<<

Текст М 6 ЭРОТИЗМ КАК ОПЛОТ МОРАЛИ

Эротизм — это достояние человека. В то же время он нечто такое, что человека вгоняет в краску. И от стыда, внушаемого эротизмом, никто не знает, как спрятаться. Эротизм — силки, в которые попадается даже самый осторожный.
Кто воображает себя вне его, как если бы ловушка была поставлена для другого, не может уразуметь самой основы жизни, движущей им вплоть до смерти. Ничуть не меньше обманывается и тот, кто, взяв на душу этот мерзкий грех, воображает себя мастером эротизма. Он остается в блаженном неведении относительно проклятия, без которого чары эротизма, коим он хочет внимать, лишатся притягательности. От омерзения этого мы не знаем, как спрятаться, как сделать так, чтобы не краснеть. Мы можем наслаждаться лишь при условии, что краснеть станем все больше и больше. Бодлер восхитительно выразил (в «Фейерверках», III) эту скандальность мысли (скандальность любой мысли): «А я сказал: единственное и высшее сладострастие в любви — твердо знать, что творишь зло. И мужчины, и женщины от рождения знают, что сладострастие всегда коренится в области зла». Стыдливо, лицемерно прячась от себя, мы и достигаем высшего мига. Как же вышло, что человек проклял несущее его к вершинам движение? Как вышло, что вершина представляется желанной, да и собственно вершиной, лишь в ореоле проклятия? Есть в нас что-то сокровенно мутное. Черты, сполна отражающие человека, не отличаются ясностью. У человека, если он достоин имени человека, всегда какой-то тяжелый взгляд — он смотрит куда-то вдаль и в то же время как-то исподтишка. Прямо смотрит тот, кто не видит дальше собственного носа. Мы идем навстречу какой-то крайней, неразрешимой трудности: она предваряет смерть, страдание и восторг, располагает к игривости, но равно и к подозрительности. Стоит заметить какую-то прямую дорогу, как размышление тут же указывает на ее обманчивость. По прошествии тысячелетий, убитых на поиски ответов, бросающих свет на обступившую нас со всех сторон ночь, наружу вышла очень странная истина, оставшаяся, впрочем, без подобающего ей внимания.
История религий натолкнулась на одно совпадение. Запреты, признаваемые в архаических обществах общей массой составлявших их людей, обладали чудовищной властью: мало того, что они были окружены религиозным почитанием, — всяким, кто невольно их преступал, завладевал ужас столь великий, что человек от него умирал; такое обыкновение определило существование запретной области, занимавшей в умах людей весьма видное место: эта запретная область совпадала с областью священной; это было начало начал религии. То, что обнаруживалось в некоторых архаических обществах, не может быть отделено от совокупности религиозных побуждений человечества. Сегодня же можно предположить следующее. Суть священного лежит там, куда ведет ритуальное нарушение запрета. Жертвоприношение — священнодействие — тому пример. В главной своей форме (и также в наиболее распространенной) жертвоприношение — это ритуальное умерщвление человека или животного. Давным-давно даже убийство животного могло быть объектом запрета, давая место ритуалам искупления убийцы. В наши дни под всеобщим запретом находится только убийство человека. В определенных условиях запрет мог, а то и должен был нарушаться. Принцип запрета, которому противостоит принцип запретонарушения, может, конечно, шокировать, хотя в механике его аналогом является принцип чередования сжатия и выброса, на основе которого работают моторы. Мало того, что это принцип эротизма — это принцип любого священнодействия. В классическом жертвоприношении жертвователь, жрец и община посредством преступного умерщвления человека или животного овладевает чем-то священным, что и есть жертва. Священное само по себе запретно, соприкосновение с ним святотатственно; тем не менее жертва предназначалась к ритуальному употреблению. Как раз через это — святотатственное, но предписанное — предосудительное действо и возможно стать участником преступления, которое в этом случае становится общим. Преступление соучастников — вот в чем смысл причастия. Так в самом средоточии религиозного смятения, откуда исходит человечность как таковая, мы вновь встречаемся с этим странным взором человека, смотрящего куда-то вдаль и в то же время как-то исподтишка.
Чувство священного даже сегодня не перестает служить нам опорой. Итак, человечество в общей своей массе, в публичных своих побуждениях, равно как и в скрытности эротизма, подчинено было парадоксальной необходимости проклинать несущее его к высшему мигу движение! Сближение религии и эротизма сбивает с толку, но только на первый взгляд. Запретная область эротизма была, коротко говоря, областью священной. Всякий знает, что некогда и проституция была священным занятием. Индийские храмы блистают изобилием чрезвычайно бурных и непристойных любовных сцен. * 476 * Эротизм проклинают повсюду, но не в полной мере. Нет человеческих обществ, в которых сексуальность принималась бы безоговорочно, как это происходит в жизни животных: повсеместно она составляет объект запрета. Само собою разумеется, что такого рода запрет влек за собой бесчисленные запретонарушения. Поначалу и брак был своего рода ритуальным запретонарушением в сексуальных отношениях. Обычно эта сторона брака не замечается, поскольку общий запрет сексуальных отношений представляется абсурдным тогда, когда не могут взять в толк, что запрет служит прелюдией к запретонарушению. Религия вся — не что иное, как размеренный лад запретов и запретонарушений. Но парадокс заключен не в запрете. Трудно вообразить себе общество, в котором сексуальная активность была бы совместимой с обычаями публичной жизни. Есть в сексуальности сторона, противоположная расчетливости, заложенной в основу человеческого существования. О будущем думает каждый человек. Соитие тоже имеет некий связанный с будущим смысл, но далеко не каждый раз, а уж в беспорядочности чувственного эротизма детородная направленность вообще теряется из виду. Порой просто упраздняется. Подчеркну еще раз: мог ли человек достичь вершины своих стремлений, если бы не расставался с расчетливостью, к которой пригвождает его устройство общественной жизни? Иными словами, не проклятие ли, налагаемое практической жизнью, именно с точки зрения будущего определяет ту границу, за которой на кон ставится высшая ценность? вращения всех времен и всех народов.
Жестокость и нежность терзают друг друга: смерть присутствует в эротизме и кипение жизни выдает себя в нем. Не могу вообразить себе чего-либо более противного разумному устройству мира, чем эта необъятная беспорядочность. Втиснуть эротизм в подчиненную разуму жизнь, уничтожив стыд, порождаемый непримиримостью беспорядочности к какому бы то ни было пристойному порядку, — значит свести его на нет. Эротизм, управляющий обжигающими возможностями сексуальности, кормится враждебностью накликаемой им на себя тоски. В эротизме ничего не дается без неистовства, содрогания, когда не чувствуешь под собой ног. * 477 * Но видеть в эротизме выражение человеческого духа вовсе не значит отрицать мораль. Мораль на деле является прочным оплотом эротизма. И наоборот: эротизм требует твердости в морали. Какое уж тут умиротворение. В силу необходимости мораль борется с эротизмом; эротизму, по необходимости же, нет другого места, кроме как в безысходности этой битвы. Может быть, если таковы обстоятельства, нам надлежит наконец предусмотреть поверх общей морали какую-то иную, более подвижную мораль, в которой ничего не будет дано раз и навсегда, в которой заиграет любая возможность, в которой человек сознательно будет ставить на мелькающую перед ним невозможность; вот изнурительная и непрестанная битва с непобедимой силой, битва, в которой признана необоримость обеих сторон. * * * Подобная позиция требует огромной решимости, но главное — той исключительной в своем роде мудрости, что раз и навсегда смирилась бы с непознаваемостью мира. Единственным ее оплотом служит нескончаемый опыт человечества, опыт религиозный — опыт древнейшей религии, но, в конце концов, и религии современной. На примере классического жертвоприношения я показал это искание чар религии, в чем-то противоположное самому ее принципу. Если увидеть в религии ту недостижимую вершину, к которой устремлена вся наша жизнь, поскольку она, как бы то ни было, представляет собой желание выйти за границы жизни (все время искать находящееся по ту сторону найденного, все время глядеть вдаль), то проясняется общая для эротизма и религии ценность: все дело в трепетном искании того, от чего гибнут все самоочевидности. Разумеется, до боли привычная сторона нынешней религии противоположна эротизму: она связывает себя почти что безоговорочным его осуждением. И тем не менее в иных дерзновенных начинаниях, освященных порой и церковным благоговением, религия устремляется к битвам, в правилах которых — не чуять под собой ног.
<< |
Источник: Фокин С. Л.. Философ-вне-себя. Жорж Батай — СПб.: Изд-во Олега Абышко. — 320 с. (Серия «Французский архив»). 2002

Еще по теме Текст М 6 ЭРОТИЗМ КАК ОПЛОТ МОРАЛИ:

  1. Вера как оплот религиозного сознания.
  2. Поэтический текст как риторический образец. «Текучесть» текста, заимствования и центоны
  3. § 1 Проблема смысла морали как возможности осуществления должного
  4. ЧЕЛОВЕК КАК СУБЪЕКТ МОРАЛИ И ПРОБЛЕМА ЕГО СВОБОДЫ
  5. 3. Понимание текста как предмет филологической герменевтики Филологическая герменевтика - научная дисциплина, изучающая процессы понимания текста.
  6. Глава 2 НЕУКРОТИМЫЙ ОПЛОТ МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ
  7. 1. Процесс понимания текста как действования по схемам
  8. Глава II. Индивидуация дроби текста как одна из техник понимания
  9. Глава 7 ЧЕЛОВЕК И МИР КАК ТЕКСТ. ВАВИЛОНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ ЯЗЫКОВ
  10. 8. Схемы действования как средство всестороннего понимания текста
  11. Как же мог возникнуть такой монструозный с лингвистической точки зрения текст?
  12. * Как это называется на языке морали: она уже "нечестная"? Что делает девушке честь? Береги перепонку смолоду. Так, что ли?
  13. 4. Принципы построения текста как материала для действий языковой личности при разных типах понимания
  14. Правильность текста и правильность корпуса текстов Откровения, вероисповедная ось Писания
  15. 28. Культура как текст в работе Ю .М. Лотмана «Культура и взрыв»
  16. РАЗДЕЛ IX О возможности указать правильный план законодательства; о препятствиях, которые невежество ставит его опубликованию; о том, как невежество осмеивает всякую новую идею и всякое углубленное исследование морали и политики; о том, как оно приписывает человеческому духу непостоянство, несовместимое с длительным существованием хороших законов; о воображаемой опасности, которой (если верить невежеству) должны подвергнуться государства с открытием новой идеи и в особенности истинных принц
  17. II- КРИТИКА МОРАЛИ
  18. Г. Музыкальные произведения с текстом и без текста, музыкально-драматические произведения.
  19. В. Духовное Присутствие и амбивалентности морали
  20. [6. Заключительные замечания к критике морали]