>>

ВВЕДЕНИЕ

При жизни у Ницше почти не было последователей, зато после смерти появилось немало желающих воплотить его идеи в индивидуальных и социальных жизненных практиках. Естественно, что при этом происходила предвзятая селекция и интерпретация его идей.

Трансформация ценностных ориентаций необходимо происходит со сменой поколений, и поэтому невозможно запретить читать заново философов прошлого. Именно у Ницше следует учиться как критическому, так и уважительному отношению к прошлому. Как Чаадаев не унижал, а способствовал возрождению России, так и Ницше не только говорил о болезни Европы и деградации христианства, но и указывал пути в лучшее будущее. И чтобы новая Европа при возрождении не повторила ошибок старой, следует прислушаться к его критике.

Ницше озвучивал скрытые сомнения, именно поэтому его читали и проклинали одновременно. Хуже того, сами его сочинения были «прорежены» и превращены, говоря языком Фуко, в «диспозитивы власти». «Воля к власти», считающаяся главным сочинением Ницше, воплощением его философии, на самом деле является продуктом фальсификации. Возникает вопрос, почему Ницше прочитывался на фашистский манер. Важно понять, почему лишь немногие воспринимали его идеи как предостережение против опасных тенденций прикрытия зла лозунгами гуманизма и пацифизма.

Многие современные философы с тревогой говорят о сложной взаимозависимости фашизма и демократии.

Если бы защитники последней не замалчивали, а, наоборот, широко обсуждали и решали поставленные Ницше вопросы, то почва для распространения фашистских идей была бы значительно меньше. И сегодня, если не обсуждать таких последствий глобализации, как нарастание бездомности и безродности, утрата культурного наследия, кризис национальных государств и вместе с ним семьи, образования и других институтов, то непременно найдутся решительные люди и спросят о судьбе нации, зададут сакраментальный вопрос: «С кем вы, господа интеллигенты?» Чтобы не оказаться в чрезвычайной ситуации, когда речь пойдет о спасении любой ценой, необходимо проявить предусмотрительность по части того, какую цену придется заплатить за реформу общества.

Если что-то отнимается или отмирает как устаревшее, не соответствующее новым условиям жизни, то что-то должно даваться взамен. Люди и народы в процессе развития стремятся сохранить свою идентичность. Поэтому в высоких культурах сохраняются традиции прошлого. Каждый человек и каждый народ имеет право и просто обязан для самосохранения заниматься не только критикой, но и самовосхвалением. Если кто-то назовет это фашизмом, то будет неправ. Национализм, шовинизм, фашизм и нацизм — это угнетение и даже уничтожение чужих, это ночные факельные шествия и истеричные речи, это война и террор. И они обусловлены вовсе не неким изначальным злом, присущим «человеческой природе». Как незавершенное природой существо человек не добр и не зол от рождения. Добрым и злым он становится как объект культуры и воспитания. Поэтому и перечисленные формы восстания против культуры, гуманизма и самой человечности — это тоже продукты культуры. И, скорее всего, именно беспечное либеральное общество, порвавшее с традиционными связями людей, настолько ослабило социальную ткань, что для ее спасения в пожарном порядке понадобились фашистские рецепты. Если мы не хотим повторения фашизма, то сами должны поставить вопрос о том, что значит жить вместе, какие связи объединяют автономных индивидов в единое целое.

Очевидно, что одних разговоров о правах человека для этого недостаточно. Цивилизационный процесс, принявший сегодня форму глобализации, окончательно разрывает традиционные формы солидарности, и этим вызван протест Востока. Если не обсуждать вопрос о своих и чужих (мигранты, евреи, американское кино, реклама, музыка, еда, образ жизни в обществе и др.) то в конце концов сама объевшаяся чужой пищей масса восстанет против чужого. Когда пали границы и барьеры, чужая культура обрушилась на нас, попирая традиционные формы жизни. Так возникает вопрос об идентичности. Оппозиция спекулирует на нем и использует внутренний протест народа в своих целях. Необходимо обсудить сами критерии идентичности и признаки ее кризиса.

С одной стороны, все говорят о возрождении или спасении России. С другой стороны, мечтают о вхождении во всемирные организации. С одной стороны, дискутируют о путях построения гражданского общества, а с другой, призывают к усилению роли государства. С одной стороны, борются с фундаментализмом, а с другой, пытаются ввести изучение «закона Божия» в школе. Было бы неосмотрительно все это высмеивать только потому, что одно исключает другое. Жизнь противоречива, и искусство жизни состоит в том, чтобы не сталкивать противоречия лбами. Сочинения Ницше учат нас, во-первых, тому, что не одни возвышенные разговоры и идеи и, тем более, не солдаты и пушки, ведут к процветанию нации; а во-вторых, тому, как сочетаются и дополняют друг друга кажущиеся исключающими друг друга культурные стратегии большой политики. То, что Ницше называл «большой политикой», не имеет ничего общего с общепринятым понятием политического. Он противопоставлял свою точку зрения прежде всего тем методам, которые использовал Бисмарк для сборки немецкого рейха. Если бы к ней прислушались, возможно, Европа не пережила бы две страшные мировые войны.

Если учесть изменение техники и медиумов власти, то судьба философии в современном мире оказывается еще более плачевной, чем раньше, когда власть выступала в своем неприкрытом и неприглядном виде, когда она поль- зовалась для оправдания своих интересов идеологией. В сущности, критиковать идеологию как форму ложного сознания гораздо легче, чем современную мифологию рекламы и массмедиа, прибегающих не столько к интеллектуальным значениям, сколько к аудио-визуальным знакам, воздействующим на поведение людей непосредственно магическим образом, минуя рефлексию. Но именно применительно к этой «магнетопатической» форме коммуникации стилистика Ницше оказывается весьма эффективной. Эмоциональная, прибегающая к телесно-чувственным метафорам проза Ницше обращена не столько на критическую аргументацию и анализ тех или иных морально-философских учений, сколько на дискредитацию поз, жестов и личин их создателей и потребителей.

Вместо критики теорий осуществляется нечто вроде медицинского диагностирования их авторов. Этот распространенный прием Ницше не сводит к аргументу «сам дурак». Он показывает, как благородные и возвышенные теории иссушают и до неузнаваемости уродуют телесные, в том числе и внутренние, органы их создателей. Расплатой за предательство жизни становится здоровье. Эта своеобразная антиреклама оказывается особенно действенной против таких знаков, которые обладают собственным обаянием, воздействуют своим видом помимо интеллигибельного значения и поэтому не подвергаются критической проверке.

В свете нашего опыта восприятия массмедиа, которые не просто информируют о тех или иных конкретных изделиях, а навязывают вполне определенный образ жизни, можно лучше понять устойчивое обаяние некоторых идей. Вера в Бога, человеколюбие, гуманизм, пацифизм, права человека, цивилизационный процесс — все это бесспорно привлекательные ценности. Напротив, говорить и тем более совершать зло — значит делать нечто ужасное, несущее погибель. Между тем бесстрастная статистика показывает, что вреда от гуманистических акций часто не меньше, а даже больше, чем от суровых действий, связанных с запретами, нарушениями прав человека и насилием. Редко кто решается признать эту суровую правду и восстать против «кисло-молочного» гуманизма. Когда жизнь подводит нас к последней черте, раскрывается невыносимо жестокая правда бытия к смерти, которая не признает никаких прав человека и отнимает все что есть. Но и в такие моменты, как показывает Толстой в «Смерти Ивана Ильича», мы не прозреваем, а, жалобно глядя в глаза окружающих, просим о помощи, которой они, даже если бы и хотели, не в силах нам дать. Кьеркегор в силу своей «смертельной болезни» — острого переживания одиночества,— а Ницше по причине физической боли, доставлявшей ему ужасные муки, попытались основать один религию, а другой философию на началах, в число которых не входили гуманизм и моральность, истина и справедливость: Бог или жизнь могут дать или потребовать такого, что не вмещается в рамки расхожих представлений о воздаянии.

Так, жизнь и вера — это, несомненно, дар нежданный и негаданный; даже тот или то, кто или что подарили нам это, сами не знают последствий своего дара. К верующему может прийти ангел и сообщить, что Бог требует от него ужасную жертву, например единственного сына. Но и тому, кто просто родился и живет без трансцендентной веры и цели, вскоре предстоит, например, служить в армии и тем самым воевать и даже быть убитым за Родину. Просто жизнь и без войны не менее сурова. Семейные драмы, служебные конфликты, болезни, старость — всему этому трудно подыскать какой-либо смысл. Осознание, что жизнь не имеет смысла и цели,— это прямой путь к нигилизму, бациллы которого еще вернее, чем пребывающий в сладкой дремоте гуманизм, разрушают общество и ведут к вырождению людей.

Есть ли выход из этой ситуации и если есть, то какой? Нередко философию Ницше, как и романы Де Сада, понимают как призыв к безумному пиру во время чумы. Действительно, если ужасный конец неотвратим, то следует хладнокровно и эгоистично, не думая о страдании других, воспользоваться оставшимися возможностями для получения удовольствия. Но зачем тогда писать толстые книги, рассчитанные на то, что их будут читать другие. Моральный скептик не станет писать книг, никакими силами его нельзя оторвать от пива и пирогов, если именно в них он находит высшее удовольствие. Так называемые философы зла, пишущие книги, совершают нечто парадоксальное: вместо того чтобы творить насилие, поставить свою жизнь на карту, вступить в игру с другой силой и тем самым победить или погибнуть, они пишут книги и тем самым поддерживают то, что должны отвергать. Но они пишут странные книги, которые не признаются гуманными и даже объявляются «сатанинскими стихами», за которые приходится расплачиваться жизнью. Ницше хотел доказать право человека говорить и даже совершать зло. За криками осуждения его произведений как-то забылось, что главное — не некое сатанинское (изначальное или метафизическое) зло. Стратегии зла многообразны, настолько многообразны, что даже самые мягкие добряки не могут его избежать.

Скорее всего, Ницше искал, так сказать, наименьшее зло.

Задаваясь вопросом о смысле собственного бытия, не каждый интеллектуал спрашивал, зачем существует на свете весьма значительная часть людей, которые не только сами не создают никаких ценностей, но и мешают тем, кто работает на благо человечества. Постановка и обсуждение такого рода вопросов наталкивается как на внутреннее сопротивление, так и на внешнее осуждение. Во-первых, такая проблематизация антигуманна и безнравственна. Во-вторых, она теоретически несостоятельна и не имеет перспектив однозначного решения: ответов на вопрос о «смысле существования» и «общем благе» не меньше, чем число живущих на свете людей. Во всяком случае, вопрос, что делать с теми, кто составляют самую никчемную часть человечества и даже представляют угрозу нормальной свободной жизни, не так уж прост. Возможно, с ними приходится мириться и как-то терпеть, ибо они составляют неизбежную часть «отходов» современной цивилизации. Пожалуй, это самый серьезный аргумент против тех, кто отрицает смысл жизни большинства не занятых созидательным трудом людей.

Неприятно удивляет, что антигуманистический расизм мало отличается от заботы моралистов и гуманистов о благе человека. Парадоксально, что позиции представляют собой самую непосредственную угрозу свободе. Такое сопоставление прежде всего не в пользу гуманизма. Чтобы его спасти, необходимо принять во внимание критику со стороны так называемых имморалистов, которые указывали на деградацию людей в эпоху массовой демократии. «Общее вырождение человека,— писал Ницше,— вплоть до того „человека будущего", в котором тупоумные и пустоголовые социалисты видят свой идеал — вырождение и измельчание человека до совершенного стадного животного (или, как они говорят, до человека „свободного общества"), превращение человека в карликовое животное с равными правами и притязаниями возможно, в этом нет сомнения!»1 Но и попытки вернуть человечество к архаике не учитывают, что иерархическое общество, по сути, воспитывало, с одной стороны, жестоких, не думающих об антигуманности своих поступков господ, а с другой стороны, тупых забитых рабов. Поэтому, даже если понимать вопрос о ценности общепринятой морали не как призыв к уничтожению всех «ненужных» людей, а как попытку остановить человеческую деградацию, то и это не оправдывает необходимости заботы об улучшении человеческого стада, о которой Платон писал как о первейшей заботе политика.

Мыслители во все времена отмечали деградацию людей. Это оказалось притчей во языцех и в конце концов стало восприниматься с юмором. Люди продолжают жизнь, несмотря на горькие сентенции о том, что они вырождаются. Но, может быть, это как раз и опасно. Нельзя думать о том, что запас прочности человеческой породы неисчерпаем. Возможно, сегодня мы действительно находимся у опасной черты, когда гуманное общество, в котором все находят более или менее комфортное существование (инвалиды в больнице, а преступники в тюрьме), приводит к вырождению человека как биологического вида. Но кто должен взять на себя груз работы по оздоровлению людей? Поздний Платон настораживает тем, что у него заботу об улучшении человеческого стада берет на себя политик. Конечно, греческий полис — это не современное государство, однако далеко не бесспорна сама попытка узурпировать решение вопроса о том, кто вреден, а кто полезен обществу. Интеллектуалы разоблачили ее как форму политического воспитания, направленную на превращение людей в послушные детали государственной машины, которая обеспечивает власть сильных и богатых. Но как моралистические, так и имморалистические стратегии либеральной демократии оказались неудачными в том отношении, что они также не привели к улучшению людей. Образ человека, тот идеал, который моралисты или политики стремились воплотить в утопиях и реальных практиках воспитания, сам нуждается в критической оценке. Поэтому Ницше и вел войну на два фронта. Он отвергал одновременно как государственную, так и религиозную практики воспитания человека.

Если кто-то должен заботиться о человеке, то кого-то должна заботить и сама забота о нем. Если люди не заботятся сами о себе, почему политики и мыслители навязывают ему свою опеку? На самом деле общество не оставляет без присмотра своих граждан. Воспитание общественных добродетелей в первобытном коллективе осуществлялось путем передачи соответствующих обычаев и норм поведения. Отказ от традиционных форм контроля старших над младшими, передача воспитательных функций специальным государственным учреждениям, с одной стороны, способствовали формированию бюрократии, опиравшейся не на личные симпатии, а на общие правила и требования, а с другой стороны, вели к распаду личных взаимосвязей и установлению формальных связей между людьми. Выходом из кризиса современного общества, которое становится все более системным экономически и все более дезинтегрированным политически, мог бы стать синтез близких и дальних взаимодействий, баланс любви к ближнему и к дальнему.

Не только войну, торговлю и политику, но и моральные стратегии Ницше считал «слишком человеческими». Настораживает жесткость и нарочитая жестокость некоторых его рецептов. Разумеется, не следует понимать и тем более принимать их буквально. Вместе с тем, следует серьезно отнестись к его критике гуманизма и к предложению об оправдании некоторых форм зла, отвергаемых по моральным соображениям, но якобы необходимых для жизни. Ницше предостерегал прежде всего от абсолюти- зации морали. И это предостережение особенно ценно для российских интеллигентов, которые традиционно тяготеют к моральной оценке искусства, науки, техники, политики, бизнеса и т. п. Мы ставим мораль на место идеологии, и это будет означать нарушение «автопойэзи- са» общества, ибо диктат морали по своим последствиям ничуть не лучше тоталитаризма. Не мораль, права человека, общечеловеческие нормы или цивилизация должны быть масштабом оценки политики, а процветание жизни. Воля к власти, «окончательного» определения которой Ницше так и не дал, реализуется как открытая борьба разнонаправленных сил и интересов людей. Ее выражением являются не только акции протеста и полицейские или военные операции против инакомыслящих, но и общественные дискуссии о путях развития общества. Революционные выступления, террор и войну Ницше предлагал заменить большой политикой, которую он определял в понятиях культуры. Большая политика — это прежде всего культурная политика, в выборе которой важную роль играет философия. Искусство, и особенно музыка, обладает огромной пластифицирующей силой. Возможно, оно является наиболее эффективной символической антропо- техникой современности. Не только духовные, но и телесные практики определяют идентичность человека. Образы и звуки являются наиважнейшими знаками человека. Каждый народ создает из них защитную оболочку. Родные лица и материнская речь — вот что определяет различие своего и чужого. Именно эти архетипы лежат в основе национального искусства, и утрата их — отказ от своей музыки, ритмов и образов, означает растворение себя в чужом. Если это так, то вовсе не геополитика, а именно философия, обсуждающая вопрос о критериях культурной идентичности, оказывается самым важным инструментом большой политики. Можно занимать шестую часть суши и терять себя. Это мы знаем на примере отечественной истории. Самое страшное — это не утрата территории, а утрата себя, бездомность и безродность людей в эпоху глобализации. Индивидуализм, нигилизм и другие симптомы кризиса Европы в наше время лишь усилились. Жизнь стала комфортабельнее, но жилища лишились архаичного теплового центра, и за железными дверями люди не чувствуют себя в безопасности. Пали границы и барьеры, коммуникации стали широкими и доступными, однако дружеское общение стремительно деградирует, и вместо задушевного общения с друзьями люди прибегают к помощи психоаналитика. Мы все живем в эпоху чрезвычайных ситуаций, и наша философия — это философия не удивления и радости, а ужаса.

Указывая на важную роль традиционных практик выживания, на необходимость сохранения архаичного тепла в холодных символических культурах, Ницше вовсе не призывал «вперед в прошлое». Большая политика — это прежде всего творчество будущего. Критикуя рынок, демократию, политику, Ницше вовсе не призывал к восстанию против них, а хотел внести в эти процессы некий культурно-символический раствор, цементирующий общество автономных индивидов в солидарное целое. То, что он предлагал, ни в коем случае не похоже ни на ночные шествия с факелами, ни на истерические речи по радио, которые транслировались фашистами. Независимые личности, «свободные умы» — все эти ступени становления сверхчеловека как существа, полагающего самому себе границы своей свободы, составляют опору возрождения общества. Очевидно, что Ницше не мечтал о возвращении к сельской общине и, тем более, к фаланстеру социалистов. Он только хотел, чтобы автономные индивиды, испытывающие стресс в пустом и холодном безжизненном пространстве современного общества, нашли в себе силы восстановить человеческие взаимосвязи. Никакие рынок, демократия и даже Интернет не способны сами по себе восстановить прочную социальную ткань. Забота о себе, о своих близких, о месте своего обитания, сохранение материнского языка, восхваление родины, а не квасной патриотизм в его идеолого-шовинистической форме — вот что придает человеку уверенность и избавляет его от стрессов одиночества и незащищенности.

Ницше был одним из первых, кто забил тревогу по поводу растраты самого ценного, человеческого, культурного капитала общества. Его превратили в мрачного, больного мизантропа, который объявил христианскую мораль болезнью Европы. Между тем он по-немецки расчетливо указал на то обстоятельство, что экономисты и политики, подсчитывая рост национального дохода, повышение уровня жизни людей, не принимают во внимание их деградации, которая перечеркивает всю прибыль и на самом деле свидетельствует об отрицательном балансе развития. Было бы слишком упрощенным выводить философскую концепцию из той или иной исторической ситуации или телесного самочувствия. История и жизнь — источники постоянных страданий, однако люди упорно делятся на оптимистов и пессимистов, и при этом далеко не все из них известны как авторы соответствующих этим умонастроениям философских доктрин. Без учета собственной логики философского дискурса невозможно составить адекватное представление о том, как развиваются философские теории, и достигнуть баланса внешних — социокультурных — влияний и собственных внутренних стимулов развития философского знания. Ницше — сложный автор, и его мало просто читать. Парадокс состоит в том, что все написанное им сохранилось, но от этого проблем с интерпретацией его наследия, кажется, не меньше, чем если бы его рукописи отсутствовали. Не только в Германии, но и в России (Москве, Санкт-Петербурге, Минске, Екатеринбурге) продолжаются историко-философские и филологические дискуссии о Ницше2. Возможно, в ходе их стоило бы более подробно осветить несовершенство старых переводов или подождать с выводами до тех пор, пока не будет переведено критическое издание. Не отрицая необходимости новых переводов и комментариев, поскольку они являются основой адекватного философского анализа, хотелось бы отметить, что точно так же условием возможности адекватных переводов являются содержательные философские исследования. Поэтому необходимы творческие интерпретации, начатые В. А. Подорогой, Н. В. Мотрошиловой, А. В. Перцевым и др. Будущие переводчики и комментаторы Ницше могут их использовать, хотя бы в критическом плане. Возможно, предлагаемая вниманию читателей работа покажется специалистам недостаточно оснащенной ссылками и комментариями, но она не является результатом уединенного, ночного чтения Ницше. Автор обращался к работам, написанным представителями различных направлений в философии ХХ в. Предлагаемая работа не только критическая, но и хвалебная. В ней раскрывается актуальность идей Ницше, охарактеризовано своеобразие его диагноза европейской культуры. Что же касается предлагаемых лекарств, главное — это избежать «передозировки».

| >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. .ВВЕДЕНИЕ
  3. I. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ