<<
>>

Пятое Евангелие.

Словосочетание «Пятое Евангелие» принадлежит Ницше. В 1883 г. он писал своему издателю, что сделал решающий прорыв и создал то ли поэму, то ли пятое евангелие, то ли то, что вообще не имеет названия.
Речь шла о «Заратустре». Действительно, это сочинение порывает со старой европейской евангелической традицией. Ницше выявил в тысячелетнем процессе переписывания Послания ужасную тенденцию. Оно все улучшалось, становилось все более благим, но при этом в нем все резче проступал ужасный профиль ресентимента. Ницше отрицательно оценил попытки Ж.-Ж. Руссо (а тем самым также попытки Т. Джефферсона и Л. Толстого) написать «хорошее» Евангелие, тем не менее сам взялся переписать его. С одной стороны, Ницше не вышел в своем евангелии за рамки христианства. Это вообще невозможно для человека западной культуры. Нигилизм — закономерный, завершающий этап поисков смысла. Евангелие — это не открытие истины. Оно, строго говоря, не сообщение по содержанию и не нарратив по форме. В нем говорится о том, кто принес весть, а не о том, что эта весть содержит в себе. Христианство — это сообщение о том, что все есть ничто, что смысл непостижим. С другой стороны, Ницше пишет евангелие, в котором предлагает перейти «по ту сторону добра и зла», а точнее оправдать так называемое зло, ибо добро наносит вред жизни. Он хочет показать, что именно зло способствует расцвету жизни.

Разрыв Ницше с европейской евангелической традицией станет понятен, если обратить внимание на несовместимость риторики Просвещения с протестантизмом. Необходимо искать новую форму речи о совершенстве человека и прежде всего преодолеть джефферсоновский эклектизм. Дистанцирование от страдания, отказ от признания чуда делает невозможным признание Апокалипсиса секуляризированной публикой. Многие евангелические высказывания являются угрозами («А кто соблазнит одного из. верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».— Мк.

9, 42). Тут уже не помогут редакторские ножницы, ибо сохранившиеся остатки Евангелия препятствуют свободному исследованию. Точно так же демифологизация едва ли спасает костяк Священного Писания. Печаль, страх — вот источник возвышенных речей. Оптимизм Просвещения непримирим с Апокалипсисом Библии. Чтобы «добрые послания» продолжались и принимались, необходим страх, питающий ранние послания. Тот, кто пытается создать и передать хорошее послание человечеству, неизбежно приходит к необходимости субверсии Евангелия. Человек, который обещает,— пытается сказать о том, чего еще нет, старым языком. Фактически проект Просвещения и манифест коммунистов и были компромиссом библейской стилистики с новыми ожиданиями, а может быть, компромиссом старых ожиданий с новой риторикой. Хотя не ясно, в чем, но речи просветителей напоминают речи евангелистов. Не случайно для пропаганды своих просвещенных идей Л. Толстой также использовал Евангелие.

Ницше не хотел пародировать Священное Писание. Его субверсия в форме «черных евангелий» — старая стратегия. Точно так же он не стремился дополнить лютеровские дифирамбы законами Ману. Исповедь и цитация заново комбинируются Ницше. Автор «Заратустры» искал новую основу евлогической силы речи, стремился избавиться от препятствия, названного ресентиментом. Поскольку старые «добрые послания» вели к деградации и порабощению человечества, Ницше хотел достичь эффекта исцеления и освобождения. Вершина этого — «Человеческое», где Ницше выступает как экзорцист. В «Веселой науке» он показывает, что ресентимент стал опасным орудием. Все, задуманное Ницше с лучшими намерениями, питалось ресен- тиментом и укрепляло его. Это катастрофический вывод — теологические и метафизические послания странным образом усиливали мизологию. В целом, как классическая мудрость, так и теоретический дискурс Просвещения оказались плохими системами речи. Они служили средством клеветы на власть, человека и мир и подавляли способность занять достойную позицию сильного и счастливого, гордого и уверенного существа.

Старая стратегия борьбы с грехом гордыни в скрытом виде продолжалась и в эпоху гуманизма.

Хайдеггер, читая Ницше, наоборот, полагал, что человек — дитя гуманизма — слишком самодоволен. Но, кажется, постепенно он понял, что дело не в человеке, а в технике. Человек всегда кому-либо или чему-либо служит. Он только медиум. Ницше тоже не отрицал назначения человека служить силам и целям более высоким, чем он сам. Расхождение его и Хайдеггера состояло в выборе этой высшей силы — медиумом воли к власти или бытия оказывается человек?

Высокие культуры Азии и Европы, когда клали на весы вечности последнее слово своих посланий, оценивали бытие человека как бессмысленную череду страданий и обещали лучшую жизнь по ту сторону земного существования. Прежняя мораль — это универсализация мести. Сегодня кажется спасительным вернуться к языку Священного Писания, к гуманизму, рационализму. Но, во-первых, эти языки исключают друг друга. Во-вторых, они уже содержат вирусы морального ресентимента и не могут быть лекарством от отчуждения. Каков же выход? Обычно меняли один язык на другой. Сначала право транслировать послания человечеству узурпировала церковь. Потом этим занялись от лица государства институты образования, использовавшие языки метафизики, науки и идеологии. Они противопоставили потустороннему мир действительный. Собственно, в снятии противоположности между ними и состоял «прогрессивный» эффект таких речей. Однако осталось незамеченным то обстоятельство, что эти послания содержат дух мести и славят скорее человеческое безумие, чем разум. Накануне Первой мировой войны везде процветал шовинизм и милитаризм. Ницше предупреждал об опасности этого «духа мести», но его не только не услышали, а, наоборот, использовали как национального мессию.

Кроме Сократа и Платона настоящим гением коммуникации в форме посланий был ап. Павел. Именно корректировкой его стратегии и был озабочен Ницше. Кроме посыльного он стремился поменять отправителя сообщения. Назначение его маневра — извлечь из Послания вирус ре- сентимента, интервенция которого в европейскую культуру была начата ап.

Павлом. Ницше также хотел сохранить и перенаправить евангелический порыв. Это была грандиозная задача, требующая много времени и сил. Ницше писал, что хотя он не смог вполне осуществить ее, его имя останется в веках. Он называл свою книгу по-разному: как «книгу поучений» (Erbauungsbuch), как «святую книгу», как книгу «преодолений», как «Завет», как «пятое евангелие». Для самоназвания он использовал этикетку «сын Заратустры», а сам текст представлял как новую религию. Но причины всех этих именований лежат по ту строну пародирования. Прежние «евангелия» были ложными, они строились как «благие послания», а оказались триумфом мизо- логии. Все четыре евангелия есть не что иное, как корпус плохих посланий, написанных священниками, теологами — адвокатами Ничто, кастой слабых, но жаждущих власти людей, которые обрели власть над сильными и смелыми личностями, обвинив их во всех грехах. Эту же стратегию продолжают современные журналисты и философы-идеалисты, которые пропагандируют ресентимент и наслаждаются чувством страха, который они сами и культивируют. Ницше поставил задачу опровержения этой ми- зологической пропаганды и утверждения себя первооткрывателем нового пути культуры. Он писал: «Я изобретатель дифирамба. Пусть послушают, как говорит Заратустра с самим собою перед восходом солнца: таким изумрудным счастьем, такой божественной нежностью не обладал еще ни один язык до меня»132.

Евангелие Ницше порывает с тысячелетней традицией; в противоположность «хорошему посланию», он написал плохое. Свою задачу Ницше видел в том, чтобы устранить отравленное послание и заменить его новым, оказываю- щим целительное воздействие на читателей. Если старое послание вело к отречению от жизни, то послание Ницше — утверждение жизни. Оно противостоит энтропии культуры. В современном понимании этого слова «информативным» является такое сообщение, которое уменьшает неопределенность, хаос и обеспечивает порядок. Но поскольку далеко не все люди способны творить и управлять собою, то евангелие Ницше для меньшинства, для избранных, более того, оно — «для никого».

Это послание не имеет адресата, ибо сейчас еще нет никого, кто бы мог его воспринять. Меланхолия Ницше во многом была вызвана тем, что за годы после выхода «Заратустры» у него так и не появилось ни одного ученика. Не противоречит ли это мнению, что Ницше осуществил «виталистский» поворот в мышлении эпохи тем, что ассимилировал вся языки, утверждающие жизнь, и создал принципиально новое славящее ее послание? «Действенно-историческое» значение «Заратустры» оказалось не таким, как ожидал Ницше. Заратустра был объявлен пророком воли к власти. Не опровергает ли это тезис об отсутствии адресата послания Ницше? Причину этого расхождения следует искать во внутренней экономии нового послания, которое требовало за право его распространения поистине невозможную плату. Тот, кто его распространяет, считается проповедником «плохого послания». Проблема в том, что если я, как философ, заблуждаюсь, например сейчас, когда пишу эти строки, то это можно признать. Совсем другое дело, когда говорят: Вы — плохой человек, Вы пропагандируете зло. Это нельзя признать, как в случае критики ошибок.

Ницше стал изгоем. От своих учеников он требовал слишком радикальной абстиненции от иллюзий и стереотипов, настолько радикальной, что обрекал их на одиночество. О. М. Ф. Розеншток-Хюсси назвал Ницше, Фрейда, Маркса и Гобино четырьмя «дизангелистами» XIX столетия. «Пятое евангелие» Ницше продолжает стратегию разрушения иллюзий, начатую им в «Веселой науке». Эта стратегия кажется безнадежной и тупиковой. Она строится на «разволшебствовании», стремление к которому само имеет суицидальный подтекст. Ницше хотел вернуть миф.

Он, конечно, понимал связь своей психологии и метафизики и видел в своем философствовании чудовищный познавательный эксперимент: собственные страдания он поставил на службу познанию. Чем больше Ницше платил страданиями за открытые истины, тем сильнее удалялся от людей, разрушая ложь, которой они жили. Со все большего расстояния он созерцал идолов Рода, Рынка и Пещеры. Как «гипербореец» Ницше обрел слишком высоко расположенное и холодное убежище. Оно напоминало ад. Это и объясняет тот факт, что у него не было учеников. То, что Ницше предлагал людям, отпугивало их. Его теория истины как «болезни к смерти» — атака на «алетейю», концепция которой имеет иммунное значение. Такое охранительное значение имеют мифы и предрассудки. Если их отбросить, человек окажется в пустом и безжизненном пространстве беспомощным и беззащитным. Этот «экономический», может быть «экологический», недостаток послания мы должны осознать и попытаться компенсировать его творческим мобилизующим людей на жизнь и борьбу содержанием. Ницше понимал это. Возможно, образ «сверхчеловека» был вызван потребностью исправления недостатков послания Диониса.

<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме Пятое Евангелие.:

  1. ЗАМЕЧАНИЕ ПЯТОЕ
  2. Положение пятое
  3. РАССУЖДЕНИЕ ПЯТОЕ, В КОТОРОМ ПОКАЗЫВАЕТСЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ ОБЫКНОВЕННОГО МЕТОДА ФИЗИКОТЕОЛОГИИ
  4. ПЯТОЕ ПИСЬМО КЛАРКА
  5. Пятое письмо Кларка 1
  6. Письмо пятое ПО ПОВОДУ АНГЛИКАНСКОЙ РЕЛИГИИ
  7. Письмо двадцать пятое ЗАМЕЧАНИЯ НА «МЫСЛИ» Г-НА ПАСКАЛЯ
  8. Письмо пятое (пер. с англ., публикуется с сокращениями)
  9. ЧЕТЫРЕ ЕВАНГЕЛИЯ
  10. Пятое письмо Лейбница, или ответ на четвертое возражение Кларка 1 К § 1 и 2 1.