<<
>>

Генеалогия знания и нравственности.

Генеалогия связана с раскопками истлевших останков прошлого, которые сохранились не за музейными витринами, а в душах и сердцах людей, в их физиологии. В работе «Об истине и лжи во внеморальном смысле» Ницше исследует знание как род заблуждений, сначала полезных для сохранения рода, а потом опасных, ибо они используются слабыми для укрощения сильных.
Никогда и нигде в мире, провоцировал читателя Ницше, слова и мысли не подтверждаются фактами и логикой. Спонтанным и случайным является само рождение интеллекта. У знания нет никакого назначения, выходящего за пределы человеческой жизни. Интеллект раздувает свое высокомерие, связанное со способностью познавать. Между тем он происходит из притворства и лживо- сти, как средство самосохранения слабых и глубоко несчастных особей, ибо сильные не нуждаются в обмане.

Тут можно спросить, что лучше — честность или обман. Конечно, все дружно скажут: не надо лгать. Но при этом каждый знает, что, скажем, Одиссей — этот хитроумный лжец, обманувший самого себя, избежавший участи остаться в истории в виде бюста убитого героя, вернувшийся живым в родную Итаку. Разве он не стал образцом для греков? Почему же мы, слабые, коварные и хитрые, мним себя крупными и честными животными? Лучше не задавать этот вопрос. Человек не похож на прозрачный стеклянный сосуд. Ницше писал: «Горе роковому любопытству, которое через щель ухитрилось бы поглядеть на то, что за пределами комнаты сознания, и узнало бы, что человек в равнодушии и безразличии своего незнания покоится на безжалостном и ненасытном, на жадности и убийстве,— как бы лежа на спине тигра отдается своим сновидениям»43.

Стремление к истине Ницше связывал с подписанием «общественного договора», согласно которому в качестве истинных признаются общеобязательные положения. Так, происхождение науки связывается не с открытием непотаенного, а с социальными и дисциплинарными практиками суда и признания.

Отсюда истина определяется Ницше как возможность лгать согласно принятым условностям44. Что действительно отличает человека от животного, так это способность изобретать понятия и создавать на их основе особый упорядоченный, иерархизированный мир идей, который, скорее всего, повторяет существующую социальную иерархию. Ницше пишет: «В этой игре в кости-понятия „истиной" называется употреблять каждую кость так, как ей определено, правильно считать ее очки, образовывать правильные рубрики и никогда не выходить за пределы кастового порядка и последовательности рангов»45.

Проблема самосознания встает по-настоящему, т. е. как философская проблема, лишь тогда, когда мы начинаем понимать, насколько можно обойтись без него. Физиология и естественная история животных показывают, что можно жить, действовать и даже говорить не испытывая никакой нужды в «сознании». «Жизнь,— писал Ницше,— была бы вполне возможна и без того, чтобы видеть себя как бы в зеркале»46. И спрашивал: к чему вообще сознание, если оно, по существу, излишне? Такая постановка вопроса характерна для Л. Витгенштейна, который любил дразнить вопросом о том, что происходит, когда мы говорим, что «думаем».

Ницше выводит происхождение сознания из общения и тем самым становится в ряд родоначальников социологии сознания. Однако тут есть один нюанс, на который не обращается должного внимания. Ницше отмечает, что саму потребность в общении не следует понимать как попытку разъяснить и выразить свои потребности для других. Он говорит о потребности в общении не отдельных индивидов, а «целых рас и поколений». Однако генеалогию общения, языка и сознания Ницше строит сначала применительно к отдельным индивидам. «Сознание есть, по существу, лишь коммутатор между человеком и человеком,— отмечает Ницше,— лишь в качестве такового должно было оно развиваться: отшельническим и хищным натурам оно было бы ни к чему»47. При этом не только язык, но и другие знаки — жесты, взгляды — стали выразителями осознания своей нужды, своих потребностей.

Изобретающий знаки человек одновременно является осознающим себя социальным животным.

«Моя мысль. — писал Ницше,— сводится к тому, что сознание, собственно, не принадлежит к индивидуальному существованию человека, скорее, оно принадлежит к тому, что есть в нем родового и стадного»48. Отсюда следует, что самосознание является сознанием не индивидуального, а родового в самом себе. У Ницше нет сомнения в том, что наши поступки неповторимо личностны, но при переводе в сферу сознания они уже не выглядят таковыми. Это и есть подлинный феноменализм и перспективизм, как его понимал Ницше: мир, который мы осознаем, есть только мир поверхностей и знаков. Это обобщенный, опошленный мир, ибо все осознаваемое самим актом осознания делается плоским, мелким, относительно глупым, общим, знаком, стадным сигналом. С каждым актом осознания, утверждал Ницше, связана большая и основательная порча, извращение, обмеление.

Генеалогия не ограничивается раскрытием социальной природы знания. Да, для поддержки социального порядка приходится его онтологизировать и объявлять критерием истины соответствие природному порядку. Человеку присуще творческое стремление к поиску новых путей. Он не желает жить в тюрьме понятий и находит пути свободы в мифе и искусстве. Идет ли речь о том, что творчество допустимо, пока не угрожает социальному порядку? Или она идет о том, что познание как форма обмана признается, если способствует процветанию человека? Скорее всего, Ницше ставит критерием удовольствие от познания. Счастье самого творца — вот критерий теории. Например, диссертации и другие сочинения Ницше предполагает оценивать по цвету лица авторов. Серые лица — явный признак того, что предлагаемая теория не способствует процветанию жизни. Серо и скучно то, что изобретено нуждой. Наоборот, прекрасно то, что выражает свободную игру сил. Ницше пишет: «В то время как человек, руководимый понятиями и абстрациями, благодаря им лишь отбивается от несчастья; в то время как он ищет хоть какой-нибудь свободы от боли,— человек интуиции, стоя в центре культуры, пожинает уже со своих интуиций, кроме защиты от зла, постоянно струящийся свет, радость, утешение»49.

Относительно генеалогии возникает вопрос: если все есть только заблуждение, то почему все-таки возникают такие интеллектуальные формы, которые выходят за рамки национальных мифов? Можно сослаться на всемирный характер техники и подчинить критерий истины техническому освоению и преобразованию мира, но все равно останется неясным, почему взаимопонимание возможно в сфере гуманитарного знания. Таким образом, приходится допустить в сфере обманок, где равно и мирно должны соседствовать как научные, так и религиозные мифы, некие критерии селекции.

Не следует понимать дело так, что генеалогия — это простая перестановка основания истины вроде социологии знания. Генеалогия стремится заменить само место, а не только сидельца. Открытие генеалогии состоит в новом определении как истины, так и ее критерия. «Интеллект,— писал Ницше,— этот мастер притворства, до тех пор свободен и уволен от своей рабской службы, пока он может обманывать, не причиняя вреда»50.

Таким образом, генеалогия — это не восстановление эволюции от неразвитых форм морали и знания к более развитым формам, а прежде всего открытие истока знания в заблуждении, морали в неморальном. Ницше необычный релятивист. Кроме поиска «анабазиса», т. е. иного основания, лежащего вне сферы обосновываемого, его интересует также момент качественного превращения заблуждения в знание, неморального в моральное. Ницше не удовлетворялся, как М. Фуко, дисциплинарным подходом, согласно которому властные институции санкционируют полезные заблуждения в качестве норм, имеющих всеобщее значение. На самом деле его привлекает по-человечески позитивное значение мифа, религии, философии, научного знания. Генеалогия терпеливо роется в самом разнообразном материале и не осуществляет предварительной научной селекции, тогда как историк химии занимается только такими открытиями, которые имеют отношение к его науке, а историк морали кропотливо собирает в истории насилий и войн акты великодушия и сострадания. В противоположность попыткам подсунуть в историческое основание некий «смысл» и даже «цель», внушительное здание генеалогии опирается на прочный фундамент маленьких незаметных истин. Фуко писал: «Генеалогия не ограничивается историей, а исходит из оригинальных событий и отрицания монотонной финальности. Она ищет события там, где их меньше всего ожидают и где нет никакой истории — в чувствах, любви, совести, институтах. Она раскрывает их происхождение не в круговых линиях развития, но путем восстановления различных сцен, в которых события играют различную роль»51.

В противоположность герменевтике генеалогия ищет не «смысл», а исток (Ursprung).

Слово «исток» употребляется в двух значениях. Во-первых, оно близко понятию «возникновение», «зарождение» (Entstehen, Herkunft, Abkunft, Ceburt). Например, в «К генеалогии морали» долг возникает, происходит из вины. В «Веселой науке» происхождение знания выводится из заблуждения. Вопрос об истоке поднимает значение сингулярности события рождения. Именно поэтому генеалогия оказывается ближе истории, интересующейся тем, как было «на самом деле», а не метафизике, навязывающей телеологию. Позади событий зарождения нет никакой вневременной «сущности». Даже разум возник случайно, т. е. вопреки природной необходимости. Точно так же истина — это не продукт научного метода, а компромисс, достигнутый учеными. Во-вторых, более точно слово «исток» определяется через противопоставление забвению, утрате. В «Человеческом» Ursprung противопоставляется Wundеrsprung, обману, который ищет и санкционирует метафизика в качестве смысла. В акцентировании разоблачительного характера генеалогии как раз и проявляется критико-идеологический пафос Фуко. Собственно, и хайдеггеровская деструкция учитывает лишь критическую функцию генеалогии и, отрицая прежние «кунштюки», вводит новый — под названием «смысл бытия». А. Шопенгауэр выводил религию как форму реализации метафизической потребности. Ницше, наоборот, считал метафизику формой интеллектуальной религии. Их объединяет ориентация на потусторонние миры. Ницше писал: «.то, что в незапамятные времена вообще вело к допущению „иного мира", было не стремлением и не потребностью, а заблуждением в толковании определенных естественных процессов, интеллектуальным затруднением»52. В другом месте Ницше объяснял происхождение религии необходимостью решения двух задач: а) цивилизацион- ной, состоящей в установлении определенного образа жизни и нравственного порядка; б) интерпретативной, проявляющейся как раскрытие высшего смысла повседневной жизни. Он писал: «Для основателя религии характерна психологическая непогрешимость в знании определенного среднего типа душ, которые и сами не опознали еще своей принадлежности друг другу»53.
В «К генеалогии морали» сама религия расценивается Ницше исключительно негативно, ее происхождение определяется как «фабрикация идеалов», проникнутых чувствами мести и ненависти54.

В «Веселой науке» в разделе «О происхождении ученых» Ницше критикует тезис о том, что наука возникает в про- цессе борьбы за существование. Он отмечает, что этот тезис вырос в удушливой атмосфере экономии, что первые мыслители были типичными «растратчиками» — их мудрость проистекает не из бедности, а из изобилия и является формой воли к власти. Там же Ницше оправдывает изобретение религии как культивирование упорядоченного образа жизни и интерпретирует ее как благо. Для оценки этих установок он пользуется понятием моральных предрассудков и исследует их происхождение. Предисловие «К генеалогии морали» Ницше начинает с вопроса о происхождении самого различия добра и зла. Значение этого различия обсуждается им с точки зрения того, способствует оно воле к жизни или ведет к вырождению. В «Человеческом, слишком человеческом» Ницше ведет речь о предыстории наказания, морали, речи, познания. Например, отмечает он, первоначально справедливость понималась как «воздаяние и обмен при условии приблизительного равенства сил»55. В ходе цивилизации и смягчения нравов это забылось, и справедливость стала толковаться как нечто неэгоистичное.

Современные формы морали и знания уже не связаны с теми неморальными и нерациональными страстями и событиями, которые были их истоком. Это похоже на вытеснение травматической сцены в психоанализе. Историзм не считается с этим отказом от истока, ибо ставит туда в уменьшенном виде современный принцип гуманизма. Итогом генеалогических исследований Ницше можно считать важное различие понятий гуманности и человечности, благодаря которому антропология избавляется от давления моральных предпосылок.

<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль».— 788 с.. 2005

Еще по теме Генеалогия знания и нравственности.:

  1. Русская генеалогия, сиречь родословие
  2. Генеалогия и история
  3. Генеалогия и деструкция
  4. ПЕРЕХОД ОТ ПОПУЛЯРНОЙ НРАВСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
  5. «К генеалогии морали»: власть и справедливость
  6. Искусство: Генеалогия возвышенного.
  7. ГЛАВА XXII ГЕНЕАЛОГИЯ СТРАСТЕЙ
  8. ФРАГМЕНТЫ Из «Генеалогий» (иначе «Историй» или чГероологит)
  9. Анатолий Алексеевич Клёсов. Занимательная ДНК-генеалогия. Новая наука даёт, 2013
  10. НРАВСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ
  11. О нравственном закаливании
  12. 70. Нравственное развитие подростка
  13. ПОНЯТИЕ НРАВСТВЕННОГО ДОЛГА
  14. основы МЕТАФИЗИКИ НРАВСТВЕННОСТИ
  15. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НРАВСТВЕННОСТЬ
  16. По вопросу о нравственности
  17. ТЕМА 7. НРАВСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ И САМОВОПИТАНИЕ ЛИЧНОСТИ.
  18. Основы нравственности
  19. НРАВСТВЕННОСТЬ (ШИЛА)
  20. Нравственность и ее суррогаты