<<
>>

Медиумы коммуникации человека и Бога.

История представлений о человеке характеризуется дуализмом духа и тела. Современная установка состоит в понимании внутренней сферы души как места человека. Душа (анима), как показал Юнг,— древнейший архетип человека.
Но для древних таким внутренним являлось тело. Душа — это даже не человеческое начало. Человек одержим духами, в особо важных случаях они приходят на его зов. Впрочем, согласно древним представлениям, у человека есть и собственная душа, или дух, определяющий его мужество, силу и ловкость. Но он инкорпорирован в тело. Поэтому древний воин съедал сердце врага, чтобы нейтрализовать его силу и одновременно использовать ее в своих целях.

Не следует считать, что греческая культура отождествляла человеческое с душевным. Если у Платона центром человека является душа, в которой хранится память о мире идей, то у Аристотеля, который творчески переработал традицию «физиологов», тело играет весьма значительную роль. Оно мыслится наподобие кухонного котла, в котором варится и булькает пища, расщепляемая разными соками, или «гумусами». Тело, мыслимое в категории не «мимесиса», а «миксиса», может быть больным или здоровым, наделенным тем или иным темпераментом, и от этого зависят как знания, так и поступки людей.

Итак, внутреннее в человеке может представляться как телесная и как душевная сферы. Душа мыслится как некая внутренняя сфера, в которой соединяются божественное и человеческое. Однако христианство не является исключительно религией духовности. Человек — это дуальное существо, странное сожительство духа и плоти, которые ведут бесконечную распрю, напоминающую утренние и вечерние скандалы супругов. Культ сердца в христианстве — свидетельство преемственности от старого к новому. Строго говоря, после апостола Павла такие рецидивы телесности, как мистика сердца или иконофилия, а также смешение дискурсов теологии и эротики должны расцениваться как безусловно опасные.

Однако именно такое смешение и обеспечивало жизнеспособность христианства, которое согревало тела и души людей.

Спорным оказался вопрос о том, как и чем воспринимать Послание Бога — читать его очами разума или сопереживать сердцем. В сущности, споры о троичности порождены разными моделями коммуникации человека и Бога. Но только в протестантизме главным медиумом становится человеческий разум, самостоятельно комментирующий

Писание. Внутренняя сфера души оказалась брошенной религией и уничтоженной наукой. Эпоха анатомических театров окончательно уничтожила сцену души, которой не нашлось места в теле, функционирующем как автономная система мышц, сухожилий, нервов, вен, артерий, связывающих внутренние органы тела в механическое единство, уже не требующее для управления собою никакой души.

Сердце и в современной культуре выступает символом гуманности человека. Однако исторически они не равноценны. Древние греки считали центром человека не сердце, а ум. Японцы выделяли в человеке душу и живот. Эскимосы перечисляют три вида души: под диафрагмой располагается спящая душа, которая во время бодрствования отделяется от тела; между туловищем и головой располагается жизненная душа; в суставах — маленькие духи силы. И только христианство, как персоналистская религия, помещает в сердце душу, которая мыслится как средоточие подлежащих контролю аффектов. Таким образом, сердце-субъект становится средоточием отклонений. Социальное качество сердца трактуется как concordia. Сфера интимного выстраивается в процессе парного сожительства тела и души.

С точки зрения традиционной теологии Бога и человека отделяет непроходимая грань. Однако мистический опыт нивелирует это различие. Вассальные отношения здесь преодолеваются, и восстанавливается ко-субъектность Бога и человека, который достигает абсолютного Другого и так оказывается равным ему. Тот, кто воспринимает Бога как чистую субъективность, преодолевает овеществление и достигает чистой зоны духовности, в которой возможен интимный союз.

Религиозная вера не сводится к эпистемологическим характеристикам доверия или уверенности.

Ее назначение состоит в достижении партиципации, такого единства Я и Другого, которое является духовным и телесным. Например, сопричастность, достигаемая евхаристией, включает в себя веру в то, что хлеб и вино являются плотью и кровью Бога. Конечно, доказать это невозможно, между тем средневековые схоласты потратили немало усилий на теорию трансмутации. Важную роль в сопричастности верующего Богу играют голос, устная речь (молитвы, акафисты) и образ (иконы и фрески). В отличие от письменных эти знаки обладают внутренней энергией, которая воздействует на слушателя и зрителя не только понятийным значением, информацией, но и своим внешним завораживающим видом.

Проблема веры ставилась и обсуждалась в истории философии по-разному, но в основном ее тематизацию определял познавательный интерес, что проявлялось в непрекращающихся попытках доказать догматы при помощи рациональных аргументов. Воспитанные в рамках греко-римского наследия ученые не могли взять в толк, каким образом можно доверять библейским сказаниям. Христианские гуманисты, также не чуждые этой традиции образования, пытались раскрыть границы опыта познания и настаивали на необходимости дополнения его опытом веры, который трактовался в основном как откровение либо особо просветленного разума, либо тонко чувствующей души, либо любящего сердца. Таким образом, вера истолковывалась как некая особая и притом высшая форма познания, достигаемая иными, чем рассудочная, способностями человека. Откровение — не феноменологический и не гносеологический акт, а опыт пребывания в истине. Оно мыслится как непосредственное, без участия третьего, общение души с Богом. Этот теолого-эротический опыт пребывания в истине продолжает и развивает древнее чувство единства человека с другим человеком. Это единство, как оно описано в «Послании к римлянам», есть не что иное, как продолжение опыта переживания солидарности и коммунитарности.

В христианской Византии сформировалась иконическая техника репрезентации Бога, которая наиболее эффективно воплощена в современной экранной культуре.

Как для нас экран стал настоящей реальностью, за которой уже ничего нет, так и византийская икона снимает вопрос о доказательстве бытия Бога. Икона, как стяг, как прочие магические регалии царской власти, оказывает невербальное чудесное воздействие: она охраняет своих и поражает врагов.

То, что сегодня многие верят в чудесную силу плащаницы, на которой отпечатался лик Христа, является понятным из-за глубоких корней веры в магию. Нерукотоворный образ Христа — это знак неба, наделенный таинственной силой. Такое восприятие знаков соответствует сегодняшней медиальной технике, основывающейся на магическом воздействии экрана.

Папа Григорий I писал в VI в., что иконы вешаются на стены для тех, кто не умеет читать. Однако, наряду с защитниками, были и иконоборцы. Евреи налагали запрет на изображение Бога, ранние христиане стремились противостоять господству видения и образов, а Тертуллиан писал об «идолократии» и ставил в один ряд черта и художника. Христианский запрет на образы был вызван тем, что человек изображает божественное по аналогии с земным, смешивает образ и его референт. Поскольку Бога никто не видел, человек заменяет его собственным изображением. Позже Кальвин повторил аргументы ранних иконоборцев: мы не можем воспринять Бога глазами, носом или ушами. Он дан только душе, которая и есть то, чем мы похожи на Бога. Какие же образы, какие картины может рисовать душа, какое искусство может портретировать душу? Человек не может изобразить сущность души и Бога иначе, чем чувственно, но эти изображения совершенно несравнимы с божественным.

Западная церковь строится на иной модели коммуникации. В ней роль первичного автора выполняет Бог, который посылает свое Послание на Землю не через пророков или мессию, а с Сыном. Последний передает сообщение ученикам, которые далее вручают его своим преемникам. Верность Христу — это личная преданность учителю. Послание передается из рук в руки без каких-либо добавлений, которые всегда расцениваются как искажения. Западная церковь более рьяно отстаивала свою независимость и даже претендовала на приоритет перед императором.

Универсальная модель коммуникации строилась как сочетание харизматического и вербального централизма для решения задачи реформирования католического мира — спиритуально-политической империи. Папа считался единственным представителем Бога, который мог слать послания европейцам, а также обращать на путь истинной веры все народы, пребывавшие в языческих заблуждениях. Монополия на послания предполагала воспитание специального слоя, к представителям которого относилось требование целибата, чтобы они могли служить чистыми посредниками между папой и паствой. Таким образом, папская революция привела к неожиданным последствиям. Претензия папы породила слой чистых функционеров, которые были лишены права на создание семьи. Их сообщество, организованное как ордена, представляло собой новую экклезию, аналогом которой может служить только средневековое сообщество ученых. С телекоммуникативной точки зрения оно выполняло задачу построения единого информационного пространства Земли, способного доставлять послания далеким и незнакомым адресатам. Именно претензия на единое коммуникативное пространство определила значительные успехи римско-католической церкви по сравнению с восточно-византийской, пребывавшей в какой-то зимней спячке.

Открытие книгопечатания — одно из важнейших в истории развития коммуникативных систем. Новым медиумом общения стало письменное слово. Библия была переведена на национальные языки, напечатана в огромном количестве экземпляров и вручена верующим для изучения. Так была подготовлена важнейшая предпосылка Реформации. Книга была провозглашена высшим критерием всякой истины и единственным учителем. Теперь не умеющий читать не мог быть подлинным христианином. Так сложился союз церкви и гуманизма.

Эпоха книг не является самой долгой в истории человечества. Яхве и Адам, мать и эмбрион (а таковым ребенок является еще целый год после своего рождения) находятся в самой тесной коммуникации без того, чтобы произносить длинные убеждающие речи. В телепатии нет ничего необычного — каждый из нас легко угадывает настроение близкого человека.

Чистые звуки гонга, мелодический голос, родное лицо оказывают магнетопатическое воздействие на человека.

Вообще истина сообщается не только письмом, но также пением и даже едой. Согласно теории соответствия высказывание «Сейчас идет дождь» истинно, если дождь действительно идет. Наоборот, я продуктивно съедаю кусочек просфиры с ложечкой кагора, если верю, что это тело и кровь Бога. Точно так же музыка активно воспринимается тогда, когда она ложится на душу и приводит в возбуждение. Первое отличие сопричастности от теории соответствия состоит в том, что нет никаких точных и убедительных аргументов для доказательства таинства евхаристии или прослушанной музыки: трудно сказать, где звучит музыка — внутри или снаружи — и где находится Бог, уклоняющийся от вербальной и визуальной коммуникации. Эти случаи характеризуют опыт партиципации, который опирается на условие компетентности: воспринять нечто в себя и позволить ему воспринять себя. С одной стороны, когда мы едим пищу, мы садимся за стол и входим в сообщество вкушающих. С другой стороны, никому из нормальных людей не придет в голову съесть то, что лежит на алтаре,— оно предназначено Богу. Различие тех, кто дает и кто берет, является фундаментальным. Без него невозможно понять, как возможен человек, ощущающий трепет перед алтарем.

Совместная еда сближает людей надежнее, чем разговор. Беседы античных мудрецов и разговоры Христа со своими учениками протекали не в лекционных залах, но не потому, что еще не было создано специальных мест для лекций и проповедей. Школы и храмы уже существовали. Но как Сократ философствовал на улицах, так и Христос предпочитал амвону паперти или частные собрания людей. И это не случайно, ибо официальные места для образования и наставления выполняют весьма серьезные, кажущиеся мыслителю побочными, функции, которые, пожалуй, перекрывают значение слов и понятий, отсылающих к истине.

Почему доверительная беседа протекает за едой, более того, сопровождается питием, музыкой и даже танцами? Считается, что такого рода застольные беседы имеют исключительно развлекательный характер. Но, может быть, разговор оказывает влияние на последующее поведение участвующих в нем людей именно за счет того, что он подкреплен такого рода формами близкого взаимодействия? Истина — это то, что объединяет, то, что собирает людей вокруг себя. Такими центрами издавна были свет, тепло и еда. Люди собирались вокруг огня, ели, пили и пели. Так под куполом неба, под сводом пещеры или под крышей дома создавалась особая микросфера, образуемая не только светом и теплом, но также звуками и запахами.

Совместное принятие пищи — основа родственности и дружественности. Если обратиться к «Пиру» Платона и Евангелию от Иоанна, то можно заметить, что две самые значительные теории любви, оказавшие наиболее сильное влияние на развитие европейской культуры, разрабатываются не в аудитории, а в процессе совместной трапезы. Странность «Пира» — этого не вполне платоновского диалога — состоит прежде всего в явно запоздалом рассказе о нем: прошло уже лет двадцать, после того как Агафон собрал друзей для дружеской пирушки по случаю получения литературной премии. Кроме того, сам рассказчик не был на ней, а лишь воспроизводил воспоминания одного из ее участников59. Возможно, время отфильтровало все случайное, а многократные пересказы давней истории все больше превращали ее в миф. Действительно, кульминацией диалога является теория любви, вдохновлявшая европейских романтиков не только на теоретизирование, но и на экспериментирование с устоявшимися традиционными практиками. Но все-таки в воспоминаниях присутствуют детали, которые являлись слишком важными, раскрывающими атмосферу пира: о чем еще могут разговаривать ночью подвыпившие мужчины как не о любви? Это естественно для интеллектуалов. Но вообще-то смешно собраться попить вина и разговаривать о любви, вместо того чтобы страстно заняться ею на практике, как это делают «настоящие мужчины». Итак, ночь, вино, обильная еда и субъекты, явно не страдающие импотенцией. Что же могло их уберечь от эксцессов? Кажется, что разговоры о любви должны были постепенно привести участников пира к оргии. Но дискурс играет роль некоего сдерживающего цивилизующего фактора. В самом начале пира мужчины отправляют флейтистку на женскую половину дома, и это соответствует настороженно-критическому отношению Платона к сиренической музыке. Музыка, если это не походные песни, отвлекает от героического пути служения обществу, она уводит внутрь, туда, откуда не возвращаются. Напротив, разговор успокаивает; в ходе обмена речами говорящие, во-первых, сублимируют свои желания, а во-вторых, корректируют их манифестацию и находят приемлемые для всех формы реализации. Конечно, сторонник опыта предела, современный ценитель чрезмерного, экстатического (интеллигентный садо-мазохист) возмущен деградацией секса в текст. Но нельзя забывать, что разговоры, которые ведут участники пира, весьма необычны как по форме, так и по содержанию. Прежде всего они настолько ярки и образны, что возникает подозрение о конкуренции Платона с самим Аристофаном. Платон даже превзошел Аристофана, рассказав от его имени вызывающую смех ужасную историю о разделении андрогинов. Но была и остается странной теория любви, изложенная Платоном в «Пире». Вряд ли стоит считать, что теоретизирование Платона исполняет роль диспо- зитива власти по отношению к сексуальным практикам и подчиняет их нуждам полиса, конструируя форму любви, подобающую философам и государственным мужам, рожденным властвовать. Какова вообще роль разговоров о любви: что это — некая симуляция эротических чувств, «подготовка» к сексуальным действиям или, напротив, сублимация желания? Но есть выход из этой дилеммы, которую и находит Платон. Вообще говоря, все его диалоги — это своеобразные философские драмы, где рассуждение выполняет странную роль сценического действия и дает не столько теоретическое решение, сколько катарсическое удовлетворение. Проблема в том, что нигилист — критик теорий, оправдывающих традиционные практики супружества и гетеросексуальные связи вообще,— строго говоря, должен был бы не вступать в споры с их защитниками, а реализовать свои установки на практике. Но так он оказался бы в изоляции и не был бы понят. Кажется, что любой защитник чего-то нового обречен: в разговорах он будет побежден принудительной силой дискурса, опирающегося на очевидности, а если захочет воплотить новое на практике без разговоров, не заручившись поддержкой большинства, то будет арестован и осужден за «развращение юношества».

Платон находит выход в том, что нейтрализует всеобщность дискурса, осуществляя его как бы на сцене. В «Пире» перед нами предстают не просто разные теории любви, мы сами становимся участниками необычных форм жизни. Вместе с Аристофаном мы переживаем акт разрезания пополам, корчимся от мук и блуждаем в поисках своих половинок. Мы мучаемся от разнополой любви, с которой связаны ужасные драмы и семейные скандалы. Вместе с Алки- виадом мы переживаем любовь мальчика к наставнику. Наконец Сократ дает нам урок: с друзьями, учениками, как и с женщинами, не следует вступать в сексуальную связь. Так становится понятным замысел Платона — показать путь от любви к телам до любви к душам и истине. То, что поначалу шокирует — критика института супружества и прославление гомоэротических отношений,— в конце диалога преодолевается захватывающей теорией: учитель заботится о душе ученика и любит его духовной любовью.

Евангелие от Иоанна, четвертое евангелие, также содержит множество загадок для исследователей. Так и не ясно, кто же его автор. Несомненно, он отличается от других учеников особой ученостью не вполне христианского происхождения, ибо вводит учение о Логосе. Рассказ Иоанна не лишен сценической яркости и не сводится к изложению заповеди христианской любви к ближнему. Наибольшее впечатление оставляет тема любви и предательства, которая является главной и для «Пира» Платона. Причем ее теоретико-философское и религиозное решение определяется мужскими телесными практиками дружбы, скрепленной совместными трапезами. В рассказе Иоанна присутствует фигура «любимого ученика» и интенсифицирован образ предателя. С христианской точки зрения это не вполне последовательно. Заповедь «возлюбите врагов ваших» подразумевает, что мы не должны осуждать даже предательство. Тем не менее в самом начале «Тайной Вечери» Христос с упреком говорит о том, что один из учеников, с которым он делил свой хлеб, предал его. «Тайная Вечеря» проходила в сумерках, и собравшиеся для трапезы не сидели за столом, а возлежали на полу по кругу. Этот древний обычай объясняет то, почему Христос омывает ученикам не руки, а ноги. В Евангелии от Иоанна, как и в «Пире» Платона, содержится тема соперничества за статус любимого ученика, который имеет привилегию лежать слева от учителя, расположив голову на его груди. Так ученик мог слышать не только громкие речи, но и тихие реплики учителя, произносимые им как бы для самого себя.

Итак «Пир» Платона и четвертое Евангелие, Симпозион и Тайная Вечеря. Что объединяет эти два кажущихся совершенно разными события?

Прежде всего, оба послания ранят наши души проблемой несправедливой и ужасной смерти двух кристально чистых людей. Сократ стал богом философов, а Христос своей мученической смертью обратил на путь веры огромное число простых людей. Тема предательства, несомненно, также объединяет эти послания к человечеству. Почему Мелит донес на Сократа и почему Иуда предал Христа? Был ли Мелит сикофантом, извлекающим прибыль из доносов? Был ли Иуда подкуплен Дьяволом? Многие оправдывают смерть Сократа тем, что он ставил общее выше частного, а смерть Иисуса — необходимостью спасения людей. Но почему невинный должен был страдать за других? Существовала секта Иуды, считавшая его также добровольной жертвой, так как без предательства не было бы и подвига.

<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме Медиумы коммуникации человека и Бога.:

  1. V. ВОЗДЕЙСТВИЕ БОГА НА ЧЕЛОВЕКА
  2. Привязанность к земным благам удаляет человека от Бога
  3. За послушание и борьбу с леностью человек получает от Бога венцы
  4. 2.17. Язык как медиум символического познания
  5. Первая часть опытов о справедливости Бога, свободе человека и начале зла 1
  6. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ОПЫТОВ О СПРАВЕДЛИВОСТИ БОГА, СВОБОДЕ ЧЕЛОВЕКА И НАЧАЛЕ ЗЛА 1.
  7. СВЯЗИ «МАРСЕЛИЗМА» Познание индивидуального бытия неотделимо от акта любви, т. е. caritasблагодаря которому это бытие проявляется в том, что делает его существом неповторимым или — если угодно — образом бога. Габриель Марсель Первичный опыт человека является опытом другого человека... Акт любви — самое полное утверждение человека. Неопровержимое экзистенциальное cogito43. Я люблю — значит, существует бытие и есть смысл жить. Эмманюэль Мунье
  8. Утверждать себя в вере в Бога можно через рассматривание сотворенных от Бога вещей
  9. Человек как предмет философии. Теории происхождения человека. Биологическое, социальное и психологическое в человеке
  10. I. АРХИТЕКТУРА И КОММУНИКАЦИЯ
  11. Коммуникация.
  12. Нарушения в семейной коммуникации  
  13. Коммуникация
  14. 3. Стимул и коммуникация
  15. 7. Экспрессия и коммуникация
  16. 2.2.1. Проблемы коммуникации
  17. МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ В КУЛЬТУРНОЙ И НАУЧНОЙ РЕФЛЕКСИИ