<<
>>

Глава вторая ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ И ИИСУС

  В евангелиях Иисус представлен в очень неясной тесной связи с Иоанном Крестителем — темной, загадочной фигурой, вырисовывающейся в самом начале карьеры Иисуса и пользующейся практически той же формулой, что и Иисус: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф.
3:2).

Образ Крестителя остается непоправимо смутным. Все, что мы знаем о нем, содержится в евангелиях и в труде Иосифа Флавия, нашем единственном источнике всего этого периода. (В евангелиях — около пятнадцати упоминаний о Крестителе и одно — в труде Иосифа.)

Иосиф характеризует Крестителя как «хорошего человека», чье обращение к евреям состояло только из нескольких прекрасных советов относительно добродетели, справедливости и набожности. Он объясняет смерть Иоанна от руки тетрарха Ирода Антипы невразумительными страхами последнего перед тем, что этическая проповедь Крестителя могла привести к движению за свержение Ирода, во избежание чего он схватил Иоанна, заточил его в тюрьму и убил. Иосиф выдвигает особый пункт о невиновности Крестителя: по его мнению, все, чего тот хотел, так это — очистить крещением тела тех, чья добродетельная жизнь уже очистила их души, и таким образом сделать их приятными Богу. Именно красноречие Крестителя, заключает Иосиф, привлекало к нему людей и встревожило Ирода.

В Евангелии от Иоанна проповедь Крестителя передана лишь как простой призыв «покаяться», приведенный выше, а также заявление, что выполнению обетования (которое, подобно Царству Божьему, было частью еврейской веры) будет предшествовать великое очищение огнем. Он призывал своих слушателей просто измениться, что позволит им жить в соответствии с Божьей волей; это раскаяние подготовит и тело, и душу к приходу Мессии, который должен возвестить установление Царства Божьего.

Таким образом, вклад Иоанна в агитацию за Царство Божье вылился в угрозу наказания и в объявление благой вести о его неминуемости (первоначальный смысл слова «евангелие»).

Вероятно, смысл страстного призыва Иоанна следует расшифровать так: «Раскайтесь так, чтобы могло прийти Царство Божье», т. е. его крещение было эффективным средством создания такого Царства, а также способом обеспечить доступ в Царство для отдельного кающегося грешника.

В различные периоды становилось популярным представление, что Иоанн Креститель был связан с эссенами, монастырской сектой, члены которой совершали ежедневные ритуальные омовения, жили в уединении и имели главный монастырь, возможно, близ Мертвого моря. Касаясь этого вопроса, Иосиф Флавий ясно говорит о связи их с Иоанном, но существуют некоторые важные различия, заставляющие сомневаться в этом факте. Похоже, что крещение Иоанна было обрядом, через который люди проходили только один раз, в качестве посвящения новообращенного, «раскаявшегося», тогда как у эссе- нов это были простые ежедневные омовения. Если здесь и имело место сходство с сектантами из монастыря или монастырей Эйн Г еди в Кумране, с их общей жизнью и их ритуалом, то евангельский текст скрыл его от нас — эта вероятность, разумеется, вполне допустима.

В ином случае Иоанн был бы нетрадиционным явлением своего времени. В те времена пустыня была излюбленным местом встреч всех недовольных. Это не была просто дикая местность — у Марка, например, пустыней названа нижняя долина Иордана близ Мертвого моря. Она покрыта густой растительностью, включая настоящие деревья; а в том месте, где по христианской традиции проходило крещение Иисуса Иоанном, река Иордан напоминает бурную американскую или европейскую реку. Слово «пустыня» просто означало, что территория была в основном не заселена, за исключением монастыря, нескольких становищ пилигримов и т. д.

Что касается одежды и еды Иоанна, то он «носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед» (Мк. 1:6). Это было традиционно для пророков. Саранча и дикий мед — великолепная еда, которую все еще потребляют многие люди. Илия, иудейский пророк, был «волосатым мужчиной, носившим семейную мантию и кожаный пояс на бедрах».

Короче говоря, по внешнему виду Иоанна, как он представлен в евангелиях и работах Иосифа, пожалуй, можно заключить, что он соответствует пророческой традиции классического иудаизма. Иоанн проповедовал, потому что его вдохновил Бог.

Что касается самого крещения, то мы можем увидеть из евангелий, что оно обладает тремя качествами: это был обряд очищения, напоминающий обычные иудейские омовения; это был ритуал посвящения в реальное братство кающихся грешников, вероятно, ожидающих скорого установления Царства Божьего; это было также иудейским крещением новообращенных, вводившим неевреев в иудейскую общину, так же, как и крещение Иоанна восстанавливало качество сына Авраамова в тех, кто впал в грех.

Ничего не известно о том, как именно совершал ритуал крещения Иоанн и какова его личная роль в нем. Хотя Иосиф и евангелия сходятся на факте крещения, во всем другом они расходятся. Иосиф пишет об этом лишь как о символе морального события, тогда как авторы евангелий, несомненно осмысливавшие в свою эпоху христианское крещение, приписывали ему практическую действенность против греха. Однако дело в том, что такие подробности ускользают от нас

Евангелия единогласно связывают появление Иисуса в качестве пророка с крещением его Иоанном. Эта ассоциация — не просто хронологическая последовательность, нам внушают, что фактически Иисус приобрел статус Мессии вследствие крещения его Иоанном, хотя значение этого акта остается неясным.

Очевидно, что хотя карьера Иисуса в какой-то мере зависела от Иоанна, но в евангелиях, когда бы ни возникал вопрос об Иоанне, делаются попытки гармонизовать все объяснения в пользу приоритета Иисуса при сохранении в то же время почтительного отношения к статусу Иоанна как предшественника (предтечи) Иисуса. Именно противоречивость этого факта, как нам кажется, гарантирует его действительность, а также высвечивает его историческое, т. е неапологетическое, значение.

При создании древней христианской традиции проблема крещения Иисуса Иоанном представлялась, очевидно, чрезвычайно деликатной.

Ведь с момента, когда во всей христианской традиции началось подтверждение истинности Иоанна как «предтечи» Иисуса, для ранних хронистов огромным препятствием должно было стать крещение Иисуса. Это являлось проблемой особенно потому, что значительная группа сторонников Иоанна пережила его и, очевидно, существовало намерение пропагандистов христианства привлечь их в свои общины, сохраняя при этом положение о подчинении Иоанна Иисусу.

В конце концов, если Иисус был крещен Иоанном, то этот акт следовало расценивать как «крещение покаяния для прощения грехов» (Мк. 1:4), а это могло только означать, что либо Иисус был грешником, как все другие, либо он стал Мессией в результате крещения. Поскольку оба представления, разумеется, были не совместимы с христианской идеей, то попытка скрыть очевидный смысл крещения Иоанна породила много двусмысленностей, неясностей и противоречий в евангелиях. Говоря проще, крещение Иоанном Иисуса не могло быть придумано христианами, которые были заинтересованы не в возвеличивании оригинальности Крестителя, а в полном стирании его, и, несмотря на все попытки скрыть этот факт или смягчить его, он ясно выступает в евангелиях.

По сообщению Марка и Луки, Иисус еще до ареста Крестителя Иродом Антипой начал произносить свои собственные проповеди.

Марк сообщает об аресте Крестителя, происшедшем в период уединения и медитаций Иисуса, когда, вероятно, вызрело осознание им его миссии Таким образом Марк дает понять, что, когда «голос вопиющего в пустыне» был заглушен, Иисус с жаром взялся за выполнение собственной миссии провозглашения Царства Божьего и собственной роли провозвестника, попросту повторяя тему Иоанна. Так, согласно объяснению евангелий, Иоанн был тройной причиной карьеры Иисуса: во-первых, именно слава Иоанна привела Иисуса на берега Иордана; арест Иоанна продвинул вперед общественную карьеру Иису са как продолжателя роли Иоанна; Иисус осознал свое призвание после крещения Иоанном.

С точки зрения развития событий в объяснении их евангелиями версия Марка — самая простая: Иисус был крещен Иоанном в реке Иордан (Мк.

1:9). Это заявление настолько неприкрашенно, что оно не нуждается в украшательстве. Искажение его в остальных евангелиях, скорее всего, является результатом попыток объяснить этот очевидный и простой факт.

Более сложным является, к примеру, рассказ Матфея. Поскольку писания делают мессианство Иисуса не зависимым ни от чего, кроме его действительного рождения, Матфей вынужден представить крещение Иисуса как таинство Божьей Воли. По Матфею, Иоанн выражает удивление по поводу того, что его просят окрестить Иисуса, говоря, что Иисусу следовало бы крестить его. Иисус просто отвечает: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду», т. е. выполнить Божий план (Мф. 3:15). Подразумевается, что позднее они могут продолжить свою деятельность, как и прежде, а Иисус может подтвердить свое истинное превосходство.

Сообщение о Крестителе в четвертом евангелии непонятно и противоречиво. У Иисуса больше последователей, чем у Иоанна (Ин. 3:26, 4:1), и все же никто не получает его свидетельства (Ин. 3:32), он крестит (3:22, 4:1) и не крестит (4:2) и т. д. Эти любопытные несоответствия наводят на мысль, что их, разумеется, нельзя отнести на счет неуклюжести автора или редактора, но что они порождены реальной трудностью с материалом первоисточника; должны были существовать какие-то документы или воспоминания из среды приверженцев Иоанна Крестителя, т. е. из общины, которая все еще отличалась от христиан и которую последние, несомненно, старались привлечь к себе.

В любом случае предпринятая в синоптических евангелиях попытка сделать вид, что контакт Иисуса с Крестителем был кратким, абсолютно искусственна и противоречит здравому смыслу Очевидно, что простое заявление у Марка после сообщения о крещении Иисуса Иоанном о том, что Дух немедленно «ведет Его в пустыню» (Мк. 1:12), предполагает, что между двумя героями не было дальнейших личных отношений, что бы ни говорилось об этом в других евангелиях. Совершенно ясно, что Креститель и его последователи очень интересовались ранними христианами, которые заимствовали так много у них, включая само крещение (см.

гл. 5) и, вероятно, соблюдение поста, общую молитву и т. д.

Согласно первоначальной версии Иисус был попросту окрещен Иоанном, т. е. он был его последователем, учеником, сотрудником или кем-то вроде подчиненного, хотя, вероятно, это подчинение носило личный характер. Эти простые отношения постепенно сводились на нет и искажались более поздними доктринальными требованиями, которые сдвинули получение Иисусом мессианского статуса сначала к его рождению (Святой Дух), а затем — к его предшествующему существованию в качестве Слова и т. д. Тот факт, что в четвертом евангелии отсутствует какое бы то ни было конкретное упоминание о действительном крещении Иисуса и в то же время описаны другие обстоятельства, показывающие зависимость Иисуса от Иоанна, надо воспринимать как доктринальное исправление синоптических евангелий.

Если же взглянуть на легенду о Крестителе — Предтече, так сказать, с функциональной точки зрения, то она и в основном подразумевает, что традиция Крестителя была просто поглощена христианской общиной, и далее мы должны поверить, что, согласно древней традиции, Иисус вначале был подчиненным Иоанна и, несомненно, был окрещен им. Чтобы быть уверенным в своей правоте, можно допустить, что реальный акт крещения следует, вероятно, понимать просто как символ, пришедший из более поздней христианской практики, когда крещение было уже прочно утверждено, символ иерархических отношений между Иоанном и Иисусом.

Развитие доктрины в формирующейся в течение длительного времени после Иоанна Крестителя и Иисуса религии естественно привело к сведению на нет почти всей достоверной информации о Крестителе. Если Иосиф упоминает о нем только в связи с чем-то (правлением Ирода Антипы), то в евангелиях о нем говорится лишь в связи с крещением Иисуса. Из-за тенденциозности, по разным причинам, этих двух сообщений мы остаемся в неведении о самом Крестителе и о его движении.

В любом случае внезапно появляется Креститель с цитатой из речи пророка Исайи: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк. 1:3; из Ис. 40:3). Эту тему неоднократно поясняет также Иисус: «Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню. И был Он там в пустыне сорок дней» (Мк. 1:12, 13 и параллели). Короче говоря, всякий, кто, подобно Иоанну Крестителю, обратил внимание на призыв Иуды Г алилея- нина и пренебрег переписью, должен был подражать Маттафии и его сыновьям: оставить собственность, уйти в пустыню и, если нужно, рискнуть жизнью.

Широко известным было презрение «активистов» к смерти. Римляне фактически вычеркнули их из своего сознания. Их фанатизм и готовность пожертвовать всем ради своего дела как бы автоматически подготавливали их к мученичеству. Удивительным было количество людей, готовых действовать таким образом, т. е. поражала массовость движения. Эта готовность к смерти была обобщена в знаменитой формуле — «нести крест». На фоне сопротивления римлянам, будучи неоднократно повторенной в евангелиях, эта формула особенно горька, хотя, как мы увидим, вскоре после смерти Иисуса она приобрела совершенно другое значение.

«Активисты» отождествляли свое восстание против римлян с предмессианским испытанием, которое должно было очистить Израиль и выявить тех, которые переживут Конец света. Соответственно их временная задача состояла в вовлечении массы иудеев в священную войну против власти язычников. С точки зрения «активистов», послушные, миролюбивые иудейские аристократы и священники были самыми опасными врагами; изменив всему, такие квиетисты стояли на пути осуществления божественного плана.

Но проримски настроенные иудейские аристократы были не способны контролировать римскую машину вымогательства. И хотя на непрерывную агитацию ушла жизнь двух поколений, «активисты» сумели в поколении после Иисуса начать национальное восстание, которому предшествовало отстаивание своих целей в партизанской войне и многократные попытки римлян уничтожить бесчисленные центры мятежа по всей стране.

Итак, резюмируем: два поколения религиозных «активистов» создали мощный сплав двух простых идей: достижения национальной независимости и надежды на Царство Божье.

Среди евреев не было расхождения в толковании этой фразы. Религиозные «активисты» ничем не отличались от других набожных евреев в смысле их взгляда на мир. Их отличала только степень личной активности. Считалось само собой разумеющимся, что исход всего действия в любом случае полностью зависит от Божьей воли. Разумеется, это предполагало полное слияние политики с религией. В глазах монотеистов в те дни различие между этими двумя понятиями было бы нонсенсом. Религиозных «активистов» от- дичало лишь одно качество — полная самоотдача личности, основанная на рвении в служении Богу, чему сопутствовала уверенность в победе, а в случае смерти — в воздаянии в будущем мире — Царстве Божьем.

Поскольку эта основная концепция — Царство Божье — так глубока, глухое молчание евангелий о его подлинном смысле и особенно неудача в попытке соединить его с распятием Иисуса приобретают первостепенное значение,

В конце концов, странно, что эта могучая, «активистская» идея, приведшая не только к казни Иисуса, но в следующем поколении к войне против Рима и распаду иудейского государства, упомянута только в очень краткой и осовремененной форме, непонятных ссылках в первых трех евангелиях. Если вы ничего не знали о значимости движения за Царство Божье, вы бы, вполне вероятно, могли прочесть и перечесть евангелия, не уделив ему никакого внимания. В конечном итоге Царство Божье так и не наступило и ко II в. сама его идея в иудаизме погасла.

Это полностью изменило перспективу верующих в Иисуса, поскольку первоначальная вера в Царство Божье как во всемирный переворот была трансформирована в возвеличивание Иисуса. И этот драматический сдвиг может быть точно определен событием, происшедшим вскоре после распятия Христа, — видением Симона- Камня (Петра) на Г алилейском море.

Мы увидим, что это видение, породившее другие видения, включая видение Савла из Тарса, полностью изменило перспективу верующих и в Царство Божье, и в особую роль Иисуса. Все разнородные элементы, собранные позднее для создания Нового Завета, вдохновлялись видением воскресшего и прославленного Иисуса.

В случае с четырьмя евангелиями, три из которых вошли в обращение спустя много десятилетий, это привело к особенно головоломной ситуации. Воспоминания, которые, несомненно, начало собирать стареющее первое поколение, были неосознанно поданы в свете космического возвеличивания Иисуса. Вопрос о сознательной фальсификации не стоял — попросту тексты выбирались и редактировались исходя из их уместности. Если бы возникло желание сфальсифицировать факты, мы бы знали теперь еще меньше, чем знаем.

В то же время основной факт вознесения Иисуса дается нам как главный критерий для оценки исторической вероятности различных элементов в евангелиях. Давайте возьмем в качестве отправной точки распятие Иисуса и пройдем еще раз через евангелия, чтобы убедиться, что мы способны понять его смерть. Мы рассмотрим два уже установленных факта: вышеупомянутое изменение перспективы ранних хронистов, вращающееся вокруг воскресения и прославления Божественного Спасителя; компиляция и редактирование евангелий в тот период, когда развившаяся христианская секта откололась от материнского дере ва иудаизма, с которым отождествляли себя первые поколения ее членов. Христианская община, достигшая осознания собственной отдельной идентичности, одновременно столкнулась с возрастаю щей злобной враждебностью со стороны иудеев, особенно ученых раввинов, которые были ее главными противниками в течение все го периода формирования раннего христианства. То, что можно на звать истинно иудейскими элементами в ранней вере, было искоре нено или подавлено греческими элементами частично вследствие уничтожения иудейского государства римлянами в 70 г. н. э., что, в свою очередь, усилило отвержение иудеями новой секты.

Соответственно евангелия были написаны в свете этой перспективы, что являлось основным фокусом всей христианской мысли. Формулу, которую можно считать описанием этого процесса литературного преобразования, обобщил сам Савл, чьей единственной заботой был «распятый и прославленный Христос» (1 Кор. 1:18, 23—24). Эта лапидарная формула объясняет не только мировоззрение первых поколений христиан, но и быстроту, с которой аутентичные воспоминания о земной карьере Иисуса были подчинены и приспособлены к Савлову трансцендентальному видению Царства Божьего.

Принимая во внимание эту перспективу, давайте рассмотрим евангелия с двоякой точки зрения; последовательное возвеличивание Иисуса, завершенное примерно к этому времени, и раскол между иудаизмом и новой христианской религией. При исследовании сложных, не согласующихся друг с другом элементов, внесенных этой перспективой в евангелия, мы получим наш кардинальный критерий: все, что противоречит этой перспективе, возможно, является историчным. То есть любой фрагмент, противоречащий доминирующей евангельской тенденции возвеличивания Иисуса и проповеди его универсальности в качестве спасителя всего человечества и акцентирующий различие между ним и иудаизмом, будет таким образом считаться возможным, конечно, при равном соотношении других деталей.

В их настоящем виде тексты всех четырех евангелий представляют собой загадку, не разгаданную в течение веков, поскольку по традиции евангелия объяснялись методом, удовлетворяющим верующих, и лишь в Новое время она стала поддаваться реалистическому анализу. Тексты евангелий читались без затруднений, поскольку не было известно, что отсутствуют некоторые их элементы, которые утеряны, а традиционное объяснение было вполне убедительным.

Поскольку, как нам известно, в ту эпоху агитация за Царство Божье вращалась вокруг вооруженного сопротивления Риму, а Иисус был казнен римлянами как претендент на власть, ясно, что исключение причинных факторов из евангельских текстов объясняет их несостоятельность в качестве исторического обоснования и изумление (при наивном чтении евангелий), возникающее из-за непонимания причины казни Иисуса римлянами.

С этой точки зрения в евангельских текстах с их домашней атмосферой обнаруживается недостаток связности, который скрашивается лишь благочестием. Но первостепенным должно быть сознательное или неосознанное желание переосмыслить значение казни Иисуса. Сама природа евангелий, их очарование на самом деле возникает как раз из этого сочетания обыденных деталей и конечной загадочности, которую нужно было компенсировать традицией. Давайте же бросим взгляд на евангелия.

Какое удивительное впечатление производят евангелия, если воспринимать их наивно! Какая очаровательная беспорядочная смесь загадок, противоречий, недоговорок и намеков! Рассказ идет о человеке, Иисусе, но фактически о нем не сообщается ничего личностного. Кажется, что Иисус движется в вакууме, так как о поведении всех других сообщается весьма скудно. Мы никогда не видим, какова его повседневная жизнь или какими были взаимоотношения его с товарищами. Несмотря на обстоятельное отображение атмосферы, есть много туманного и неопределенного в событиях, затемняющего их связь, а разумность деятельности Иисуса остается неуловимой. Суть этой истории фактически составляют анекдоты, которые как бы повисли в воздухе, такие, как высказывания и притчи Иисуса. В любом случае смысл их символичен, но даже когда их можно понять, они так далеки от реальной жизни, что не могут высветить ни его характер, ни ситуацию, в которой они были бы уместны. Мотивы этих высказываний и притчей показаны редко, если не обращать внимания на их детскую и явно фальшивую простоту. Иисус — всегда в какой-то монументальной позе, он исцеляет, проповедует, страдает. Но нет даже и намека на его внутренние мысли и чувства или даже на его истинные цели.

Но, возможно, в самом деле, что, хотя евангелия сосредоточены на пересказе какого-то сюжета, этот сюжет не предназначен для отображения понятия личности, а, скорее, нацелен на постепенное раскрытие темы. И как же много несоответствий в представлении этой темы! Иисус всюду изображен как квинтэссенция доброты, и все же он приходит к жестокому и насильственному концу; его называют вечным и божественным, но приводится подробная генеалогия, показывающая его связь с иудейским царским домом. Он даже имеет семью, включая мать, четырех братьев и, по меньшей мере, двух сестер, которые так далеки от мысли о его божественности, что полагают, что он сошел с ума; он — набожный иудей, но кажется, что он то дружен с иудеями, то враждебен им; у него есть ученики, которых считают способными учить, но самих учеников учат при помощи притчей, которых они не только не понимают, но считают отталкивающими. В разных местах Иисус, как кажется, то обращается исключительно к иудеям, то — ко всему миру; он кажется смиренным, но все же претендует на большее величие, чем Соломон, и по этой причине считает себя правой рукой Бога; он запрещает брань и тем не менее постоянно разносит своих противников в пух и прах и т. д.

Фундаментальной проблемой жизни Иисуса является его гибель; но до обсуждения причин его казни по обвинению в подстрекательстве к мятежу давайте рассмотрим существенный вопрос: кому он объявил об установлении Царства Божьего? Кто должен был извлечь пользу из этого?

Если говорить другими словами, вопрос можно сформулировать так: намеревался ли он объявить установление Царства Божьего для всего человечества? Было ли оно всемирным? Разумеется, для религии это очень важный вопрос: давайте попытаемся прояснить его, хотя бы только в исторических рамках.

Мы видели, что сама настойчивость, проявленная Иисусом при объявлении наступления Царства, и тот очевидный факт, что, согласно самим евангелиям, это было его главной проповедью, справедливо ставят его в рамки иудейской традиции. В иудейской «Шёмоне Эсре», упомянутой ранее, каждый день возносится молитва не только за само Царство Божье, но и содержится почти все, о чем заявляет Иисус бескомпромиссно и даже экстравагантно.

Это вселяет большое беспокойство, поскольку, как указано выше, евангелия придали форму перспективе религии, возникшей после Иисуса, так сказать, над его мертвым телом и, более того, вызвавшей последующий взрыв враждебности к иудеям, прямо противоречащей собственным заявлениям Иисуса и ситуации в Палестине в период его жизни.

Весьма странно, что евангелия, особенно от Матфея, склонны действительно преувеличивать как иудейское происхождение Иисуса, так и его библейство, т. е. его привычку ссылаться на авторитет иудейского Священного Писания (Ветхого Завета). Это попросту означало, что самая ранняя община, возникшая, несомненно, в иудейской среде и до коагуляции деиудаизированного христианства, была хорошо знакома с исторической иудейской религией, поскольку надо было доводить до конца пришествие Мессии, возвещающего Царство Божье.

В любом случае, видимо, не следует сомневаться в том, что говорит сам Иисус. Он не только провозглашает уникальную законность Торы, цитируя главную молитву иудаизма:

«Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею... Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет» (Мк. 12:28—31).

Он не только демонстрирует свою веру в абсолютную и вечную непреложность иудейской Торы:

«Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона про падет» (Лк. 16:17). «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном. Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф. 5:17—20). Кажется, что он видел смысл своей миссии только для иудеев. «Идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 10:5—6), — напутствует он апостолов. Реально доходит он до утверждения о том, что его миссия не была предназначена ни для кого, кроме иудеев: «...а женщина та была язычница, родом си- рофиникиянка; и просила Его, чтобы изгнал бесов из ее дочери. Но Иисус сказал ей: дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мк. 7:26—27). Это аналогично другой цитате: «А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне. Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она сказала: так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (Мф. 15:25—27).

Главное, и это ясно, что дело не в сострадании Иисуса, а в структуре его мысли, поскольку он проявляет личное сострадание к неиудею в качестве исключения, так как, по его же утверждению, его миссия предназначена исключительно для тех, кто принимает Тору (закон), ставя ее в центр жизни, и кто на самом деле — единственные

люди, для которых сама идея Царства Божьего имеет хоть какой-то смысл. Это — единственные люди, чье раскаяние будет значимым, так как они выражают его в рамках структуры мысли, веры и надежды, соединяющих раскаяние с вознаграждением за него.

Для язычников времен Иисуса концепция Царства с его материализацией иудейским Богом и возвещанием иудейским Мессией была бы бессмысленной. Это положение очень живо выражено в древнем отрывке из Евангелия от Матфея, где автор, сообщая об утешении Иисусом двенадцати апостолов тем, что они будут сидеть на двенадцати тронах, вынося приговоры двенадцати коленам Израиля, несомненно, предполагает факт установления Царства Божьего лишь для иудеев (Мф. 19:28). Тот же вывод безошибочно следует и из высказывания воскресшего Иисуса, приведенного в тексте Деяний апостолов: «Посему они, сойдясь, спрашивали Его, говоря: не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?» (Деян. 1:6). Это фактическое допущение, что Царство Божье предназначено только для Израиля, тоже должно быть очень древним.

Выражаясь точнее, иудейский Бог был не просто одним богом среди других, а всемогущим Богом Вселенной, поэтому не существовало никаких помех на пути к обращению. Однажды иудейский Бог вырвался за пределы чисто локального окружения, где он фигурировал в качестве Бога отдельного народа (такого, как Ваал для ханаанцев или Дагон для филистимлян, кого древние иудеи считали исключительно сильными, хотя и низшими богами), и стал не просто высшим среди других богов, но единственным Богом. Любой человек на свете мог стать иудеем, если он принимал это простое убеждение и ритуалы, сформировавшиеся в ходе истории культа единого Бога. Но в любом данном историческом окружении это будет означать нахождение пути к этому единственному Богу через, так сказать, вестибюль иудаизма, и руководством на этом пути принятия универсального иудаизма, в конечном счете и иудаизма Иисуса, была одна лишь Тора.

Даже чудеса Иисуса, которые, казалось бы, должны были способствовать росту доверия к нему лично в качестве, по крайней мере, признака его статуса, просто приписывались обычно одобрению и поддержке божественной силы.

«И приступило к Нему множество народа, имея с собою хромых, слепых, немых, увечных и иных многих, и повергли их к ногам Иисусовым; и Он исцелил их; так, что народ дивился, видя немых говорящими, увечных здоровыми, хромых ходящими и слепых видящими; и прославлял Бога Израилева» (Мф. 15:30—31).

Это вовсе не Иисус «прославлен» способностью исцелять, а именно Бог Израилев. То же можно сказать и относительно специфических утверждений, приписываемых Иисусу; ведь безошибочно зафиксированы следы первоначальной идентичности его последователей и других евреев. Мы увидим позднее (гл. 6), что ближайшие последователи Иисуса во главе с его братом гордились своей принадлежностью к набожным иудеям. «И каждый день единодушно пребывали в храме... находясь в любви у всего народа» (Деян. 2:46—47, 5:13 и т. д.). Само это заявление, записанное в момент, когда оно соответствовало интересам новой религии, отрицало ее иудейское происхождение, поскольку объектом миссионеров стали массы греко-римского мира, и оно могло стать достаточным для указания на в основном иудейского содержания собственной проповеди Иисуса. И тем не менее на всем протяжении евангельского текста Иисус, казалось бы, занят постоянными спорами с иудеями. Если же Иисус действительно был набожным иудеем, что могло бы быть причиной ссоры?

Весь этот вопрос был очень затемнен исключительной ролью, приписываемой в евангелиях фарисеям. Кажется, что они — главные противники Иисуса. И действительно, в Новом Завете само это слово превращено в синоним педантичного лицемерия.

Это — грубое искажение обстоятельств эпохи, в которую жил Иисус.

Фарисеи и саддукеи представляли две доминирующие тенденции в иудейской жизни вплоть до разрушения Храма в 70 г. (которое пережили только фарисеи). Они отличались друг от друга своим отношением к Торе. Начиная с Ездры (444 г, до н. э.) Тора была непререкаемым религиозным источником религиозной власти для всего еврейского народа. Однако, поскольку она была зафиксирована в письменном виде, очевидно, с ее помощью невозможно было решить каждую специфическую проблему, которая могла возникнуть по ходу времени.

Саддукеи, будучи аристократической и священнической группой, считали, что Тора должна по мере необходимости дополняться решениями священников. Ибо сфера действия Торы имеет тенденцию со временем постепенно сокращаться.

С другой стороны, фарисеи считали, что Тора связывает верующих не только коллективной клятвой представителей народа эпохи Ездры, но также тем, что она — прямое выражение воли Бога. Они увеличивали сферу действия Торы, развивая концепцию устного Закона, который был столь же древним, как и слова написанной Торы, и в равной степени обязывающим.

Саддукеи были консервативными защитниками древнего текста, считая фарисеев новаторами, действовавшими как нарушители общественного порядка. Являясь просто аристократами, священниками высокого ранга, деловыми людьми и так далее и имея соответствующие интересы, саддукеи придерживались старомодного, буквалистского взгляда на религию, позволявшего им заниматься государственными делами и бизнесом, не заботясь о доктрине. Для фарисеев насущным был устный Закон — живое, вечно меняющееся сердце религии, а саддукеи вообще отрицали его существование.

Саддукеи были тесно связаны с правительством и особенно с Храмом, которым они управляли до его разрушения в 70 г. После разрушения Храма саддукеи как группа фактически полностью исчезли, хотя их воззрения пережили их на некоторое время и позднее, раз или два, отдавались эхом в жизни иудеев,

Не будучи очень многочисленными, фарисеи принимались за представителей масс даже теми, кто не полностью подчинялся их дисциплине. Они превратили и синагогу, и систему обучения в могущественный канал внедрения религии в жизнь людей. Они не были политической партией как таковой, хотя, естественно, события заставляли их предпринимать соответствующие действия для осуществления своих целей. Именно они помогли иудаизму пережить падение Иерусалима в 70 г. и даже общий раскол иудейского народа в 135 г. Они — отцы того иудаизма, который исповедует еврейская диаспора вплоть до наших дней. Во времена Иисуса фарисеи, не занимаясь политикой, в основном находились в оппозиции, находя множество сочувствующих среди тех, кто был раздражен правлением саддукеев.

Короче говоря, историческая роль фарисеев в жизни еврейского народа полностью отличалась от той, которая навязывается впечатлениями от евангелий. Мы не только не понимаем общую причину того, почему Иисус был враждебно настроен к фарисеям или они — к нему, но мы не понимаем сами тексты, которые раскрывают это положение, невзирая на совершенно иное соотношение. Неизбежно складывается впечатление, что различные евангельские рассказы о спорах и полемике в какой-то степени неправдоподобны, или, скорее, они правдоподобны лишь в условиях той ситуации, которая, как мы знаем, развилась в среде самих авторов евангелий после смерти Иисуса. Проблемы, с которыми столкнулась раннехристианская Церковь в спорах с иудейскими раввинами, были перенесены в обстоятельства жизни Иисуса, трансформированные в духе развивавшейся традиции. Они не имеют отношения к Иисусу.

Верно, что в некоторых случаях Иисус настаивал на более строгом толковании Торы (как в случае с браком, который в противоположность Моисею он считал нерасторжимым, Мк. 10:2—9), тогда как в других случаях он был более снисходительным (в отношении правил соблюдения еврейской Субботы). Еще в целом ряде аспектов и в более общем плане он расширяет иудейские правила так, чтобы подчеркнуть идеальную суть, например, когда он ослабляет закон «око за око» фразой: «А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5:39 и т. д.).

Однако по-настоящему странно, что в ранней традиции, созданной спустя длительное время после смерти Иисуса, подчеркиваются его противоречия с фарисеями; и, несмотря на то, что в период написания, редактирования и составления евангелий иудеи были вовлечены в ожесточенную полемику с новой сектой, ранняя традиция тем не менее показывает нам Иисуса, ведущего собственный спор с фарисеями его времени в чисто фарисейском духе. Он рассматривает все с позиций фарисеев, поддерживает свои толкования ссылками на Тору, занят теми же проблемами и отличается от них, не выходя за пределы их «территории». Например, защищая своих учеников, которые собирали колосья в Субботу, он ссылается на Давида и его изголодавшихся солдат, поедающих в Храме хлебы предложения (Мк. 2:23): и фарисеи, и Иисус взывают к одним и тем же авторитетам.

Настаивая на строгости брачных уз (Мк. 10:6 и далее), он делает это Святым Духом, как это раскрывается в Торе, и оправдывает Моисея, пошедшего на послабление в данном деле, жестокосердием иудеев. Когда он опровергает обязательность происхождения Мессии от Давида, а следовательно и то, что он сам есть «Сын Давидов», он ссылается на того же Давида (Мк. 12:35—37).

Даже отношение Иисуса к обременительным диетическим законам иудеев, смягчения которых с его стороны мы, естественно, могли бы ожидать, оставалось ортодоксальным. Вот широко известный отрывок, который обычно приводится для доказательства противоположного: «Слушайте Меня... и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека» (Мк. 7:14—15).

За этим следует отрывок, который звучит так, будто Иисус был против многих иудейских ритуалов, таких, как омовение перед едой, мытье «чаш, кружек, котлов» и т. д. (Мк. 7:4).

Итак, если эти частные случаи должны быть истолкованы как проявление систематической оппозиции иудейскому церемониалу, становится совершенно непонятным, почему традиция ранней Церкви постепенно уничтожала весь иудейский ритуал, не ссылаясь на Иисуса. Наоборот, в борьбе Савла против «иудаистов» в раннехристианский период он не мог основывать свое ослабление бремени иудейского ритуала, включая главный иудейский обряд обрезания, тем, что якобы сказал по этому поводу Иисус. Вот почему вышеприведенное надо воспринимать как нечто специфическое, ускользающее от нас, но что было, вероятно, частью его общего подхода к иудейскому ритуалу с точки зрения его духа, а не буквы; такой подход разделяли многие поздние раввины.

Иисус не отвергал никаких ритуалов современного ему иудаизма и не вводил никаких ритуальных реформ; он нигде не говорит об обряде обрезания и ритуальных нововведениях. Он даже не крестил, как Иоанн, и, когда отправлял апостолов выполнять их миссию, как мы увидим, он не дал им никаких инструкций относительно крещения.

Иисус никогда ничего не говорил против благоговения перед Храмом. И хотя евангелия хранят молчание по этому поводу, несколько их ссылок воспринимается совершенно однозначно. В частности, в четвертом евангелии упоминаются несколько посещений Иисусом Иерусалима по великим иудейским праздникам (Ин. 2:13, 5:1, 7:2), а Марк после сообщения об исцелении Иисусом прокаженного (1:40—44) рассказывает, что Иисус посылает исцеленного в Храм для принесения жертвы, как предписано Торой (т. е. Лев. 14). Матфей также указывает па необходимость правильного жертвоприношения в Храме после заключения мира с братом, предполагая, по меньшей мере, законность такого акта.

Эти несколько отрывков свидетельствуют о том, что, что бы ни проповедовал Иисус, он не нападал на культ Храма как таковой; если бы он отверг культ Храма как таковой, то авторы и редакторы евангелий, работая над их текстами в момент, когда универсализм христианства и его раскол с иудаизмом стали предметом веры, вряд ли проигнорировали бы такой удобный случай, чтобы проследить это мнение об Иисусе. Невозможно объяснить эти отрывки, как и отрывок из Деяний апостолов, где упоминается усердие первых последователей Иисуса в Храме, не допуская, что в ранней традиции не чувствовалось никакого противоречия между такими действиями и взглядами Иисуса.

Он даже одобрил фарисеев: «Тогда Иисус начал говорить народу и ученикам Своим и сказал: на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте» (Мф. 23:1—3).

Это равнозначно подтверждению Иисусом религиозной власти фарисеев в противоположность саддукейскому духовенству. Он продолжает выговаривать им за их лицемерие — это так, но и здесь дело в том, что точка зрения Иисуса заключается в принятии власти фарисеев. Он и сам действует как фарисей, призывая своих соотечественников фарисеев жить согласно их собственным добродетелям.

Даже в ежедневной практике Иисуса так много случаев, зафиксированных в евангелиях, соблюдения им фарисейских обычаев, что мы еще раз видим его в рамках общей иудейской традиции. Он преломлял хлеб и заботливо благословлял хлеб и вино, отмечал иудейскую Пасху и говорил: «Великий Халлель». Когда он сказал, что «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2:27), он, очевидно, воспользовался фарисейским приемом спора для оправдания определенного действия или определенной категории действий в выражениях самой Торы, так же как и сами фарисеи, как отмечено в Талмуде, пользовались тем же аргументом a fortiori, как Иисус в отношении Храма и поедания Давидом священных хлебов предложения для доказательства общеизвестной истины, что требования жизни перевешивают чисто ритуальные ограничения. Даже подбор слов в замечании Иисуса — почти копия высказывания раввина Симона бен Менассии: «Суббота была дана для вас, а не вы были даны для Субботы». Та же идея выражена более энергично раввином Ионата- ном в Вавилонском Талмуде: «Оскверните Субботу, чтобы быть в состоянии соблюдать многие другие праздники».

Теперь мы видим, что все то, что Иисус и говорил, и делал, в основном совпадало с фарисейской традицией, и именно поэтому он учил в синагогах и приглашался на религиозные праздники; и если мы еще раз вспомним, что тенденция евангелий заключается в бичевании фарисеев — общее обозначение для иудейских властей в момент редактирования евангелий, т. е. после разрушения Храма в 70 г. и исчезновения любой другой организованной иудейской власти, — мы можем быть лишь разочарованы недвусмысленным отождествлением Иисуса с иудейской традицией в течение его жизни. Таким образом, не вдаваясь в нюансы юридических споров, распространенных в иудейской общине давным-давно и совершенно независимых от факта, что в самих евангелиях упомянуто существование хороших и плохих книжников, следует еще раз отметить, что упор Иисуса на дух, а не на букву Торы точно соответствовал твердо установленным иудейским идеям, наиболее заслуживающим внимания у пророков. Однако эта пророческая традиция на самом деле столь же стара, как и сама законническая традиция, или даже старше ее; это нечто вроде органичной параллели.

Короче говоря, все случаи, в которых кажется, что Иисус идет дальше обычных представлений своего времени — относительно брака, Субботы, любви к ближнему и т. д., — не являются установлением новой доктрины. Это просто продолжение действия основных принципов в приложении к конкретным случаям в рамках общепринятой Торы.

Несмотря на отражение общей атмосферы конфликта между Иисусом и фарисеями, которых обычно представляют как его архиврагов, евангелия очень неопределенны в оценке степени этой враждебности. Например, у Марка можно обнаружить явные признаки первоначальной приверженности фарисеев Иисусу. То же относится к книжникам. А у Луки проявляются различные степени их дружелюбия к Иисусу (Лк. 7:36, 11:37, 13:31—33, 14:1, 17:20).

Очевидно, что к моменту окончательного редактирования евангелий, когда они в основе своей были враждебны официальному иудейству, в них уже содержались эти противоречивые элементы, идущие от самой ранней традиции. И эта традиция либо не точно раскрывает степень враждебности между Иисусом и популярной иудейской партией, либо эти противоречия пережили согласованное влияние более поздних редакторов. Лука зафиксировал удивительный факт (Лк. 13:31—33): фарисеи фактически дружески предупреждают Иисуса, желая помочь ему скрыться от Ирода.

Этот факт служит достаточно яркой иллюстрацией этой драмы. То, что это противоречит всей структуре евангельской традиции, говорит об очевидной достоверности данного эпизода.

Раз сделан особый упор на эти положения, остается еще один вопрос: еврейские пророки до Иисуса говорили о заключении нового союза с Яхве — союза, который, по мнению пророков, обладал определенной гибкостью, будучи чем-то вроде бесконечно возобновляемого договора с Богом. В Книге Бытия (9:17) говорится о радуге как о знамении союза (завета) между Яхве и «всякою плотью на земле», Ноем и его потомками. Из этой же книги (17:11) мы узнаем, что обряд обрезания является знамением союза между Яхве и потомками Авраама. В Исходе (24:8 и далее) союз между Яхве и народом во главе с Моисеем скреплен кровью после передачи евреям каменных скрижалей с Десятью Заповедями на горе Синай.

В самой пророческой традиции (Иер. 31:31 и далее) делается ссылка на новый союз, который заключил Бог с домами Израиля и Иуды; и этот союз будет длиться значительно дольше, чем договор с евреями, заключенный при их исходе из Египта, поскольку Бог запечатлит свой Закон в сердцах народа, и будут Бог и его народ едины. В этом же духе Малахия (3:1) объявляет о скором пришествии «Ангела завета, Которого вы желаете».

Таким образом, существовала длительная традиция создания договоров между евреями и Богом; эти договоры не отменяли друг друга, но в некотором смысле укрепляли друг друга по известным направлениям. Они вдохнули новые силы и укрепили основной договор между Богом и еврейским народом. Следовательно, не было никаких причин, даже с точки зрения иудейской традиции, чтобы

Иисусу следовало отказать в праве заключить новый договор с Богом. Вопрос заключается в том, сделал ли он это. Самую очевидную поддержку этого предположения можно видеть в словах, приписанных ему Марком: «Сие есть кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая» (Мк. 14:24).

Теперь, даже если считать, что Иисус действительно произнес эти слова, их вряд ли можно оценивать как отмену Торы; самое большее — они соотносятся с обрядом, совершенным при Моисее, и с обновленным кровью договором с Богом. Это, несомненно, подтверждается вышеупомянутым отрывком из Деяний апостолов (2:46, 47), в котором говорится об учениках Иисуса, прилежно молящихся в Храме. Похоже, что ученики гордились своим скрупулезным выполнением установлений Торы, и поэтому не может быть и речи о том, что они поняли слова Иисуса как отмену Торы.

Существует несколько других отрывков, требующих комментариев.

«От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его, ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна» (Мф. 11:12—13). Этому заявлению вторит и Лука:

«Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благоБествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк. 16:16).

Эти два отрывка кажутся загадочными, поскольку то, о чем в них идет речь, относится к Иоанну, а не к Иисусу. И если Тора останавливается на Иоанне, то новации вводит он, а не Иисус. В любом случае все это не связано с миссией Иисуса.

Однако при забавности фразеологии (см. гл. 5) речь, вероятнее всего, идет не о полной отмене Торы, а о простой оговорке, касающейся реального сообщения о Царстве Божьем. Это может отчасти объяснить необычный обратный порядок слов в отрывке из Матфея, где пророки имеют приоритет перед Законом. Смысл обоих отрывков — поскольку они относятся к чисто доктринальным аспектам миссий и Иоанна, и Иисуса — может просто заключаться в том, что Царство было объявлено ранее пророками и Торой, пока не появился Иоанн, за ним последовал Иисус, который пришел выполнить ту же задачу. Таким образом, Тора здесь рассматривается просто с точки зрения конкретной проблемы провозглашения Царства Божьего; это не вопрос об отмене Торы.

Наша информация о деталях убеждений Иисуса чрезвычайно скудна, поэтому, конечно, совершенно законно предположить, что, не намереваясь упразднять Тору, он в то же время мог желать дополнить ее, сделав упор на субъективные чувства индивидуума и т. д., опять-таки в согласии с установленной пророческой традицией, упомянутой выше. Возможно, его личный интерес концентрировался на глубине личной эмоции, а не на внешнем виде. Он определенно считал, что кардинальный аспект религии — любовь, о чем свидетельствует цитирование им Высшей Заповеди (Мк. 12:28—34), на основе книг Второзакония и Левит, хотя он неукоснительно следовал самой сильной традиции фарисейства. После разрушения Храма в 70 г. раввин Иоханан, ученик известного раввина Хиллеля, подчеркивал, что слова о нежной доброте стоят больше, чем жертвоприношения и Храм.

Любое предположение, выходящее за пределы акцентированной Иисусом религии любви, является необоснованной спекуляцией. Если и существует различие между этими двумя типами религии, то, похоже, ни одна из них не могла быть приемлемой для Иисуса и его поколения, для которых традиционная структура иудаизма была достаточно емкой, чтобы вместить в себя множество различных акцентов.

Короче говоря, невозможно рассматривать Иисуса иначе, чем как набожного иудея, однако иудея пророчествующего, т. е. он мог выходить за рамки закона.

Верно, что есть ряд отрывков, которые кажутся противоречащими поведению Иисуса в целом. Однако при более тщательном рассмотрении их мы видим, что столкнулись со случаем «лоскутного одеяла» евангелий, в которых эти примеры дошли до нас: они либо вырваны из контекста, либо являются включениями, происходящими из более ранней традиции.

Одно из самых известных изречений Иисуса, к примеру, иногда считается доказательством его решимости разорвать узы партикулярного иудаизма:

«Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые» (Мк. 2:21—22).

Секундное размышление покажет, что эта цитата, подобная замечаниям Иисуса о Субботе и законах питания, должна восприниматься как ссылка на определенный, давно забытый инцидент; поскольку, если бы всерьез была возможна его резкая интерпретация, т. е. если бы Иисус имел в виду, что надо отбросить в сторону «старые мехи» иудаизма, то ситуация оказалась бы непоправимо загадочной. Как уже говорилось, нигде в другом месте Иисус не проявил себя иудейским раскольником, но как в отрывке о хлебе для детей, который бросают псам, или более многословно в отрывке о бросании жемчуга перед свиньями (Мф. 7:6), который, несомненно, относится к этой же теме, он демонстрирует свое полное отождествление с Израилем в исключительно захватывающей и яркой форме.

Более правдоподобно то, что этот отрывок касается поста, и в нем Иисус защищает своих последователей, которые постятся не по фарисейской модели: в этом выразилась его озабоченность не самой практикой поста, а тем, что он мог рассматривать пост как проявление чрезмерного набожного тщеславия. В самой Торе не акцентировался ни один пост, кроме Дня Искупления (после того, как козел отпущения изгонялся в пустыню на десятый день седьмого месяца; Лев, 16:29, 23:27). Все другое, что соблюдали набожные евреи, отказываясь от пищи в соответствии с несколькими рекомендациями, сделанными пророками и в исторических писаниях (таких, как Вторая книга Самуила 12:16, Исайя 58, Иеремия 14:2 и т. д.), было не более чем обычаем Иисусовой эпохи. Таким образом, Иисус мог отличаться от других иудеев способом соблюдения поста и в то же время никоим образом не возражать против Торы. Вот почему вышеупомянутый отрывок надо рассматривать в более широком контексте, чтобы понять его скрытый смысл; но поскольку этот более широкий контекст отсутствует, мы обязаны рассматривать его в качестве специфического дискуссионного положения, вырванного из контекста. В любом случае Марк не указывает никакого особого основания, по которому Иисус произнес эту фразу, и не раскрывает общую структуру, в которой ее надо понимать. В результате мы должны интерпретировать ее, с одной стороны, в рамках специфического содержания (т. е. оценки поста), а с другой стороны, как дополнение других высказываний Иисуса, которые, несомненно, сделаны в рамках его одобрения Торы.

Вот еще одна выдержка, засвидетельствовавшая то, что Иисус сказал некоторым фарисеям и что на первый взгляд предполагает его революционное отношение к иудаизму: «Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше храма» (Мф. 12:6).

Если это фактически и относится к Иисусу, а не к Богу, на это не надо обращать внимания: невероятно, чтобы Иисус действительно говорил таким образом и его немедленно не обвинили бы в богохульстве. Эта фраза имеется фактически только у Матфея. Отрывок же о нарушении празднования Субботы, аналогичный отрывку из Марка (2:25—28), противоречит сути отрывка из Марка, который, как единодушно считают ученые, был взят из того же примитивного источника (т. е. из Логий, или «Поговорок», Иисуса). Особый пункт о Храме должен быть частью последующего христологичес- кого возвеличивания личности Иисуса.

Существует также предсказание Иисуса о разрушении Храма (Мк. 13: 1—2, 14:58), но в нем нет явного неуважения к Храму как таковому — в нем просто возобновляется знакомая пророческая тема (Мих 3 12, Иер 26 18, а также апокрифический Енох—9028)

Еще один отрывок определенно звучит как акт схизмы по отношению к Торе «Иисус говорит ей поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся, ибо спасение — от Иудеев Но настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин 4 21—24)

И здесь, хотя Иисус и говорит, что спасение идет от иудеев, он также указывает, что Тора устарела Но все независимые критики согласны в том, ч i о этот отрывок — явный отзвук религии, возникшей nocie Иисуса Следовательно, тот, кто выразил эту мысль в том виде, в каком она дошла до нас, не мог быть Иисусом, а был редактором или автором евангелия

Короче говоря, Иисус относился к обычаям, обрядам и Святому Храму так же, как и к Торе В принципе он не осуждал ничего, что было принято современным ему иудаизмом, хотя его главной тенденцией был упор на духовное содержание, а не на букву Торы, и в этом он следовал хорошо определенному направлению иудейской мысли

Вот почему абсолютно неисторичным является весь классический спор среди либеральных ученых о том, является ли Иисус «универсалистом» или «партикуляристом» Он никогда не имел возможности выбирать между этими двумя типами иудаизма Что касается непреходящей состоятельности Торы, то Иисус полностью оставался внутри иудейской ограды, независимо от ударения, которое он мог сделать на той или иной позиции в рамках его фактического принятия Торы

Именно искренняя идентификация Иисуса с Торой дает нам единственно возможную перспективу для понимания его нововведений или реформ в ее рамках Сама манера его критики современных обрядов является действительно многозначительной, только если считать само собой разумеющейся незыблемость структуры Торы Его так называемые нововведения на самом деле чрезвычайно убедительно показывают бесспорную прочность его иудейской почвы, а также то, что он читал проповеди только иудеям Исключения в его поведении точно фиксируются либо потому, что они призваны проиллюстрировать сострадание Иисуса, как в случаях с сирофиникийской женщиной и римским центурионом, или сотником (слугу которого Иисус исцеляет, восхищаясь верой центуриона, какой Иисус не обнаружил даже «в Израиле» — Мф 8 10), или

потому, что они включают в себя более поздние редакторские поправки, внесенные в период, когда новая развивающаяся религия, отвергнутая большинством иудеев, уже пустила корни в языческую почву

Поразительно наивным примером этого поворота в сторону языческого мира является эпизод с другим центурионом, который в качестве свидетеля распятия Христа призван автором евангелия подтвердить статус Иисуса как «сына Божьего» и вовремя воскликнуть «Истинно Человек Сей был Сын Божий'» (Мк 1539)

Ясно, что подобного рода факты являются пропагандой «post facto» Действительная проблема — в том, что иудейский мессианизм как таковой был бы просто непоня ген неиудеям, вопрос о «спасении» язычников мог бы возникнуть, если бы язычникам понадобилось стать иудеями и участвовать в обещании, данном избранному народу Поскольку же они оставались за барьером иудаизма, вопрос о привнесении в их среду проповеди был попросту вздором Короче говоря, Иисус появился в Израиле один, а в те дни иначе и не могло быть

<< | >>
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Глава вторая ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ И ИИСУС:

  1. 2.2 Две трактовки отличия Иисуса от нас: Севир Антиохийский, Иоанн Грамматик Кесарийский и «особое мнение» Леонтия Иерусалимского
  2. Иоанн (Петров). ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ РУССКОМУ ЧЕЛОВЕКУ О ХРИСТИАНСТВЕ / Составил прот. Иоанн (Петров) по благословению епископа / Санкт-Петербург, 2002
  3. Владимир-креститель
  4. Иоанн V (1341–1391), Иоанн VI Кантакузин (1341–1354) и апогей сербского могущества при Стефане Душане
  5. Усекновение главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.
  6. ГЛАВА 1 ИИСУС ХРИСТОС
  7. Глава VIII. ИОАНН СКОТ
  8. ИИСУС I. Источники истории Иисуса
  9. ГЛАВА 20 Святой Иоанн Златоуст И. Константинопольские годы
  10. ГЛАВА VIII. О БЛИЗКОМ СОДРУЖЕСТВЕ С ИИСУСОМ.
  11. ГЛАВА VII. О ЛЮБВИ КО ИИСУСУ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО.
  12. ГЛАВА 10 Показывает, что святой Иоанн не совсем запрещает молиться о совершивших смертный грех
  13. июля (24 июня ст. ст.), СУББОТА. Петров пост. Рождество честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.
  14. Глава 8. ИИСУС ДРУГИМИ ГЛАЗАМИ
  15. Глава III. ЭПИЗОД ИЗ ЕВАНГЕЛИЯ Иисус и грешница
  16. ГЛАВА XIII. О ПОСЛУШАНИИ СМИРЕННОГО ПО ПРИМЕРУ ИИСУСА ХРИСТА.
  17. ГЛАВА ВТОРАЯ