<<
>>

II

«Неужели это всего лишь трусливый и эгоистичный отказ смириться с собственной смертью?.. Бунтующий требует не жизни, а смысла жизни. Он отвергает логичность смерти. Если ничто не продолжается, если нет никаких оправданий, то смерть лишена смысла.
И бороться со смертью — значит требовать смысла жизни, бороться за закон и единство»61. Все творчество Камю —поиск этого смысла, без которого жизнь превращается в некоординированный поток преходящих ощущений и желаний.

В «Постороннем» — первом крупном лите- ратурном произведении Камю — дано клиническое описание такого бессмысленного существования. Показан человек, внутренне опустошенный, покинутый и одинокий среди людей, человек в состоянии эмоциональной и нравственной атрофии.

Отсутствие внешних оснований для деятельности дезорганизует внутреннюю структуру личности, создает уже не нарушение, а полное крушение сферы мысли, воли и чувств — топит все в абсурде и показывает подлую смерть как неумолимый конец жизненного пути. Камю не ищет социальные или исторические причины возникновения такого душевного состояния, а занимается психологическим анализом его, чтобы в результате создать новый литературный образ, новый тип героя: Мерсо — Постороннего.

Уже это само по себе протест. «Если повесть,— замечает Камю,— выражает только ностальгию, отчаяние, разочарование, то все же она создает форму и дает спасительное решение. Назвать отчаяние своим именем — уже значит побороть его»Но этого недостаточно. Камю не только разоблачает ужасающую действительность существования, зараженного чувством абсурда. Он пытается найти положительное решение. Старается дать ответ на вопросы: «Зачем жить?» и «Как жить?»

Если мы одни под пустым небом, если умирают навсегда, то как мы можем в действительности существовать? Камю наблюдает за формами бунта про- тив пустоты и ничтожества, против жалкой людской доли.

Вот, например, сюрреалистический бунт, срывающий, казалось бы, все путы, ограничивающие личность,— абсолютный бунт, нигилизм, доведенный до совершенства. Разве он не превращается в безумие возмездия, в похвалу убийству и самоубийству — в потрясающий бунт: «Все вы — поэты, но я — за смерть»Этот сюрреализм осмелился сказать, что самым простым сюрреалистическим актом является выйти на улицу с пистолетом и стрелять в толпу. «Тот,— пишет Камю,— кто отвергает всякий детерминизм, кроме личности и ее желания, всякий приоритет, кроме приоритета незнания, должен восставать одновременно против общества и против разума... Главное — порвать узы, обеспечить торжество иррациональности. Ибо что иное означает эта апология убийства, как не то, что в мире, лишенном смысла и чести, законна лишь жажда существования в каком бы то ни было виде?»62 Люди, не нашедшие общественных ценностей, в своем бегстве от полного нигилизма выбрали любовь. Но любовь, которая становится родиной изгнанников из живого социального мира, сама тоже является моралью тревоги. Впрочем, и она всего лишь иллюзия. Разве может существовать и продолжаться в этом мире большая, цветущая радость дружных и благоволящих друг другу тел? Люди ускользают друг от друга. Жизнь — движение, которое гонится за своей формой, не об- ретая ее никогда. Человек, ищущий норму, смысл, гармонию своего существования, мечтает о живом существе, с которым бы он мог соединиться навсегда,— найти сферу, в пределах которой он был бы царем. «Мы жаждем, чтобы любовь длилась, но знаем, что она не длится»Даже страдание не вечно. Даже оно не может стать судьбой при отсутствии прочного счастья. «Но нет, наши худшие муки когда-нибудь кончатся. В один прекрасный день, после стольких дней отчаяния, неодолимая жажда жизни объявит нам, что все кончилось и что в страдании не больше смысла, чем в счастьи»63. Этот эрзац лучшего, гармоничного бытия, который потерявшие себя люди пытаются найти в хорошей земной любви, превращается в трагедию патетических связей: закончившись, они долго еще тянутся в ожидании жеста или ситуации, которая наконец прекратит дело, придаст его завершению подобающий тон, найдет для него окончательное слово.
Желание пребывать в единстве, в гармоничном бытии вызывает бессильное безумие любви. «Позорные страдания покинутого любовника состоят не столько в том, что его больше не любят, сколько в сознании, что любимый им человек может и должен любить снова»3. Самые нежные союзы кончаются жаждой гибели самого близкого до тех пор существа. «Если встать на крайнюю точку зрения,— пишет Камю,— то каждый человек в своей безумной жажде продол- жения и обладания желает тем, кого он любил, бесплодия или смерти»

Так, не найдя смысла существования в мире внутренних желаний, зная трагедию, порождаемую преходящей и несовершенной любовью, моралист обращается к внешним соображениям, к ценностям, которые сплотили бы следующие друг за другом мгновения, введя желанную гармонию в сферу мысли и в сферу деятельности. Где он найдет их? И найдет ли?

«Возможно ли,— спрашивает Камю,— создать ценность вопреки истории, исходя из одних только внеисторических размышлений? Это было бы равнозначно одобрению исторической несправедливости и нищеты людей». Можно ли, следовательно, создать мораль, не вводя в историческое бытие ценностей современной истории?

Камю ищет такую этическую перспективу в социальной революции, но, глядя на социалистическую революцию сквозь стекло, заслоняющее образ подлинных социально-экономических преобразований и действительного изменения жизни людей в массовом масштабе, он толкует ее превратно, как попытку добиться нового, справедливого строя, новой жизни, не считаясь ни с какими нравственными нормами.

Мы, правда, читаем у Камю, что на заре революции и при самых глубоких ее вспышках существуют неформальные нормы, которые могут служить ей проводником. Камю поддерживает также революционное презре- ниє к формальной и лживой морали буржуазного общества. Но, прослеживая судьбы революции, он, пренебрегая анализом сложной экономической, социальной и политической обстановки, судит о ней, пользуясь категориями абстрактной этики, и обвиняет в прагматизме и релятивизме.

Мечущийся между отвращением ко лжи, ханжеству, несправедливости буржуазного мира и непониманием революционной правоты нового, социалистического общества, он ищет спасения в эклектической системе, построенной из мотивов анархистской утопии Прудо- на, федерализма парижских коммунаров, синдикализма Сореля и современного соци- ал-реформизма.

Одновременно он ищет подтверждение своей позиции, своему пониманию характера и судеб человеческого бунта против действительности в истории мысли и истории социальной борьбы. Но его рассуждения не являются ни описаниями историка, ни анализом социолога. Из подлинной истории и ее художественных и философских мистификаций, из античных мифов и евангельской поэзии Камю черпает темы для своих пьес, изображающих этапы борьбы человека с социальным злом, борьбы, заканчивающейся поражением. Мы находим у него картины трагических противоречий между замыслами и результатами, между действиями, желаниями и обстоятельствами. Так создаются образы Сизифа, Прометея, Спартака, Христа, Сен- Жюста, Бакунина, Ницше — сжатые конспекты больших сценических драм, показывающих основную дилемму, которую писатель усматривает в истории общества и истории человеческой мысли: быть покорным природе, чтобы покорить историю, или покорить природу, чтобы стать покорным истории.

Нетрудно охарактеризовать Камю с помощью идеологических философских категорий, взяв за основу его своеобразный идеализм, субъективное толкование истории, игнорирование исторических закономерностей. Но когда возникает желание такого обобщения, такой однозначной оценки, нужно помнить, что речь идет о человеке, который в годы, когда за это расплачивались жизнью, сумел сделать выбор и встать в ряды тех, кто боролся за человеческое достоинство, против позора фашизма. Нужно помнить, что речь идет о человеке, который боролся за новую, светскую мораль, не требующую за хорошие поступки никакой награды, кроме спокойствия своей совести, о человеке, который стремился к истине и добру, не следуя никаким предвзятым принципам, полагаясь только на силу своего разума и тщательность рационального анализа.

<< | >>
Источник: Коссак Е.. Экзистенциализм в философии и литературе: Пер. с польск.— М.: Политиздат,.— 360 с.— (Критика буржуазной идеологии и ревизионизма).. 1980

Еще по теме II:

  1. ТЕМА 11 Империя на Востоке: Арабский халифат
  2. Рассказ о походе Хулагу-хана на Багдад, обращении гонцов между ним и халифом и исходе тех обстоятельств
  3. ТЕМА 10 Византия и Балканы в VШ-Xвв.
  4. СИМЕОН (Симеон Великий) (864? — 27 мая 927)
  5. ИКОНОБОРЧЕСТВО
  6. Иконоборство
  7. ТЕМА 9 Византия в VIII-X вв.
  8. СЕРЕДИНА IX в.
  9. КЛЮНИЙСКАЯ РЕФОРМА
  10. КЛЮНИЙСКИЙ ОРДЕН
  11. КАПЕТИНГИ (Capetiens)
  12. Общественная и политическая системы средневековья
  13. Франкское государство при Каролингах
  14. ТЕМА 8 Оформление феодальных структур (IX-X) Региональные особенности процесса становления феодальных структур Становление основ культуры феодального времени
  15. РЫЦАРСТВО
  16. Франкская монархия Каролингов Ускорение процесса феодализации. Бенефициальная реформа.
  17. Гуго Сен-Викторский (1096-1141)
  18. Северин Боэций (480-524)