тексте хотя бы мимолетного упоминания о служителях короны Франции. Этот критерий существенно сократил круг анализируемых произведений и выявил важнейшую для исследуемой темы тенденцию: служители короны Франции еще находились на обочине общественных интересов, упоминались крайне редко и исключительно в связи с персоной монарха. Только в политических произведениях самих королевских служителей и отпрысков чиновных династий или в трудах крупнейших церковных и университетских мыслителей можно встретить сколько-нибудь значимые описания и оценки корпуса должностных лиц короны Франции. Однако сами служители короны в исследуемый период писали крайне мало, поскольку не располагали для этого свободным временем, а имеющиеся трактаты принадлежат перу тех, кто, как правило, уже покинул чиновную службу. При всей условности такой типологии они мною подразделены на хроники, трактаты и материалы собраний Штатов.

В работе привлекаются 11 хроник. Для первой половины XIV в. поставленным в исследовании задачам отвечают «Рифмованная хроника» Жоффруа Парижского и «Хроника» Гийома из Нанжи и его продолжателей, которые охватывают период с 1300 по 1368 г.12' Именно в этих произведениях королевские должностные лица впервые появляются на политической сцене как самостоятельные фигуры, что со всей очевидностью объясняется также близостью самих авторов к власти.

Жоффруа Парижский, обнаруживший в своей хронике глубокие познания в сфере управления и политических интриг вокруг трона, по всей видимости, являлся клерком-нотариусом королевской Канцелярии или Парламента, и в своей критике советников из окружения Филиппа IV Красивого, как и при описании трагической судьбы его ближайшего сподвижника Ангеррана де Мариньи, сохранял нейтральность в отношении судейских чиновников. Что касается труда Гийома из Нанжи и его анонимных продолжателей, то следует заметить, что эта хроника была написана в аббатстве Сен-Дени - не только королевском некрополе, но и держателе «исторической памяти монархии». Гийом из Нанжи являлся хранителем архивов аббатства (1285-1300 гг.), и писал хронику в русле сложившейся королевской школы летописания (так называемые Большие Французские хроники аббатства Сен-Дени), которой следовали и его продолжатели[120].

Той же близостью к кругам служителей королевской власти объясняется и содержание «Нормандской хроники»[121], написанной в 1369-1372 гг. и охватывающей период с начала XIV в. Автором ее являлся, по всей видимости, дворянин из Нормандии, находившийся на службе короля, и упоминаемые в его хронике факты из далекого прошлого могли основываться на свидетельствах очевидцев или легендах, имевших хождение при королевском дворе.

Большой период охватывает «Хроника царствований Иоанна II и Карла V»[122], впервые написанная не в аббатстве Сен-Дени, а непосредственно в окружении короля Карла V Мудрого, который поручил эту политически важную задачу своему канцлеру Пьеру д’Оржемону. Хроника посвящена кризисному периоду 1350-1389 гг. и носит отпечаток позиции автора.

Хроника следующего царствования, короля Карла VI[123], вновь была отдана в руки монаха из Сен-Дени, но теперь она существенно отличалась от прежнего нейтрального тона официального свода монастыря. Ее автор, Мишель Пинтуэн, идентифицированный Б. Гене в результате долгих изысканий, привнес в это сочинение не только свои познания в сфере права и судебной практики, но и свои личные оценки, и услышанные им разговоры и слухи, и, главное, эхо общественного мнения[124].

Следующее правление, Карла VII, началось в условиях королевской схизмы (раскола на два королевства), и, желая затушевать этот разрыв с традицией, король решил заполучить хронику своего правления в традиции Сен-Дени, поручив это трудное дело монаху аббатства Жану Шартье, едва отвоевав

Париж в 1436 г.[125] Теперь должность официального историографа сделалась королевской службой, и новоиспеченный хронист, как все чиновники, принес 18 ноября 1437 г. присягу на верность при вступлении в должность, за которую он получил регулярное жалованье в 200 парижских ливров годовых[126]. Статус автора отразился на содержании его труда, охватывающего 1422- 1461 гг., где большое внимание уделялось служителям короны и политическим событиям.

Практически тому же периоду, но с несколько иной позиции, посвящена «Хроника короля Карла VII». принадлежащая перу Жиля JIe Бувье по прозвищу Герольд Беррийский[127]. На деле, он был герольдом короля Карла VII, и его хроника содержит, среди прочего, множество подробностей придворной жизни и различных светских ритуалов.

Наступило время не только официальных или монастырских хроник, но и личных записок. Благодаря этому процессу «обмирщения хронистики» в нашем распоряжении имеется несколько «частных» хроник. Прежде всего это анонимный «Дневник Парижского горожанина»[128], охватывающий, с пробелами, период с 1405 по 1449 гг. и посвященный едва ли не самому драматичному «политическому спектаклю» - Парижу времен борьбы бургиньонов и арманьяков и «двойной монархии». Образованность автора, принадлежавшего, очевидно, к университетским кругам, его широкая осведомленность и личные оценки делают «Дневник» важным свидетельством отношения парижан к служителям власти и монархии. Небольшим по объему, но ценным продолжением того же дневника является «Парижский дневник Жана Мопуана», приора церкви Сент-Катрин-де-ла-Кутюр[129]-. Он охватывает не менее драматичный период 1437-1469 гг.. когда окончание королевской схизмы так и не принесло Парижу ни процветания, ни королевского внимания.

Точку зрения бургиньонов на драматичные события означенного периода отразила «Хроника» Ангеррана де Монстреле[130]. обнимающая период с начала XV в. до 1453 г., в которой особое внимание уделено трудному примирению враждующих партий и обстоятельствам окончания Столетней войны, а также «театру власти» - описаниям въездов в отвоеванные у англичан города Франции.

На фоне этих сдержанных, хоть и политически ангажированных хроник, труды, написанные Тома Базеном о двух царствованиях: «Истории» королей Карла VII и Людовика XI13 , - едва ли в строгом смысле являют собой летопись их правлений. Скорее, это сплав хроники, мемуаров и открыто пристрастного теоретического размышления автора, образованного юриста и прелата, о «добром» и «тираническом» правлении в духе гуманистических идей. Это, по сути, сближает его «Истории» с политическими трактатами о природе королевской власти и обязанностях правителей.

Наконец, использован сборник извлечений из хроник о торжественных въездах королей в города и об участии в них чиновников[131].

Переходя к политическим трактатам, следует заметить, что служители короны Франции появляются в них как идентифицируемые политические персоны лишь со времени правления Карла V Мудрого. Редчайшим исключением является «Трактат о прославлении Парижа» Жана де Жандена, видного философа, правоведа и университетского преподавателя (некогда ректора Парижского университета), сторонника Марсилия Падуанского[132]. Защита независимости королевской власти от претензий на верховенство со стороны папского престола определила и характер созданного им в изгнании (в 30-х годах XIX в. в Германии) трактата, где описываются и восхваляются служители короны Франции, пребывающие во Дворце на острове Ситэ.

Расцвет политической мысли во Франции в правление Карла V Мудрого вдохновлялся проводимыми кардинальными реформами в сфере администрации, органичной частью которых были заказанные и оплаченные королем трактаты и переводы на французский язык произведений о природе и функциях власти[133]. Среди таковых наибольшее значение для данного исследования имеют два труда. Прежде всего это перевод шедевра политической мысли Средневековья трактата Иоанна Солсберийского «Поликратик», осуществленный в 1372 г. Дени Фулыиа[134]. Признавая самостоятельную научную ценность сравнительного анализа оригинала и перевода, в данном исследовании я опускаю этот момент и обращаю внимание только на текст в контексте герменевтического и лингвистического анализа терминов и речевых оборотов, отражающих бытование идей в определенной политической культуре.

Прорывом в развитии политической мысли эпохи стал перевод на французский язык «Политики» Аристотеля, сделанный около 1374 г. выдающимся философом и экономистом Никола Орезмом, которого современники называли в числе лучших философов со времен Аристотеля[135]. Возглавив престижный Наваррский коллеж накануне открытия мятежных Штатов 1356 г.

и разделяя идеи реформаторов, он вошел в окружение Карла Мудрого и стал в 1359 г. королевским секретарем, позднее советником и даже капелланом короля, в иной манере продвигая ту же программу реформ. Уникальность труда Орезма, переведшего на французский также «Экономику» и «Этику» Аристотеля, заключалась в том, что он сделал комментированный перевод трактата, соединив идеи Стагирита с социальной реальностью современной ему Франции и дав свою интерпретацию этой реальности, где выразил идеи о превосходстве сообщества над государем в духе программы реформаторов 1356-1358 гг.[136]

Заказ короля выполняли и авторы трактатов, написанных с целью легитимации тех или иных властных полномочий монарха. В этом ряду наибольшую ценность для данного исследования представляет анонимный трактат «Сновидение садовника», написанный, по наиболее принятой сегодня версии, Эвраром де Тремогоном. Первоначально задачей трактата было обоснование прав верховной светской власти на вмешательство в церковные дела и независимости от посягательств папского престола, однако труд был автором существенно расширен и в итоге превратился в стройную теорию королевской власти[137]. Учитывая юридический характер трактата, его написание король поручил своему советнику из числа правоведов и юристов-практиков. Эврар де Тремогон был не только профессором канонического права в Парижском университете, но также королевским советником и мэтром прошений Дома короля. Сам трактат, написанный около 1374 г. в латинской версии, а в 1376-1378 гг. появившийся на французском языке, имел огромный успех и сыграл большую роль в общественной полемике о природе и назначении верховной светской власти и обязанностях ее служителей[138]. Еще один важный для исследуемой темы трактат был написан в 1373 г. также по заказу короля - «Трактат о коронации» Жана Голена, в котором была дана трактовка происхождения, функций и символики королевской власти через призму церемоний коронации и помазания[139].

С этого времени тема обязанностей и прерогатив королевской администрации уже не выходит из поля зрения теоретиков монархического государства во Франции. Этапным произведением, созданным в следующий период реформирования административного аппарата, явился трактат Филиппа де Мезьера «Сновидение старого паломника»[140]. Один из теоретиков реформ,

проводившихся так называемыми «мармузетами», ближайшими советниками Карла V Мудрого, человек весьма бурной политической карьеры, он был назначен в 1373 г. наставником юного короля Карла VI и написал около 1389 г. трактат в духе зерцала государя, в котором представил широкую картину состояния королевской администрации и путей ее реформирования[141].

Время правления Карла VI характеризовалось глубоким кризисом во всех сферах общественной жизни и стало подлинным испытанием «системы» на прочность. Именно это редкое сочетание всевозможных кризисов явилось той общественной реальностью, которая провоцировала и пробуждала интенсивные размышления о функциях государства, об обязанностях монарха и его служителей. В это время создается множество различных политических произведений, и в полемику активно включались все слои политического общества[142]. Первым среди авторов этого важнейшего в истории Франции периода следует назвать Жана Жерсона, крупнейшего теолога своего времени, одного из инициаторов соборного движения, канцлера Парижского университета[143]. В его обширном наследии существенное место занимали проповеди, трактаты и даже стихи, написанные на французском языке и посвященные наставлению общества[144]. В них центральное место Жерсон отводил королевской власти и ее служителям[145] ^2.

В русле размышлений Жерсона о праведной и неправедной власти находился и выдающийся проповедник рубежа XIV-XV вв., монах-августинец Жак Легран. Этому посвящена его речь 1405 г., произнесенная перед королевским двором в присутствии королевы Изабо Баварской с целью вразумить власти предержащие, напомнив об общественной угрозе, идущей от раздоров и отступления от исполнения долга[146].

/>В известном смысле равнозначной фигурой в стане теоретиков монархического государства этого периода, хотя и не сопоставимой с Жерсоном по политическому весу, являлась Кристина Пизанская, автор многочисленных политических трактатов, написанных ею по заказу короля и принцев крови и имевших огромный успех. Кристина была родом из Венеции, принадлежала к близким к персоне монарха кругам; дочь астролога из Пиццано, приглашенного в 1368 г. Карлом V Мудрым к французскому двору, супруга королевского чиновника (нотариуса и секретаря) Этьена дю Кастеля. она после смерти отца и мужа осталась без средств к существованию и сделалась первым во Франции «профессиональным» писателем (поскольку жила на гонорары от своих трудов), причем первой женщиной-писателем[147]-[148]. Из ее огромного наследия мною были выбраны чисто политические трактаты. Прежде всего это «Книга о деяниях и добрых нравах короля Карла V Мудрого», первое ее политическое произведение, написанное около 1404 г. по заказу Филиппа Храброго герцога Бургундского для наставления дофина Людовика об «образцовом правлении»1-5. В этом произведении, основанном и на личных впечатлениях автора, и на семейных легендах, Кристина с наибольшей полнотой раскрывается как политический мыслитель, имеющий свое мнение и умело выдающий его за «мнение власти»156. Статус чужеземки придавал свидетельствам Кристины непредвзятый характер, а последовавшие за этим произведением новые заказы подтвердили общественную востребованность нарисованного ею портрета «идеального короля». Созданные вслед за этим еще два политических трактата - «Книга о политическом теле» (1407 г.) и «Книга о мире» (1414 г.)15 - были посвящены королю, наследникам престола и принцам крови и преследовали цель наставить их в «ремесле управлять», но отмечены печатью начавшейся гражданской войны бургиньонов и арманьяков и занятой автором позиции сторонницы сильной королевской власти. Взгляды Кристины близки воззрениям служителей короны Франции, но отражают и мнение более широких политических сил. видящих в сильном государстве выход из общественного кризиса158.

Этой же теме - обязанностям государя и его окружения - посвящен трактат королевского советника Пьера Сальмона. написанный в 1409 г. в форме ответа на гипотетический запрос короля Карла VI, а на деле являвшийся типичным зерцалом государя159. В этом трактате обязанности, доблести и нравы государя трактуются в неразрывной связи с аналогичными атрибутами его служителей[149].

Об этом тревожном периоде свидетельствует и трактат «Описание Парижа» Гилберта из Меца, входившего в немецкую нацию при Парижском университете, а затем в клиентелу Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского. Став профессиональным писателем и вернувшись на родину, он записал по памяти свои впечатления о городе, примерно для периода 1407-1434 гг., в которых есть ценные сведения об облике Дворца в Ситэ, где располагались верховные ведомства, равно как о быте и нравах служителей короны Франции[150].

В условиях начавшейся гражданской войны бургиньонов и арманьяков, а затем английской агрессии тон задавали патриотические трактаты, призывавшие к объединению страны. В них претензии к верховной власти отступили на второй план, но не исчезли совсем. Эта традиционная тема присутствует в нескольких трактатах, прежде всего в «Перебранке четырех» Алена Шар- тье[151]. Клирик с университетским дипломом Ален остался верен «буржскому королю», начав службу короне еще в должности секретаря дофина Карла. Написанный им в 1422 г. трактат преследовал цель призвать все слои общества к защите интересов Французского королевства и с этой целью был построен в форме обвинения четырех сословий и их оправдания перед ликом «Дамы Франции»[152]. В опубликованных Н. Понс анонимных трактатах патриотической направленности есть и такой (написан около 1418-1419 гг.), где упоминаются служители короны, причем авторство явно принадлежит королевскому должностному лицу, поскольку помимо характерных для этого круга идей и представлений о власти автор апеллирует и к корпоративной исторической памяти чиновников[153].

В это трудное время в другом политическом лагере появился трактат, где функции и обязанности верховного правителя и его окружения занимают центральное место. Речь идет об анонимном трактате, известном как «Совет Изабелле Баварской», хотя на деле он написан для Иоланды Арагонской, супруги Людовика, герцога Анжуйского, и тещи короля Карла VII[154]. Созданный, предположительно, около 1425 г. (издатели ошибочно отнесли его к 1433 г.) в ситуации королевской схизмы он возвращает нас к традиционным темам и оперирует топосами политических представлений с одной целью - реформировать королевскую власть и вернуть ей забытый моральный авторитет.

Все пережитые институтами королевской власти и их служителями трудности в период королевской схизмы и «двойной монархии» в наибольшей

мере нашли отражение в обширном публицистическом наследии Жана Жу- веналя дез Юрсена, отпрыска династии служителей короны Франции, образованного юриста (доктора обоих прав) и опытного правоведа-практика, сделавшего блестящую карьеру чиновника (мэтр прошений и советник короля, затем королевский адвокат и член Парламента) и ставшего в итоге архиепископом Реймсским и пэром Франции[155]. В его политических трудах (трактатах, письмах и речах) королевская власть и ее служители занимают центральное место. Автор не понаслышке знал обо всех проблемах, подводных камнях и специфике бюрократической структуры во Франции, так что его инвективы, советы королю и должностным лицам по реформированию администрации весьма авторитетны. В то же время, будучи выходцем из чиновной среды, Жувеналь являл собой яркий образец носителя сформировавшейся к этому времени корпоративной этики и исторической памяти, что придает его трудам особую ценность в контексте рассматриваемых в настоящем исследовании проблем[156].

О трудностях выхода из политического кризиса и о выживании административных традиций и идейных основ королевской службы можно судить по нескольким привлекаемым мной произведениям. Прежде всего, следует назвать в этом ряду «Латинскую поэму о Париже», написанную в 1451 г. Антонио Астесано, сыном университетского преподавателя и секретаря в Вил- ланове. После учебы в Турине и Павии он переехал во Францию и вошел в клиентелу Карла Орлеанского, став его первым секретарем[157]. В его трактате большое внимание было уделено Парламенту как олицетворению и оплоту политической мощи короля Франции. О сохранении идейных традиций во французской администрации и об их интерпретации в чиновной среде свидетельствуют и стихи Марциала Парижского, выходца из Оверни и прокурора Парижского парламента[158]. Из той же среды служителей короны Франции происходит и автор «Прославления Карла VII» Анри Бод[159]. Последовательный сторонник короля, включая и драматичный период Прагерии, он был обласканным монархом финансовым чиновником и служил одно время на должности элю в Лимузене, но оставил службу ради поэзии и перебрался в Париж. «Прославление» является единственным его прозаическим произведением, на рукописи которой присутствует миниатюра, изображающая под

ношение автором своего произведения Карлу VIII, что явно свидетельствует о пережитом им периоде немилости при Людовике XI и больших ожиданиях от нового короля. Именно в контексте этих ожиданий и был, очевидно, написан не позднее 1484 г. данный трактат, выдающий не только осведомленность автора об административных практиках, но и его представления о «правильном монархе». Наконец, своеобразным завершением корпуса исследуемых в работе политических произведений стал трактат Робера де Бальзака[160]. Написанный между 1483 и 1498 гг. первоначально анонимный трактат (авторство установлено Ф. Контамином) принадлежит перу королевского чиновника - сенешаля Ажене, дворянина из Оверни, сделавшего успешную военную карьеру на службе короне Франции. Его сочинение в значительной части повторяет и суммирует те идеи и представления о власти и ее служителях, которые являлись общим местом всей политической мысли во Франции позднего Средневековья.

Как уже отмечалось, для понимания контекста политических представлений, в котором возникают, артикулируются и развиваются ученые идеи, необходимым элементом является общественное мнение, получавшее легальное право голоса на собраниях Штатов. В работе привлекаются материалы трех ключевых собраний депутатов сословий, которые оказали существенное влияние на становление и развитие королевской администрации. Это протокол заседания Штатов в октябре 1356 г.[161], ознаменованного мощным движением за реформы в управлении, речь депутата от Парижского университета Жана Куртекюисса и ремонстрация королю депутатов от Парижа на Штатах 1413 г.[162]- периода восстания кабошьенов, наконец протокол заседаний Генеральных Штатов в Туре в 1484 г.[163]

Если протокол Штатов октября 1356 г. остался для нас анонимным, то аналогичный протокол собрания 1484 г. вполне индивидуален и при авторской интенции к точности записей отражает воззрения «протоколиста» Жана Масслена. В еще большей степени это характерно для речи Жана Куртекюисса, который был не только активным участником восстания и выработки программы реформ (кабошьенского ордонанса), но и не чужд сферам власти, поскольку сменил Жерсона на должности канцлера Парижского университета и был королевским раздатчиком милостыни, членом Большого королевского совета и последовательным сторонником профранцузской партии, покинувшим Париж в 1422 г.

Массовые политические представления и мифы нашли место в сборнике французских «исторических песен и поэм»175, отражавших расхожие мнения о власти, ее служителях, их обязанностях и превратностях службы.

При всей неполноте этих свидетельств мы можем сопоставить тематику и тональность общественной критики с мнением противоположной стороны. Это помогает выявить как особую позицию общества в отношении формирующегося государственного аппарата, так и топосы политических представлений эпохи, составляющие общую ткань политической культуры исследуемой эпохи с ее высокими идеями и массовыми представлениями, топосами и культурными кодами.

<< | >>
Источник: Цатурова С.К.. Формирование института государственной службы во Франции XIII-XV веков. 2012

Еще по теме ПАМЯТНИКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ И ХРОНИКИ:

  1. Вольтер. Философские сочинения / Сер. Памятники философской мысли; Изд-во: Наука, Москва; 751 стр., 1988
  2. Лебедев А.В. сост. и пер.. Фрагменты ранних греческих философов. Часть 1. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики / Серия "Памятники философской мысли". М.: Наука. - 576 с., 1989
  3. ИДЕЙНЫЕ ИСТОЧНИКИ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ
  4. 4.2. Общество и государство в истории политической мысли
  5. Глава II ОСНОВНЫЕ  НАПРАВЛЕНИЯ  В  ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА В ХГХ в. РЕАКЦИОННОЕ ФЕОДАЛЬНО-КЛЕРИКАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
  6. М.А. Абдуллаев. ИЗ ИСТОРИИ ФИЛОСОФСКОЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА В XIX в. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА», Москва,   1968, 1968
  7. Глава I ИСТОРИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА В XIX в. ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ
  8. ПРАЗДНИК И ПАМЯТНИК
  9. Праздник и памятник
  10. Памятник
  11. Хроники и пураны.
  12. КОНФУЦИАНСКИЕ ПАМЯТНИКИ
  13. ЭПИГРАФИЧЕСКИЕ ПАМЯТНИКИ ЛИДИИ
  14. Хроника и история
  15. В.В. Эрлихман Фантастическая «Хроника Ура Линда»
  16. ИЗ ХРОНИКИ СОБЫТИЙ