<<
>>

ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ИСТОРИОГРАФИИ ПРОБЛЕМЫ

  Страна «классической бюрократии», Франция всегда пристально исследовала историю формирования своего государства, что превратило эту область историографии в доминирующую парадигму французской национальной школы.
Французская монархия служит также эталоном складывания сильной королевской власти, и, как следствие, ее изучение стало способом осмысления монархической формы правления во всей западноевропейской медиевистике[3]. Анализ этой историографии достоин стать темой специального исследования, и не одного. В этой связи приходится наметить лишь основные линии развития историографии государства во Франции, выделив те направления и идеи, которые повлияли на избранный ракурс исследования.

Предваряя историографический обзор, считаю необходимым сделать два общих замечания. Во-первых, нет нужды ныне подробно доказывать тесную взаимосвязь между избираемым историком ракурсом исследования и современными ему запросами общества. Признанная поначалу как познавательный стимул историков, она была со временем дискредитирована, породив известный «научный пессимизм»[4]. Вызовы постмодернизма и «крушение идеологий» заставили задуматься над интерпретационными схемами самих историков и включить самого исследователя в структуру его исследования[5]. «Лингвистический поворот» сделал акцент на дискурсе историка, который стал восприниматься как «интерпретатор интерпретаторов», как создатель на основе имеющихся в его распоряжении источников собственной субъективной концепции истории. Сложившееся на этой основе направление именуется «медиевализмом» (в англо-американской традиции) или «политическим медиевизмом» (в традиции немецкой).

Каждый новый поворот в историографии нашей темы так или иначе был связан с политическими и общественными настроениями, влияющими на позицию и самого историка, осознавал он это или нет. В историографическом обзоре этот аспект будет опущен ввиду его эпистемологической самостоятельности.

Однако взаимосвязь между выбором историка и общественными запросами отнюдь не детерминирует научное качество исторического иссле

дования, напротив, напоминает об относительности каждой добытой историком «правды» и ценности всякого пути к истине[6].

Куда важнее понять - и это второе замечание, - как общественные настроения или открытия в других науках отразились на изменении и углублении самого предмета истории, как они влияли на эпистемологию и меняли не только ракурсы исследования, но и сами объекты исследовательского внимания историков, и о чем в большей степени пойдет далее речь.

Научные исследования по истории государства, его институтов и служителей начались во Франции с трудов историков периода Реставрации, Июльской монархии, Второй Империи и Третьей Республики. Наряду со сменой методологий, ракурсов и дискурсов, будучи врагами генерализации и «маньяками» источников, эти историки концентрировали свое внимание на складывании королевской администрации. Так на свет появились ставшие отныне классическими труды по истории Королевского совета, Парламента, Канцелярии и других институтов Французской монархии, так был введен в научный оборот основной массив архивных источников[7]. Благодаря новой философии истории и целенаправленным поискам в изысканиях О. Тьерри, Ф. Гизо и других историков истоков «успеха третьего сословия» в Средневековье, взгляд на французскую монархию как на «союзницу» буржуа, рука об руку с которыми ею был «похоронен феодализм», долгое время определял предмет исследований, в том числе и с целью эти взгляды опровергнуть[8]. Главной идеей, объединявшей работы тогдашних историков разных направлений, являлось признание ценности созданных при монархическом государстве институтов власти, которые пережили монархию и стали стержнем национального единства страны. He менее значимо восприятие ими облика служителей королевской власти. Если исследователи в традиции Тьерри видели в них «лидеров буржуазии», навязавших новые идеи складывающемуся государству, то их оппоненты, акцентриуя роль самих французских королей в деле «разрушения феодализма», в данном пункте оказались полностью с ними согласны[9].

Пусть эти историки и преувеличивали роль легистов в построении монархии

или тенденциозно оценивали их вклад, нельзя не отметить, что с самого начала история государства рассматривалась во Франции в тесной взаимосвязи с историей служителей короны, будь то коллективные портреты корпораций или биографии отдельных ярких представителей этой политически и социально значимой группы[10]. В этом смысле появление в историографии второй половины XX в. «человеческого измерения» истории является, как и многие новшества, хорошо забытым старым.

Концепция о социальной природе и связанных с ней имманентных идеях королевских должностных лиц оставалась во французской историографии «священной коровой» более ста лет. Первым осмелился посягнуть на этот «неприкосновенный запас» французской историографической традиции Р. Казель в середине XX в.[11] Попутно реабилитировав в глазах истории двух французских королей, Филиппа VI Валуа и Иоанна II Доброго, затерявшихся в тени своих родственников, он доказал преобладание дворян в среде королевских должностных лиц и обнаружил в их политике совершенно иную, чем принято было считать, систему ценностей. Эту тенденцию подхватили Ж. Фа- вье и ученица Р. Казеля Ф. Отран. Доказывая принадлежность большинства должностных лиц к дворянам, они исследуют истоки оформления «нового дворянства» по службе короне и тенденцию конституирования «дворянства мантии»[12]. При всей плодотворности такого отхода от прежней упрощенной схемы, этот историографический поворот также страдает некоторой односторонностью: стремление «мещан во дворянство» не снимало напряжения вокруг «благородного статуса» и даже усиливало его, породив конфронтацию двух групп элиты[13]. Ho главное: социальная история служителей власти перестала рассматриваться в политическом и административном контексте.

В этой сфере уже к 30-м годам XX в. произошло обеднение и выхолащивание прежде новаторских политико-правового и позитивистского направлений. Вместо истории «народа», о которой мечтал некогда О.

Тьерри, история государства превратилась сначала в политическую, затем в институциональную, наконец, в административную историю[14].

Пример тому - труды историка Г. Дюпон-Феррье, заведовавшего более двадцати лет (1915-1937 гг.) кафедрой Истории политических, административных и судебных институтов Франции в Школе хартий. Им было написано большое число исследований о персонале ведомств и служб короны Франции эпохи позднего Средневековья, а многотомное издание «Королевская Галлия» является непревзойденным собранием сведений для просопографиче- ских исследований[15]. Хотя эти труды продолжают быть важным источником сведений о служителях ведомств и служб, но они не содержат обобщений или глубоких идей, а частично и просто «не операбельны»[16]. К тому же его труды пришлись на время широкого общественного импульса к либерализации: несмотря на призыв А. Пиренна писать «тотальную» историю, государство начинает восприниматься как нечто противостоящее обществу, а исследования институтов власти и их персонала кажутся уже чем-то архаичным. Вновь «не повезло» Палате счетов: книга по истории этой второй по значимости верховной курии Французской монархии подверглась на страницах журнала «Анналы» уничижительной критике Л. Февра, упрекавшего автора в «убогости философии» и преклонении перед фактологией, словно бы не замечая, что им проделана беспрецедентная работа по «возрождению из пепла» - буквально, ввиду пожара 1737 г., погубившего архив ведомства, - этого важнейшего института короны Франции[17]. Главная претензия Л. Февра сводилась к игнорированию автором социального и ментального аспектов, причем (как выявила полемика) это игнорирование было намеренным. Ho в новых условиях и при новых общественных запросах даже честное исследование административной истории без учета иных факторов выглядело бессмысленным.

Наступала новая эпоха в историографии, и «школа “Анналов”» предложит новаторский метод синтеза различных начал общественной структуры. Однако у этого подхода имелся предшественник во Франции, не упомянутый выше в контексте французской историографической традиции XIX в.

Из цельного направления историографии второй половины XIX в. явно выпадала фигура Ж. Мишле - выдающегося историка, «отца медиевистов», чьи труды не были должным образом оценены современниками. Он первым осмелился писать «тотальную историю», в которой нашлось место и правовому документу, и стихотворному произведению, чем предвосхитил нынешний междис

циплинарный подход. Он мечтал «оживить» человека прошлого, обозначив тем самым, по выражению П.Ю. Уварова, «основной инстинкт» историка[18]. Наконец, он может считаться и родоначальником «новой социальной истории», поскольку первым обратил внимание на конкретно-исторические критерии социальной идентичности, на глубинные умонастроения и общественное мнение как свидетельства социальной структуры общества, предлагая, по выражению Ж. JIe Гоффа, «ловить общества прошлого их собственными сетями»[19]. Эти подходы оказались востребованы лишь к середине XX в.

Считается, что «школа “Анналов”» игнорировала политическую историю, сосредоточив свое внимание на культурно-социальном аспекте, но это впечатление обманчиво. Дело не только в том, что один из двух отцов-основа- телей, М. Блок, ставил историю государства на второе место после экономической и социальной истории. Дело, главным образом, в том, что он написал в 1924 г. новаторскую работу «Короли-чудотворцы», которая давала образец синтеза политической и культурно-психологической составляющих исторического процесса, предвосхищая нынешний интерес к массовым представлениям и политическим ритуалам[20].

Появление «школы “Анналов”» способствовало не только «возврату к человеку», но и новому сопряжению материи и духа в способах осмысления истории[21]. По мнению основателей этого направления, «картина мира» человека, глубинные параметры его сознания, названные словом «ментальности», оказывали решающее воздействие на всю его деятельность. Так появилось направление исторической антропологии, знаменовавшее «возврат к человеку» в историческом исследовании, но уже в новом ракурсе - физическом и психологическим, и оказавшее обновляющее воздействие на политическую историю.

Призыв М. Блока поставить административную историю во взаимосвязь с «социальным», без чего она «остается чем-то безнадежно безжизненным», дал импульс едва ли не самому продуктивному направлению исследований средневековой государственности - изучению служителей короны в русле

«социологии власти»[22]. В основе этих трудов лежала просопография (методика была взята у антиковедов), изучение биографий, социального и персонального состава ведомств и служб короны Франции. Она позволила «оживить» государство-«монстр» и наполнить его стратегиями, чаяниями и культурными ориентирами приходящих на службу людей.

Эти исследования осуществлялись в напряженной атмосфере поисков обновления социальной истории, выразившегося во Франции в знаменитых семинарах в Сен-Клу. Под влиянием марксизма и структурализма появляется «социально-структурная история», ставящая целью изучение и описание социальных групп на основе массовых документов (нотариальных, фискальных актов и т.д.). Споры в Сен-Клу между группой Э. Лабрусса (сторонника «классов») и группой Р. Мунье (сторонника «сословий») о способе определения и описания социальной стратификации общества[23] способствовали пристальному вниманию историков к социальной самоидентификации индивидов прошлого, что придало новое значение и правовым нормам, и культурным практикам. Социальные категории предстали субъективными конструктами. причем не только историков, но и самих социальных «агентов», однако эти конструкты не меньше приближают нас к пониманию конкретно-исторических социальных групп, чем объективные, «надежные» критерии стратификации.

Преодолев неприятие политической истории вторым поколением «Анналов» во главе с Ф. Броделем, «третьи Анналы» разглядели в ней явление «большой длительности» благодаря изменению эпистемы - вместо политической истории история власти, в том числе и в традиционной форме государственных институтов[24]. Объектами изучения сделались также коллектив

ные представления, верования и идеи, знаки власти (корона, скипетр, длань правосудия и т.д.) и политические ритуалы как форма пропаганды, репрезентации власти и диалога с обществом. Для этой «новой политической истории» Ж. JIe Гофф предложил термин «политическая антропология», а сама политическая история стала историей «du politique», т.е. политического фактора в широком смысле слова.

Подлинный прорыв в политической истории во французской историографии последней трети XX в. осуществил Б. Гене и его школа. Далекий от «Анналов», он начинал свой путь с традиционного на тот момент исследования «людей власти» в бальяже Санлиса и был активным участником семинаров в Сен-Клу. В результате Б. Гене предложил цельную концепцию изучения истории государства в Западной Европе эпохи позднего Средневековья[25]. В этой новаторской концепции соединялись различные аспекты потестоло- гии: язык власти (политический смысл слов «Франция», «родина», «общее благо» и т.п.) и ментальный контекст (идеи, чувства, представления) в тесном взаимодействии с политической реальностью, образы власти и королевские мифы, методы пропаганды и политические церемонии, инструменты властвования (способы коммуникации, административное деление, налоги и финансы), а также структура и эволюция политического общества. Автор выделил три столетия, между «феодальной» и «абсолютной» монархиями - с середины XIII до середины XVI в., как период существования особого типа государства. Б. Гене и его ученики исследовали не столько государственные институты, сколько политические сообщества и ментальную атмосферу, повлиявшую и на политические идеи, представления и мифы, историческую память, и на административные практики служителей власти[26]. Такой ракурс придал новую ценность разным по характеру произведениям политической мысли, в которых оказались важны не столько оригинальность идей, сколько, напротив, наличие топосов, общих мест, расхожих идей и кочующих сюжетов, следование «общему руслу» политических представлений эпохи. Особым знаком этой «команды» стала смелость языка; вслед за Б. Гене его ученики и последователи использовали «анахронизмы»: «информация», «пропаганда», «чиновники», «экономическая политика», актуализируя тем самым поздне

средневековое государство. Такая «модернизация» раскрывала средневековые истоки многих современных идей, ритуалов и практик.

Во многом благодаря такому ракурсу в конце XX в. оформилось новое направление, избравшее объектом исследования Etat modeme как предтечу и «матрицу» современного государства. Удалось создать международную исследовательскую группу ученых - сторонников этой концепции под руководством Ж.-Ф. Жене и запустить программу по изучению государства в широком временном отрезке - от XIII до XVII вв. - и на общеевропейском материале, организовавшую несколько коллоквиумов и завершившуюся семитомным изданием, в котором отдельный том был посвящен властным элитам и их роли в становлении государства[27].

Однако следует признать, что в области потестологии французская историческая наука отторгает многие появившиеся в мировой медиевистике направления. Идея о противостоянии власти и общества остается особенностью национальной исторической школы. К тому же излюбленная просопография не смогла дать выход на феномен власти. Несмотря на возрождение интереса к политической истории, ею во Франции занимаются не более 10% ученых, а их подходы, при всех декларациях «новой исторической школы», остаются во многом враждебными некоторым новейшим тенденциям, в частности изучению ритуалов, корпораций, политического символизма и т.д.[28] Кроме того, идеи проекта Etat modeme не принимаются большинством специлистов по Новому времени, не желающих заглядывать глубже конца XV в. и настаивающих на принципиальной «новизне» государства Старого порядка.

На этом фоне становление российской школы политической истории выглядит более органичным, поступательным и мобильным. В отечественной медиевистике традиционно анализ политической сферы ставился в контекст экономической и социальной структуры общества, что придавало объемность и глубину изучаемым процессам[29]. На смену первоначальной недо

оценке политического фактора в истории, начиная с 60-х годов XX в. приходит понимание значения государства в качестве активного «модератора» развития общества. В противовес господствовавшей на тот момент в трудах западных медиевистов негативной оценке роли государства (преувеличение его эксплуататорской, прессовой функции, противостояния власти и общества) в трудах российских ученых был сделан акцент на охранительных функциях государства как «собирательно организованной жалости» (по выражению философа B.C. Соловьева[30]). В трудах российских франковедов история французской монархии обрела глубокое социальное наполнение, в том числе через призму изучения формирования социальной группы служителей короны, с их особым статусом и специфическими идеями, в сложном взаимодействии власти и общества[31].

Особое значение для выработки концепции данного исследования имеют труды Н.А. Хачатурян. Она впервые в отечественной историографии исследовала институциональную историю французской сословной монархии, причем в полном объеме (суд, финансы, армия и сословно-представитель- ные учреждения) и в социальном контексте, создав в России школу изучения средневековой государственности[32]. В работах Н.А. Хачатурян показаны трансформация природы политической власти от частной к публично-правовой, роль права и юристов в этом процессе, сложное переплетение двух принципов властвования - авторитарного и коллективного, наконец, феномен корпоративизма как сущностной характеристики средневековой социальной структуры[33].

Произошедшие в конце XX в. перемены в отечественной исторической науке, связанные с отказом от «предписанной» методологии и с поиском новых, ранее почти запретных тем и ракурсов исследований, в области политической истории открыли широкие горизонты. Многочисленные «вызовы», на которые историческая наука сумела найти ответ к началу нового тысячелетия привели к позитивному разнообразию методологических подходов, к отказу от доминирующей парадигмы, к междисциплинарному диалогу. На выработку общей концепции и отдельных подходов данного исследования оказали влияние различные направления современной медиевистики, которые будут далее рассмотрены по проблемному принципу.

Начать мне представляется целесообразным с давней книги немецкого историка Э. Канторовича «Два тела короля», изданной в США в 1957 г. и по

священной средневековой «политической теологии» во Франции и Англии, в которой органично были соединены правовые теории, политические идеи и ритуальные практики, легитимировавшие бюрократическое поле власти в форме «мистического/неумирающего тела» государства[34]. Оно породило новое направление в исследовании государства позднего Средневековья и раннего Нового времени - так называемых церемониалистов, вдохновленных Э. Канторовичем на изучение различных политических ритуалов и светских церемоний как стратегии развития и утверждения государства. Через изучение церемоний помазания, коронаций и похорон монархов, «ложа правосудия» и парадных въездов королей в города исследователи рассматривают истоки, эволюцию и репрезентацию монархической идеологии[35].

Подходы этих исследований пробудили интерес к политической символике, а их результаты подвергаются критике прежде всего из-за недооценки религиозной составляющей монархических ритуалов и, в целом, заданное™ их интерпретаций вне политического контекста[36]. Сакральная природа королевской власти, органично связанная с тайнами человеческого сознания и подсознания, с коллективными представлениями и архетипами, прежде всего с харизмой монарха, стала объектом пристального внимания и отечественных медиевистов на рубеже XX-XXI вв., знаменовав, в известном смысле, начало нового этапа средневековой потестологии в России[37].

И здесь мы вновь сталкиваемся со сложным отношением к самому феномену государства в разных исторических школах. He вдаваясь в политические аспекты вопроса, отметим, что заложенное либеральными отцами-основателями французской исторической школы (Гизо, Тьерри, Мишле и др.) «демократическое» видение исторического процесса сказывается на недооценке во Франции глубокой взаимосвязи власти и общества, прежде всего на непонимании феномена государства как объекта целенаправленных усилий людей. В этом контексте чрезвычайно значимой представляется книга американского специалиста по чиновничеству эпохи Филиппа Красивого Дж. Стрейера «Средневековые истоки современного государства», чей пафос был направлен на акцентирование позитивной роли государства в развитии общества. Он писал о необходимости понять значение морального авторитета верховной власти и нравственных общественных ценностей, воплощенных в ней и защищаемых ею, как важнейшего фактора успехов в построении государства, не сводимого к «легальному насилию», что нашло отклик в отечественной историографии[38].

Роль государства как социального регулятора сказалась на формах социальной стратификации и идентификации сословий и групп общества, в том числе и в сфере «социального воображаемого». В новейшей отечественной медиевистике проблема социальной идентификации средневекового человека или группы рассматривается в широком междисциплинарном контексте - в синтезе права, экономических параметров, культурных практик и их идейного осмысления[39].

Для данного исследования особенно важны новейшие тенденции в изучении корпораций и различных социальных институций, которые характерны для немецкой исторической школы, практически игнорируемой во французской историографии социально-культурных феноменов Средневековья[40]. Особое значение для данной работы имеют труды немецкого социолога Н. Элиаса, достойного продолжателя М. Вебера, предложившего новаторскую концепцию феномена государства и соединившего анализ социальной дифференциации общества с генезисом королевской власти и процессом цивилизации[41]. В рамках этой традиции корпорации рассматриваются в виде

стабилизирующих социальных институтов, в которых артикулируются, воспроизводятся и репрезентируются специфические групповые системы ценностей. Особое место в новейших, в том числе отечественных, исследованиях занимают мемориальные практики и, в целом, memoria социальных групп как важнейший фактор консолидации и идентификации сообществ[42]. В отечественной медиевистике с ее традициями социально-политического анализа общества изучение корпораций опирается на прочную теоретическую базу. Социально-политическая характеристика феномена корпоративизма и теоретическое осмысление понятия «сословий» в средневековом обществе, данные в исследованиях Н.А. Хачатурян. была углублена в работе Е.Н. Кирилловой о корпорациях в Реймсе в раннее Новое время, где органично соединены социально-экономический, по- литико-юридический и ментально-культурный анализы[43].

Наметившийся плодотворный поворот к культуре в социальной и политической сферах привел к оформлению в историографии, в том числе в отечественной, направления «новой культурной истории». В его рамках стало важным вместо истории политических идей и теорий изучать бытование и распространение этих идей, культурный контекст и коллективную психологию, мифы и символы, а также специфику труда интеллектуалов[44]. Знаменательно, что существенное место в «культурной истории» отведено служителям королевской власти и, в целом, политической культуре как неотъемлемой составляющей культурного ландшафта общества[45]. Справедливости ради следует помнить, что внимание к чиновной среде как одному из «очагов» высокой культуры, в том числе французского гуманизма, имеет во Франции давнюю историю. Начатое в 70-е годы XX в. усилиями Ж. Уи изучение раннего французского гуманизма добилось к 80-м годам и институционального оформления в виде научной группы, и признания коллег-медиевистов, и широких международных контактов[46].

При расширении эпистемологического поля исследований в области политической истории несколько в стороне находится такая важная для данной

темы сфера, как история права. В отличие от области политических идей, существенно затронутых процессами обновления, история права с трудом откликается на новые вызовы, неся на себе тяжелый груз «формально-юридического подхода». Если в конце XIX - начале XX в. еще наблюдалась слаженность правовой и институциональной истории французской монархии[47], то к 30-м годам прошлого века произошел разрыв между историками права и теми, кто изучал общество в социально-культурном аспекте. К 50-м годам история права практически полностью отгораживается во Франции от собственно истории - и надолго[48]. Историки, со своей стороны, делали шаги в сторону сближения с правоведами, постепенно апроприируя «правовое поле»[49]. Существенные результаты этого сближения можно констатировать лишь к рубежу XX-XXI вв.: усилиями Ж. Кринена, А. Ригодьера, И. Сассье и других историков права в сферу исторического анализа постепенно входят и юридические аспекты, помогая понять специфику действия правовых норм, особенности средневекового законотворчества и его связь с общим культурным фоном эпохи[50]. Однако не менее важно поставить историю права в контекст собственно политической истории, поскольку это сопряжение позволяет обнаружить истинную природу возникающих правовых норм. Как образец перспективности такого рода сопряжения выглядит исследование Г. Бермана о возникновении и складывании западноевропейской правовой традиции, в котором автор связал возникающие правовые новшества с политическими процессами эпохи Средневековья[51].

Подлинный расцвет переживает в медиевистике изучение судебных ритуалов, в которых исследователи обнаруживают не только особый дискурс власти, но и воплощение символических, культурных и ментальных параметров сознания. Это перспективное направление обозначилось и в российской медиевистике[52].

В отечественной науке, в целом, мы можем наблюдать сходную картину в области изучения средневекового права: пропасть между историками и правоведами также возникает на рубеже XIX-XX вв., поддержанная последующим разделением дисциплин в системе образования и науки, что привело к практической невозможности диалога между двумя параллельно развивающимися сферами. Импульсом к преодолению этого пагубного разрыва стала созданная О.И. Варьяш площадка для встреч специалистов, занимающихся правовой историей Средневековья33.

Это направление отвечало назревшей в целом необходимости синтеза различных дисциплин, на которые распалось в конце XX в. историческое знание («история в осколках»). Деление на историю экономическую, социальную, политическую, правовую, культурную и т.д. привело к утере общего контекста, к складыванию внутри каждого направления своего языка и иерархии авторитетов, что обернулось явным тупиком в осмыслении цельных по своей природе явлений, институций и тенденций в истории. Образцом синтетического подхода к изучению социальной структуры общества может считаться исследование П.Ю. Уварова, в котором органично соединены прежде принципиально несоединимые методики анализа - традиционный объективирующий, антропологический и микроисторический подходы[53].

Наиболее плодотворной нивой для диалога специалистов по политической истории является образованная в 1992 г. исследовательская группа «Власть и общество» под руководством Н.А. Хачатурян. Она вначале предложила в качестве синтетического объекта изучения королевский двор как многофункциональный институт, позволяющий понять механизмы властвования и формирования идейных основ королевской власти, формы репрезентации и коммуникации с обществом, специфику политической культуры и ритуалов. Организуемые этой группой конференции-- и выпускаемые коллективные монографии синтезируют различные подходы к изучению власти и политического фактора как одного из структурообразующих элементов средневековой общественной системы[54].

Обозначенные достижения предшествующей историографии поставленной проблемы и современные тенденции в изучении ее отдельных сегментов явились основой для выработки концепции и методики настоящей работы. Она продолжает отечественную историографическую традицию изучения сущностных явлений в истории, системного подхода к проблеме и сопряжения политических факторов с социальными и культурными параметрами общественной структуры. Новизну данного исследования определяет обращение на новом витке развития историографии вновь к истории институтов, с которых, собственно, и зарождалось изучение феномена государства в Средневековье, но на новых методологических подходах. При этом впервые в качестве объекта исследования избран институт государственной службы, который рассматривается как комплексное политико-правовое и социокультурное явление, отражающее сущностные аспекты формирования исполнительного аппарата государства и социальной группы чиновничества во Франции XIII-XV вв.

<< | >>
Источник: Цатурова С.К.. Формирование института государственной службы во Франции XIII-XV веков. 2012

Еще по теме ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ИСТОРИОГРАФИИ ПРОБЛЕМЫ:

  1. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ДИСТАНЦИОННОГО ОБУЧЕНИЯ В МИРЕ
  2. Раздел VIII. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ВАЖНЕЙШИЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗАРУБЕЖНОЙ ПСИХОЛОГИИ
  3. Некоторые проблемы аграрной истории Португалии в современной португальской историографии*
  4. 2. Основные глобальные проблемы современности: экологическая, демографическая, проблема войны и мира.
  5. Современное состояние, проблемы и перспективы Интернета
  6. Митрохин Н. Русская православная церковь: современное состояние и актуальные проблемы., 2004
  7. Психотерапия.49 Основные направления современной психотерапии и тенденции ее развития.50
  8. СОСТОЯНИЕ, ПРОБЛЕМЫ И ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ РЕФОРМИРОВАНИЯ ДОРОЖНОГО ХОЗЯЙСТВА РК* И. Е. Минин
  9. Миф о «караимском полковнике» в современной историографии
  10. 2. Основные проблемы в составе учения о вещном праве и праве собственности на современном этапе