<<
>>

Уиллард ван Орман Куайн: догмы эмпиризма

Опубликованная в 1951 году статья Куайна «Две догмы эмпиризма» послужила толчком к развитию дискуссии о несоизмеримости концептуальных (языковых) каркасов и несоизмеримости перевода (а, следовательно, и референции).

Куайн обрушился на две разные, но, как он считает, связанные между собой «догмы» научных реалистов: согласно первой из них, существует коренное различие между не подверженными пересмотру (аналитическими) и подверженными пересмотру (синтетическими) высказываниями, т.е.

речь идет о демаркации истин разума и истин факта, или разведении идей, с одной стороны, и фактических данных - с другой; согласно второй, любое осмысленное предложение строится на основе непосредственного опыта.

Относительно первой догмы - о существовании резкой ДИХОТОМИИ аналитических и синтетических суждений - как уже отмечалось выше, со времен Канта принято считать, что существует принципиальное различие высказываний, истинность которых определена значением используемых в них терминов (истины логики и математики), и высказываний, истинность которых зависит от эмпирического подтверждения (истины эмпирических наук). Контраргумент Куайна состоял из трех положений: 1)

идея Канта о существовании чего-то познаваемого a priori или полностью независимого от всякого опыта является ложной; 2)

мы принимаем предложения логики и математики не в силу их априорности, а по эмпирическим соображениям; 3)

между предельными случаями аналитических и синтетических суждений нет принципиального различия: между ними лежит континуум высказываний, имеющих прагматическую направленность.

По его мнению, формальные критерии аналитичности не более удовлетворительны, чем эпистемологические. Рассмотрим общепринятый ход рассуждения: высказывание «ни один холостяк не женат» является аналитическим, т.к. его можно превратить в тавтологию, подставив синоним «неженатый человек» на место «холостяка».

Но как, спрашивает Куайн, мы можем утверждать, что «неженатый человек» и «холостяк» - синонимы? Конечно, можно прибегнуть к близлежащему словарю и принять его лексикографическую формулировку. Но это означало бы «надевать хомут с хвоста». Лексикография - эмпирическая наука, и если она отождествляет «холостяка» с «неженатым человеком», то лишь поскольку верит в синонимическую связь этих двух лингвистических форм. Однако предполагаемая синонимия должна быть еще доказана и уточнена лингвистическими способами использования16.

С момента, когда установлено, что дефиниция не есть лексикографическая регистрация синонимии, ее нельзя принять в качестве обоснования, - полагает Куайн. То же самое справедливо и для эксплицитных дефиниций, цель которых - выявить очищенный смысл. Такая экспликация, даже если она не есть простая и чистая регистрация предшествующей синонимии определяющего термина и термина, обозначающего то, что требуется определить, основывается все же на других предшествующих синонимиях. Конечно, есть чистые дефиниции, эксплицитные конвенции (Поппер), вводящие новые символы в целях сокращения. Это очевидный случай синонимии, - пишет Куайн, - созданный для дефиниции; вот если бы все виды синонимии были такими понятными. Однако во всех прочих случаях дефиниция опирается на синонимию, вместо того чтобы сначала объяснить ее.17

Таким образом, понятие синонимии пока не удается прояснить надлежащим и убедительным образом, как и понятие аналитичности. Отсюда следует, что все, кажущееся понятным как априори, на деле не очевидно, и между аналитическими и синтетическими суждениями нет четко обозначенной разделительной линии. Верить, что таковая существует, значит, по сути, разделять «внеэмпирическую догму эмпириков», что является метафизическим моментом веры.18

Куайн вполне готов допустить, что есть некоторые высказывания, например, арифметические, от которых мы можем отказаться только в самом крайнем случае, но он отрицает существование таких высказываний, которые в принципе нельзя будет опровергнуть в свете будущего опыта.

Вторым доктринальным тезисом эмпириков был тезис об эмпирической верификации (подтверждаемости) высказываний.

Это - радикальный редукционизм. Эта догма утверждает, что «каждое осмысленное суждение переводимо в суждение (истинное или ложное) о непо-

о

средственном опыте». Радикальный редукционизм в такой формулировке по существу приравнивается к теории верификации, согласно которой смысл суждения состоит в методе, с помощью которого мы нечто утверждаем или опровергаем. Локк и Юм, комментирует Куайн, требовали, чтобы каждая идея была связана с чувственным источником. И Карнап пытался определить язык на основе чувственных данных и по- казать, как в них можно перевести любой дискурс - предложение за предложением.

Догма эмпиризма исходит из посылки, что любую дефиницию, взятую изолированно от других, можно подтвердить или опровергнуть. Эмпиризм движется от слов к пропозициям, от них - к концептуальным схемам. И все потому, пишет Куайн, что наши суждения о внешнем мире подлежат суду чувственного опыта не по отдельности, а все вместе. Другими словами «единство меры эмпирической осмысленности дает сама наука в ее глобальности».

Такая позиция (эпистемологический холизм) уже была высказана П. Дюгемом в работе «Физическая теория, ее цель и строение».19 Сегодня она носит название «тезиса Дюгема-Куайна». Все наше познание касается опыта лишь по периферии. Или, если воспользоваться другим образом, наука в ее глобальности похожа на силовое поле, крайние точки которого образуют опыт20.

После всего сказанного становится очевидным, что неверно говорить об эмпирическом содержании специфической пропозиции, особенно если последняя находится далеко от периферии. Отсутствие демаркационной линии между синтетическими и аналитическими суждениями означает, что только суждение, весьма близкое к периферии, можно считать верным, несмотря на любой противоположный опыт, сославшись на галлюцинации или модифицируя некоторые из пропозиций, называемых логическими законами. Аналогичным образом можно сказать, что ни у одного суждения, по той же самой причине, нет иммунитета от ошибок и корректив.21

Деструкция догмы эмпиризма заканчивается критикой различия синтетических и аналитических суждений. Вне теоретического контекста нет никакого смысла спрашивать, является ли данное суждение аналитическим или синтетическим. Наука в целом зависит одновременно от языка и опыта, поэтому ничего определенного нельзя сказать об отдельно взятом научном суждении.

В работе «Слово и объект» прорабатывается по сути витгенштей- новская теория значения: значения слов и выражений зависят от их языкового использования сообществом. Эта теория связывается с «принципом неопределенности перевода», что подразумевает упрощение коннотатов и критику платонистического семантизма.

Рассуждения о неопределенности перевода Куайн начинает с разъяснения того, что он называет «стимул-значением» высказывания. Это - класс стимулов определенного рода, побуждающих человека согласиться с высказыванием. Так, например, если произносят: «Автомобиль!», то стимул-значение может включать в себя пыль, поднявшуюся над дорогой, звуки гудка и мотора, запах горючего, визг тормозов, а также видимое наличие естественного объекта определенного вида и размера. Предложения, которые описывают ситуации, связанные со стимул-значениями, Куайн называет «каузальными» («причинными»).

Существует другой вид предложений - «устойчивые предложения». К ним относятся такие предложения как, например, «Автомобиль опасен». Понимание устойчивых предложений может быть не связанным со знанием стимул-значений. Например, можно не знать, что такое автомобиль, но, увидев его впервые в жизни, мчащийся с большой скоростью, понять, что этот объект может представлять угрозу ДЛЯ жизни.

Если предложения связаны с одним и тем же стимул-значением, они являются синонимичными. Таковыми являются устойчивые предложения, которые лингвист, анализирующий совершенно незнакомый ему язык, может переводить с достаточной долей уверенности. Но, допустим, лингвист, изучающий язык туземцев, указывает на виднеющийся над поверхностью воды акулий плавник, и произносит слово «gavagai». Как его перевести? Как «плавник», как «акула», как «часть акулы», как «опасная ситуация»? Согласно Куайну, все эти варианты перевода являются равно приемлемыми, поскольку они обладают одинаковым стимул-значением.

Таким образом, понятие «стимул-значение» выражает тот факт, что условия истинности любого предложения (т.е. некоторое положение дел в мире) выступают в качестве стимула для определенной вербальной диспозиции носителей языка, т.е. для диспозиции к согласию или несогласию с данным предложением. Возможность альтернативных и равно приемлемых схем перевода свидетельствует о неопределенности перевода. Эта неопределенность объясняется тем, что разные языки могут давать разные концептуализации мира. И если лингвист переводит «gavagai» как «акула», то это означает, что он просто навязывает свою концептуальную схему, проистекающую из нашей склонности воспринимать мир состоящим из целостных и устойчивых образований - объектов. Неопределенность перевода одновременно означает и неопределенность референции. Каждому слову соответствует не какой-то вполне определенный референт, а целое множество, что обусловлено принадлежностью этого слова к разным концептуальным схемам. Истины благодаря значению не существует.

В данном случае существенной реинтерпретации - в сторону релятивизации - была подвергнута идея Карнапа о концептуальных каркасах. Суть карнаповской идеи состояла в том, что вопрос о существовании каких-либо объектов можно ставить только в рамках языка теории, постулирующей их существование; за ее пределами ставить внешние по отношению к ней вопросы неправомерно, они носят прагматический, а не теоретический характер. Вместе с тем Карнап не отрицал возможности трансляции одной теории в другую; через процедуру трансляции мыслилось достижение идеала «единой науки». Куайн отверг идею трансляции и выдвинул концепцию онтологической относительности и неопределенности перевода (а соответственно, и референции). Не только одна научная теория не может быть ретранслирована в другую, но язык какой-либо культуры и предложения этого языка не могут быть адекватно, т.е. без семантических искажений, переведены на другой язык.

Что касается науки, то Куайн считает, что ее понятиям соответствуют онтологические референты. Однако об их реальности можно говорить только исходя из веры в принятую теорию: «быть - значит быть значением ... переменной». Онтология является проекцией науки, и ее объекты совпадают с теми, которые допускаются в языковом каркасе той или иной научной теории.

Хотя Куайн был человеком, разрушившим барьеры между структурой мышления (аналитические суждения) и его содержанием (синтетические суждения), он при этом не подвергал сомнению законность эпистемологического субъекта, который для него был некоторым образом «первичен» по отношению к миру. В конечном счете, такая позиция является картезианской и даже солипсистской, т.к. приводит к убеждению, что каждый из нас наделен способностью строить свой собственный мир, начиная с первично данных восприятий. Именно этот вывод послужил отправной точкой критики Куайна со стороны Д. Дэвид- сона и У. Селларса. Вслед за Куайном они внесли существенную лепту в анализ проблемы «эмпиризма».

<< | >>
Источник: И. Г. Митченков и коллектив авторов. Эпистемология: основная проблематика и эволюция подходов в философии науки. - Кемерово : Кузбас, гос. техн. ун-т. - 423 с.. 2007

Еще по теме Уиллард ван Орман Куайн: догмы эмпиризма:

  1. Уиллард ван Селларс: миф данного
  2. Политическая борьба и экономические реформы Ван Аньши
  3. 3. ДИНАСТИЯ XAm ПОСЛЕ У-ДИ. РЕФОРМЫ ВАН МАНА
  4. Абрамов М.Л.. Догмы и поиск (сто лет дисскусий о диалектике в английской философии). - М.,1994. - 210 с., 1994
  5. Тема 41. ЭМПИРИЗМ Ф. БЭКОНА
  6. Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму
  7. Эмпиризм и субъективность
  8. 3. Эмпиризм и его представители: Ф.Бэкон и Т.Гоббс.
  9. УЧЕНИЕ О ПОЗНАНИИ. ПОЗИЦИЯ В СПОРЕ ЭМПИРИЗМА И РАЦИОНАЛИЗМА
  10. Эволюция британского эмпиризма конца XVII – середины XVIII в.: Д. Локк, Д . Беркли, Д. Юм