<<
>>

Шестов.

Ницше был воспринят Шестовым в контексте взаимосвязи русской и европейской культур. Шестов выстраивает своеобразную дискуссию между Л. Толстым и Ф. Достоевским, привлекая в качестве посредника В.
Шекспира. При этом он не ссылается на особенности национального самосознания, а возлагает ответственность за высказывания исключительно на самих авторов. Работа Шестова называется «Добро в учениях гр. Толстого и Ницше. Философия и проповедь». Важную смысловую нагрузку несет подзаголовок. Шестов отстаивает мнение о том, что Толстой, прежде всего как автор «Войны и мира»,— превосходный философ. Да, он написал плохое послесловие, в котором попытался прописать замысел своего труда, но отсюда никак не следует, что он — плохой мыслитель. Шестов настаивал на том, что для философии вовсе не обязательна академическая манера письма. Толстой раскрывает философию как способ постижения жизни в художественной форме. Во всяком случае, философию он связывает с исканием истины и противопоставляет ей проповедь, под которой понимает набор ценностных суждений, точнее мораль. Подобно Шекспиру, Толстой расценивает поступки людей не абстрактными масштабами, а по тем последствиям, какие они имели для других, т. е. вполне практическими мерками добра и зла. При этом Шестов доказывает, что Толстой постепенно эволюционировал от философии к проповеди, превратился в моралиста, который судит мир с точки зрения того, удовлетворяет ли он моральным требованиям. Морализму Шестов противопоставляет позицию Ницше. Прошедший школу пессимизма у Шопенгауэра Ницше возмущался гегелевским оптимизмом, корни которого он отыскал в философии Платона, когда писал об аполлоническом и дионисийском началах греческой культуры. В отличие от общественного деятеля Белинского, занятого борьбой с многочисленными злоупотреблениями, критикой микроскопических форм зла, Ницше не утаивал, а поставил вопрос о смысле человеческого существования радикально и принципиально — не только невинные жертвы инквизиции, а все мы, как конечные существа, обречены на мучения и смерть.
Даже со- циалисты в России, в сущности, остались под властью христианской морали и по причине «смерти Бога» решили сами добиваться справедливости на Земле. А Ницше, отличаясь редкой для своей политизированной эпохи индифферентностью, отрекся от христианской морали и гуманизма. Думается, что отсутствие резких и четких разъяснений по этому вопросу было и остается причиной идеологического использования его сочинений. Осознав, что большие идеи требуют больших человеческих жертв, Ницше раскрыл ужасные последствия христианства, которые он видел не столько в кострах инквизиции, религиозных войнах и миссионерской деятельности, сколько в маленьких, постепенных и потому незаметных изменениях тела и души самих христиан, утративших энергию, подошедших к опасной черте деградации.

Если вдуматься, совершенно бессмысленно обвинять кого-то в принесении в жертву жизни ради идей. Все люди смертны, и далеко не все считают жизнь высшей ценностью. Если даже принять во внимание, что люди по-разному живут и по-разному умирают, то зачем особенно злобно критиковать христианскую мораль, направленную, как известно, на защиту «униженных и оскорбленных»? Ницше разглядел особую опасность абсолютизации гуманных, моральных и демократических принципов. Суть дела не в особом их содержании, не в том, что они являются опасными иллюзиями. Перспективизм Ницше позволяет расцветать любым цветам. Каждый борется за свои права. Но права одного кончаются там, где начинаются права другого. Если некто провозгласит свои права в качестве всеобщих, а остальные, проявив глупость и трусость, согласятся на это, то они рискуют оказаться жертвами. Чем универсальнее мораль или идеология, тем больше она требует жертв. Ницше не разделял оптимизма космополитов — слишком велика цена искусственного единообразия.

Шестов объяснял безбожие Ницше тем, что современный человек не может обрести веру без поиска. Нельзя поверить, не задумавшись над положением человека в мире. А как только человек задумается и осознает ужас своего положения, то неизбежно отречется от веры, что Бог — это добро.

Для иллюстрации Шестов выбирает повесть Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича». Речь в ней идет о человеке, который вел вполне умеренный, по-своему экономный, расчетливый образ жизни, но затем заболел неизлечимой болезнью и понял, что пропал, возврата нет, пришел конец, совсем конец. Страдания несчастного состоят в том, что он пытается найти в этом свою вину. Толстой показывает, как совесть восстает в человеке против всего, что было в нем «доброго». Он требует от нас, чтобы мы вновь пересмотрели все обычные представления о добре и зле, закрывавшие доселе от наших глаз психологию людей, оказавшихся в условиях чрезвычайной ситуации.

Шестов видит духовную драму Ницше в том, что он остро испытывал сострадание и стыд не будучи преступни- ком161. Все настроения, которыми до сих пор поддерживались суверенные права нравственности, которыми можно было грозить беспокойным ослушникам категорического императива, оказались двуличными слугами, одинаково ревностно исполняющими свои обязанности, независимо от того, исходит приказ от оскорбленного добра или от пренебреженного зла162. Шестов считал, что сочинения Ницше несут в себе отвращение от позора добродетельной жизни. Если совесть стоит на страже добра и активно противодействует злу, то она должна спросить: а не предполагает ли добро зло? Действительно, Ницше ставил вопрос о «нравственности нравов», он писал, что «во всей доныне существовавшей науке о морали недоставало. самой проблемы нравственности». Так называемое обоснование состоит в приведении аргументов в пользу господствующей христианской морали. Ницше проблематизировал мораль и религию не путем умозаключений, а благодаря осознанию себя как их жертвы. Муки совести уготованы не только тем, кто совершил зло, но и тем, кто служит добру. Каждому свое. Нельзя заставить Ницше писать сказки, как нельзя заставлять детей читать «Заратустру». Ницше предупреждал, что его книги могут оказаться полезными одним и вредными другим.

Шестов доводит эту мысль до логического конца, указывая, что для огромного большинства людей книги Ницше вообще не нужны, и сожалея об их популяризации.

Сочинения Ницше часто понимают как фрондирование против исправного посещения церкви. Между тем Ницше вовсе не борец за «свободу наслаждений». Шестов также отмечал, что Ницше не был холодным, черствым и безжалостным человеком — в гуманности он не уступал ни И. Тургеневу, ни Ч. Диккенсу. Сострадая боли других людей, Ницше восстал против ресентимента. Разгадку того, что называют «жестокостью» Ницше, Шестов увидел в том, что сострадание — это не добродетель. Оно не умеет уважать большую беду и великое несчастье и является слишком легкой, необязательной реакцией на ужас человеческого бытия. Столь же мало может любовь. Шестов вопрошал: «Если любовь, самая лучшая, самая глубокая — не спасает, а добивает; если сострадание беспомощно, бессильно — то, что делать человеку, который не может ни любить, ни сострадать? Где найти то, что выше сострадания?»163 Разумеется, выше всего Бог. Он и есть абсолютный защитник. Но у европейцев давно уже возникли проблемы с доказательством его существования. Кант решил их тем, что положил нравственность в основу религии. Однако нравственность есть не что иное, как некая внутренняя полиция, т. е. форма принуждения. Шестову приходит в голову мысль, что Бог не за добро и добрых, а за зло и злых. Люди вынуждены не только принимать, но и любить эту злую жизнь. В этом и состоит amor fati. Поскольку в жизни есть зло, отрицать его в теории бесполезно. Добродетель немощна. Жизнь — это несчастья, болезни, наконец смерть. Природа беспощадна. Но в мире человеческих взаимоотношений зло невозможно и безнравственно; его не должно быть. И тем не менее оно процветает в нашей жизни. Ницше снял эту дилемму весьма решительно и просто, заявив, что жизнь нам дана, а нравственность придумана нами. Именно ее можно и нужно пересмотреть. Переоценка ценностей — это не просто методологический перспективизм, а серьезный жизненный выбор. Что мы предпочитаем — нравственность или жизнь? Конечно, можно отказаться от жизни, на что и ориентирует христианская мораль. Но, к сожалению, это не спасает нравственность и не обеспечивает победу добра.
Наоборот, все зло идет от такой морали, которая обесценивает жизнь.

Разгадав мрачную загадку жизни, которая не подчиняется морали, Ницше осуществил переоценку ценностей. Зло, отметил он,— это события в перспективе морали. В перспективе же природы эти события — самое настоящее благо. Например, с точки зрения рода индивидуальное бессмертие стало бы тормозом развития и обновления. Шестов считал, что собственную неспособность к злу, безусловное следование категорическому императиву Ницше считал своим самым большим недостатком. Не следовало бы столь натуралистически понимать Ницше. Речь может идти о некоем «литературном» зле, об утверждении и преодолении его. Собственно, слова Заратустры о необходимости отречения значат, что добро можно определить отрекшись от расхожего его понимания. В сущности, человеку, которому скажут: «Ты плохой человек»,— невозможно жить. Можно смириться с тем, что ты урод, больной, неудачник и даже дурак, но никто не признает себя безнравственным злодеем. Не случайно говорится: нет в мире виноватых — каждый, даже отъявленный преступник, внутренне оправдывает себя. Однако, считая себя нравственными существами, мы охотно обвиняем других людей в безнравственности. Негодование Ницше вызывала именно традиционная мораль, которая позволяла клеймить и судить всех, кто не выражает по отношению к ней притворного уважения.

Шестов, как и большинство авторов, в положительном контексте пишущих о Ницше, считает его философию не надуманной, а проистекающей из безмерно несчастной жизни. Сам «Ницше не принял бы своей философии прежде, чем выпил до дна горькую чашу, поднесенную ему судь- бой»164,— полагает Шестов. Такое «объяснение» понятно. Ницше, десять лет пребывавший в коме, поразил воображение своих современников. В их глазах только страшная болезнь оправдывала его философию. Но все-таки никакая жертва, никакая личная судьба не может служить обос- нованием философии. Шестов как экзистенциальный философ не смог понять, что проблема Ницше состояла не в слабом здоровье.

Больное общество, деградирующая культура — вот, что по-настоящему заботило Ницше. Он рано задумался о смерти и еще в ранних сочинениях сумел преодолеть ее страх. Бессмертен род, а не индивид, утверждал Ницше. Европейский индивидуализм — вот настоящая чума, и зараженным ею уже ничем нельзя помочь. Как бесполезно давать кредит на обустройство бомжам (они его пропьют), так и городским индивидуалистам не поможет никакая мораль. На смену им должен прийти другой тип людей.

Этого Шестов не мог ни понять, ни принять. Поэтому учение о сверхчеловеке он занес в графу «проповедь». Шестов критикует Ницше за возвеличивание своей личности и разделение людей на высших и низших. Вызывает удивление, почему Шестов, согласившийся с переоценкой Ницше добра и зла, не смог принять его сверхчеловека. Как и большинство современников, он понял сверхчеловека по образцу мессии и, естественно, усмотрел в этом непоследовательность. После смерти Бога, полагает Шестов, должны были «умереть» и «великие люди», т. е. Ницше должен был отказаться от культа гениев. Шестов пытается объяснить эту непоследовательность чисто психологически. Он пишет: «Так мучительна, так глубока у людей потребность найти себе точку опоры, что они всем жертвуют, все забывают, лишь бы спастись от сомнений»165. Но «величие» — это не только завышенная самооценка. Для того чтобы учить, необходимо занять соответствующее место. И каким бы скромным ни был лектор или писатель в личной жизни, «на рабочем месте» он вынужден говорить и писать так, как будто «знает наверняка». Как экзистенциальный философ Шестов должен был бы разбираться в проблеме выбора. Однако он трактует учение о сверхчеловеке с позиции морали и считает его вытекающим из желания проповедовать. Шестов пишет: «В проповеди, возможности негодовать и возмущаться — лучший исход, какой только можно придумать для бушующей в душе бури»166. Он выводит учение о сверхчеловеке из бессилия против роковой за- гадки жизни (бессилия, порождающего ненависть), из затаенной горечи и обиды, словом, из ресентимента, против которого, собственно, и было направлено учение о сверхчеловеке. Шестов, кажется, приписал Ницше свой собственный афоризм: «Если есть Бог, то как же вынесу я мысль, что этот Бог не я». Но даже если эта фраза выхвачена из контекста сочинений Ницше, то, скорее всего, она характеризовала там позицию человека, мечтающего занять место Бога. Вряд ли Ницше, заявивший о «смерти человека», стал бы реанимировать его под новым названием — он ждал новую породу людей и по-своему пытался формировать ее. По мнению Шестова, Толстой и Достоевский, хотя и не решались со столь наивным бесстыдством, как Ницше, заявить учение о сверхчеловеке, но тем не менее как морализирующие, оценивающие своих непутевых героев авторы брали на себя функцию сверхчеловека. Шестов, таким образом, предстает как ярчайшее выражение ресенти- мента, как человек, который относится к другим, особенно талантливым писателям, исключительно недоброжелательно. Ницше, надо признать, тоже отравлен ядом подозрения. Возможно, «тираны духа» и должны жить, как пауки в банке,— ведь жизнь, где один живет за счет другого, пожирающая жизнь, должна быть злобной.

Итак, почему мы должны верить, что разум, рациональная критика, опирающаяся на проверку моральных суждений, помогут нам разобраться и выбрать среди различных моральных проектов «единственно верный». В сфере ценностных суждений приходится ориентироваться как-то иначе, чем в научном познании. Не то чтобы разум вообще не нужен в делах морали и религии. Шестов, который именно так развивал идеи Ницше, тоже впал в своеобразный религиозный фундаментализм древнееврейского ортодоксального вида. Его следует вытравлять в себе евреям; точно также российским интеллигентам следует бороться с проявлениями мессианизма. Каждый имеет право верить в собственную избранность, но не должен запрещать делать это другим. Ницше не был антисемитом; он считал себя вправе критиковать амбиции как немцев, так и евреев. Сегодня у «больших братьев» в от- ношении ранее унижаемых народов сложился некий комплекс вины, и от этого стал процветать новый и опасный фундаментализм, на который «большой брат», когда его перестанут мучить угрызения совести, снова отреагирует грубо и резко. Чтобы этого не случилось, и следует принять во внимание тезис об игре знания, власти, морали и веры: если у каждого своя мораль и никто не может доказать превосходства одной морали над другой, то как и где, если не на форуме переговоров, возможно взаимное признание людей, придерживающихся различных ценностей. Самое трудное — это выбор адекватных способов реализации амбиций.

<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме Шестов.:

  1. ЛЕВ ШЕСТОВ
  2. 12. Экзистенциализм Л. Шестова
  3. Письмо шестов О ПРЕСВИТЕРИАНАХ
  4. ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
  5. Русские ницшеанцы
  6. Темы рефератов
  7. Тест-задание
  8. Бог, религия и церковь
  9. Тема 50. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ С. КЬЕРКЕГОРА 1.
  10. Тема 54. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГУССЕРЛЯ
  11. СПЕЦИФИКА ФИЛОСОФСКОГО ТВОРЧЕСТВА
  12. Глава VII. ИОНИЙСКИЕ МУДРЕЦЫ
  13. Глава XVI. САМОПОЗНАНИЕ, МЫШЛЕНИЕ, БЛАГО
  14. ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ
  15. Рецепция философского наследия Ницше в России.
  16. Философия Камю в контексте экзистенциалистской мысли