<<
>>

Ницше экзистенциалист?

Ясперс ставит задачу охватить истину Ницше в целом его экзистенции. Это вечная задача, решаемая каждым поколением заново. Трудность в том, что присущая Ницше критическая диалектика делает эту задачу неопределенной.
Но если искать четкое определение позиций и взглядов, то она станет более узкой, чем была у Ницше. Следуя его разрушительной диалектике, вдумчивый читатель не разочаровывается из-за отсутствия четких определений, а, наоборот, испытывает расположение, когда смущение, вызываемое резкими и часто грубыми суждениями, проходит. Ницше часто изрекает зло. Однако тональность его дискурса (кроме, может быть, тех случаев, когда он впадает в критический разрушительный пафос, как в «Антихристе») такова, что читатель догадывается о душевной доброте автора. Ясперс прежде всего пытался преодолеть хайдегге- ровскую оценку философии Ницше как выражение кризиса эпохи: Ницше — это событие. Его исток, как все великое, не выводим из чего-либо другого. Тайна начала — это «вдруг», которое возникает спонтанно и случайно, но затем становится истоком длинной цепи событий. Факт его «вот-бытия» становится нашим историческим основанием, той исторической «необходимостью», которая определяет наше мыш- ление. Тут возникает проблема, на которую не обратил внимания Ясперс. Почему творчество Ницше стало нашим духовным наследием? В отличие от материального наследства, которое выбирает нас, а потом приковывает к себе, духовных отцов мы выбираем сами. Что заставляет нас всерьез читать Ницше, что препятствует расценивать его книги как бред сумасшедшего? Не является ли имя Ницше продуктом комментаторов, которые превратили его в брэнд и использовали для инвестиций собственного культурного капитала?

Жизнь философа, полагал Ясперс,— это нечто принципиально иное, чем повседневная борьба за существование. Жизнь как способ обнаружения истины — это жертва. Философа-аскета мало волнует забота о хлебе насущном — его взор устремлен к истокам бытия.

Однако приписывать Ницше откровенно метафизическую позицию неосмотрительно. Во-первых, он критиковал ориентацию на мир трансцендентных истин и буквально заклинал мыслителей оставаться верными Земле. Во-вторых, он видел в аскетизме не только страх или отвращение к жизни, но и такую форму воли к власти, которая на поверхности выглядит как отказ от господства, а на деле оказывается насилием над собой и другими людьми. Приговор аскетизму Ницше выносит языком тела, которое оказывается извращенным неестественными желаниями. Что такое жизнь — биологическая или духовная витальность, а может быть, их единство, нечто вроде elan vital А. Бергсона? Под жизнью как почвой философии Ясперс понимает самосознание или самопонимание. Главное, что его беспокоит,— это отличие самосознания от методологизма, культивируемого наукой. Самопонимание он определяет как самопроверку, основанную на понимании себя самого исходя из меры возможной экзистенции мыслящего. В таком определении соотношение философии с жизнью выглядит весьма неопределенно. Самопонимание — это не сама жизнь; а опыт постижения ее сути не сводится к рефлексии, ибо замкнуто на экзистенцию. «Самопонимание» не поддается прямому определению, а задается Ясперсом, «апофатически», через отрицание. Он указывал на негативное отношение Ницше как к психологическому самонаблюдению, интроспекции, так и к саморефлексии. Чтобы дистанцироваться от метафизики, Ницше иногда называл себя психологом и даже физиологом. Однако при этом уничижительно отзывался о научной психологии. При пояснении, что же, собственно, предлагал Ницше в качестве способа постижения истины самой жизнью, Ясперс исходит из собственного различения инстроспекции психолога и проясняющей экзистенции философа.

Экзистенциальное постижение самого себя является самонаблюдением, но в отличие от эмпирического самоописания, «кружения вокруг собственной фактичности», ориентировано на постижение сути человеческого бытия. Не очень ясно, в чем специфика того, что называли психоло- гизаторством Ницше.

Что он хотел сказать, когда сообщал и просил учитывать при чтении своих текстов обстоятельства их создания, и не только внутреннее душевное состояние или физическое самочувствие, но и физико-географические условия: климат, место, его высоту над уровнем моря. Можно ли считать, что идеи не являются продуктом исключительно мысли, а обусловлены сложным комплексом антропологических и геофизических факторов?

Сколько бы не спорили, до конца не ясно, как осуществляется философия. Тезис К. Маркса состоял в том, что прежняя философия только объясняла мир, в то время как задача новой философии — изменить его. Страх перед последствиями революций сковывает современных философов. Например, Л. Витгенштейн, настаивая на эффективности своего описания мира, тем не менее говорил, что философия ничего не меняет и все остается на своих местах. Изменяется только понимание действительности. Такая расстановка сил, конечно, не удовлетворительна с точки зрения амбиций философии, которая всегда стремилась управлять. Присущая ей воля к власти и была отмечена Ницше. Но он понимал ее иначе, чем Маркс. Переориентация на культурную политику вызвана разочарованием в военной политике Бисмарка. В какой-то мере его мысль о революционном значении переоценки всех ценностей напоминает идею Витгенштейна о новом переописании мира. Важным достоинством их концепции интерпрета- ции является то, что она не ограничивается чисто семантическим определением. Как переоценка ценностей Ницше, так и языковая игра Витгенштейна — это формы жизни. Хотят этого философы или нет, их необычное описание мира меняет жизнь, и не только их собственную. Впрочем, правота данного утверждения определяется в зависимости от того, включаются или отделяются символические акты, такие как понимание, от жизненных практик. Понимание языка как формы жизни делает переописание мира столь же революционным, сколь революционно восстание. Но почему же Витгенштейн утверждал, что философия ничего не меняет в мире? Столь же неопределенными по критериям нашей «решительной» логики остаются и высказывания Ницше.

Пещерное мышление тех, кто попытался на деле реализовать принципы «большой политики», несовместимо с перспективизмом.

В Ницшевом письме соединяются две исключающие друг друга риторики. Одна — «силовая», в чем-то похожая на риторику Марксова «Манифеста»,— ориентирована на использование «молота». Другая — несколько меланхолическая фразеология в духе вечного возвращения того же самого — напротив, нейтрализует решительность, необходимую для поступка. Оказывается необычайно трудным однозначно определить позицию Ницше, которая разворачивается не столько в дискурсивной, сколько в эстетической форме. Например, вместо прямого обличения религии, философии или науки Ницше обращается к выявлению «физиологических» качеств, необходимых для того, чтобы быть теоретиком. Так возникает то, что называют «философским театром» в прозе Ницше,— оказывается, что он часто либо заблуждался, либо сознательно вводил в заблуждение относительно самых важных и, возможно, подлинных мотивов собственного творчества. Сообщая о себе как авторе, Ницше подчеркивал значимость своей родословной (польские аристократические корни, скорее всего, вымышлены) и истории болезни. Однако о некоторых травмах, и не только детских, он умалчивал. Например, Заратустра написан Ницше после его разрыва с Лу Са- ломе. Возможно, в этом случае необходима психоаналити- ческая техника, раскрывающая механизм вытеснения и переноса.

Учет всего того комплекса жизненных практик, которые Ницше стремился вписать в процесс философствования, Ясперс называет «экзистенциальным освещением». Такое понимание является для своего времени весьма «продвинутым». Несмотря на девальвацию этого понятия, нельзя забывать, что именно увлеченность романтической экзистенциальной философией стала основой более пластичного понимания соотношения когнитивных и практических актов. Ясперс определяет ее как нечто находящееся между такими противоположностями, как психологическое эмпирическое самонаблюдение и отстраненная философская рефлексия.

Именно природа экзистенции, а не собственно ницшеанское понимание жизни как формы включенности в вечное становление, осуществляющееся в форме свободной игры сил, больше всего занимает внимание Ясперса.

Он приписывает Ницше протест против обычного психологизма и обращает внимание на то, что Ницшево обращение к климату и самочувствию обусловлено исключительно поиском истины. Ницше действительно считал, что не только чистое мышление, но также психические и телесные состояния могут служить постижению правды о человеческой жизни. Сведение человека к познающему субъекту привело к тому, что он забыл о своей конечности, отождествился с нейтральным наблюдателем вселенной и даже стал мыслить себя богом. Вопрос Ницше состоял в том, можно ли избежать той несладкой доли, которая дана человеку благодаря знанию объективной истины? Древние греки знали, что тот, кому довелось родиться, должен как можно скорее умереть. И христианство признавало, что как несчастные дети Адама мы мучаемся и умираем и никто не в силах освободить нас от этой ужасной участи. Но несмотря ни на что, греческие мудрецы верили в спасение на основе познания — как будто знание своей участи помогает ее избежать. В христианстве также сохраняется возможность спасения, но уже не путем познания истины бытия и рационального образа жизни, а благодаря личной вере в Бога как абсолютного защитника. Эта вера, по Ницше, хуже всего, так как она окончательно лишает человека не только воли к истине, но и вообще воли к борьбе.

Считая экзистенциальное, т. е. подлинное, самосознание формой саморазрушения, благодаря которому осуществляется отказ от своей фиксированности и ориентации на безграничные возможности, Ясперс, действительно, оказывается ближе к пониманию Ницше, чем Хайдеггер. Определение экзистенции как способа самопреодоления привязанности к этой действительности и открытости новым возможностям ближе к «становлению» Ницше, чем интерпретация его как завершения метафизики в форме воли к власти. С одной стороны, Ницше часто характеризует самого себя исключительно как инструмент, орудие познания, и поэтому центрация внимания на самом себе кажется ему помехой точного познания. С другой стороны, он каждый день поражался тому, что не знает самого себя, и в качестве причины называл рефлексию.

Экзистенциальная трактовка самонаблюдения выражается в том, что оно признается лишь как обретение ясности в «общих делах». Ясперс резюмировал: «Самопонимание в то же время есть покрывающее собой все особенные содержания и отсылающее ко всему собственному философствованию Ницше прояснение в целом, которое, однако, не достигает своей цели. Потому что либо он понимает себя как что-то всеобщее, т. е. как представитель человечества, и тогда не доводит свое самопонимание до систематической цельности некоего знания, ибо все всеобщее для него тоже становится сомнительным. Либо он понимает себя как исключение и необходимым образом не может сделать эту исключительность самопонятной»12.

<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме Ницше экзистенциалист?:

  1. Ницше экзистенциалист?
  2. Экзистенциалисты как литературно-философские гибриды
  3. Ницше Ф.. О пользе и вреде истории для жизни. Сумерки кумиров, или Как философствовать молотом. О философах. Об истине и лжи во вне- нравственном смысле: Пер с нем. / Ф. Ницше. — Минск: Харвест. — 384 с. — (Philosophy)., 2003
  4. 67. Почему художественная литература явилась более адекватной формой выражения философии экзистенциалистов, чем их философские трактаты?
  5. Б. В. Марков ЯСббббПЕРС О НИЦШЕ
  6. Фридриха Вильгельма НИЦШЕ (1844 - 1900).
  7. Ясперс и Ницше
  8. Глава 1 ПО НАПРАВЛЕНИЮ К НИЦШЕ
  9. Как читать Ницше.
  10. Ренессанс Ницше.
  11. Глава 2 СОЧИНЕНИЯ И ИДЕИ НИЦШЕ
  12. Глава 4 ФИЛОСОФИЯ НИЦШЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ