<<
>>

Глава третья СТОЛКНОВЕНИЕ С РИМОМ

  В соответствии с заголовком мы вместо обсуждения значения проповеди Иисуса с точки зрения более поздних веков будем просто рассматривать его с позиции его собственного времени и его собственного народа.
Взяв за отправную точку его несомненную преданность своей религии, давайте посмотрим, что это могло означать в бурном, угнетенном и разделенном обществе его эпохи.

В таком более широком смысле можно выявить противоречия между ним и иудейскими властями на почве того, что мы можем назвать сегодня социально-экономическим базисом. Как человек действия, он не мог заниматься толкованием священных текстов или соблюдением 613 писаных заповедей Торы и 1000 неписаных ее рекомендаций — тем, что поглощало внимание религиозных ученых, книжников и т. д. Бюрократическая заскорузлость религиозных школ могла казаться ему в каком-то смысле отвратительной, особенно потому, что они, без сомнения, ассоциировались с высокомерным характером официальных интересов.

Именно это могло получить отзвук в сентенции из Матфея: «Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф. 5:20).

Слово, переведенное здесь как «праведность» (dikaiosyne), употреблено в греческом тексте Нового Завета как противоположное по значению слову «грех» (hamartia) и другим, подразумевающим неведение или неуважение к Торе (anomia), а также нечистоту (akatharsia). Автор евангелия рассказывает нам, что Иисус не считал педантичность знатоков религии необходимой или достаточной гарантией одобрения в Царстве Божьем. В определенном смысле — это отзвук позиции Иоанна Крестителя, который думал, что Мессия не может появиться, пока иудеи не выполнят Тору во всех деталях, и он изменит все в их обычаях по- своему, чтобы разрешить вновь избранным, новому Израилю, вновь крещенному, в чистоте получить в наследство Царство Божье.

Знаменитая фраза Иисуса: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные и Я успокою вас... ибо иго Мое благо и бремя Мое легко» (Мф. 11:28, 30) может быть понята, если мы вспомним, что он тоже намеревался исполнить Тору и волю пророков до мельчайших подробностей, т. е. это еще один путь обращения к духу Торы, который лежит в основании ее многочисленных юридических деталей.

Это, несомненно, было чертой, отделяющей Иисуса от его современников в решках иудаизма. Он думал, что сложный анализ, который ведет к уразумению Торы, — очень извилистый путь к праведности. Следовательно, он делал ударение или даже чрезмерное ударение просто на сердечной и искренней верности принципам, которые лежат в основе Торы и являются предпосылками Царства Божьего.

Это понимание ведет нас дальше. Иисус явно питал отвраше- ние к плохому книжнику, высокомерному в своем знании юридических формальностей и в то же время безразличному к духу Торы, но внимательное чтение евангелий показывает, что Иисус в каком- то смысле противился также и хорошему книжнику.

Если он отождествлял себя с так называемыми «ам ха-арес», т. е. с «людьми страны», простым народом Израиля, слишком занятым своими повседневными делами и не имеющим возможности уделять внимание Торе, уместное для религиозных эрудитов, то он мог бы вообще выступить против образованных классов.

По данному исследуемому вопросу даже хороший книжник в лице, скажем, раввина Хиллеля, известного своей терпимостью, был принципиально враждебен к распущенности, присущей трудящейся массе населения. Хиллель говорил: «Ни один am ha-ares не может быть набожным», что звучит как эхо высказывания: «Но этот народ невежда в законе, проклят он» (Ин. 7: 49), вложенного в уста безымянных фарисеев.

Частью благочестивой условности было противопоставление этих «людей страны» детям Бога, т. е. знатокам Торы.

Таким образом, даже если в евангелиях мы ощущаем, что Иисус в основном был заодно с фарисеями, с социальной точки зрения он мог быть против официальных властей современного ему общества.

В иудейском социальном спектре того времени Иисуса можно классифицировать как фигуру, выступающую на стороне простого народа против «высших классов» — богатых и образованных.

Это может быть и основным смыслом знаменитого замечания в Евангелии от Матфея: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные... Ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мф. 9:12,13), с чем перекликается цитата из Луки: «Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее...» (Лк. 19:10)

Это, конечно, может быть также основное, хотя и искаженное значение фразы в Нагорной проповеди: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3). У Луки это предложение звучит даже проще: «Блаженны нищие [духом][**], ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6:20).

Таким образом, мы можем окинуть взглядом социальную суматоху, которая приведет к казни Иисуса, попробовав сделать ее понятной.

И теперь все, что мы сказали ранее по поводу иудаистской природы проповеди Иисуса и той аудитории, которой она была предназначена, прямо помещает Иисуса в иудейский интеллектуальный мир его эпохи. Разумеется, этот мир был значительно менее монолитным, чем могло показаться; в нем проявлялось множество различных тенденций, акцентов и конкретных целей. И, прежде всего, именно интеллектуальный мир общины ощущал угнетение со стороны иноземной ненавистной власти, которая, как мы видели, в конечном счете сыграла решающую роль в ликвидации Иисуса.

Именно эта иноземная власть должна привлечь наше внимание. Римляне были безразличны к религиозным делам своих подданных, и, хотя они недолюбливали иудеев по целому ряду причин, считая их буйным и непокорным народом, занимающим важнейший аванпост империи, непостижимо преданным своему бестелесному Богу, нет никаких оснований думать, что их тревожило чисто религиозное движение в среде их подданных.

С другой стороны, если исходить из евангельского повествования, кажется, что Иисус занят исключительно абстрактной этикой и религией.

Его знаменитая открытая ссылка на государственную власть: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мк. 12:17) — определенно звучит так, как будто она была задумана для сохранения статус-кво. Поэтому трудно на основе евангелий понять роль римлян в казни Иисуса.

То же самое можно сказать и о храмовых властях. Хотя и имеются общие признаки сопротивления Иисуса высшему иудейскому классу, но именно это обстоятельство, если исходить из евангелий, ускользает от нас.

Его высказывания кажутся предельно выдержанными в нормах иудаизма, и если его проповедь действительно подытожена в дошедших до нас евангельских текстах, то невозможно понять, почему храмовые власти или вообще иудейская аристократия оказались замешанными в заговоре с целью убить Иисуса.

Далее евангелия, не сообщая мотивации, указывают на поворотный пункт в карьере Иисуса, и это, каким бы загадочным ни казался сам факт, несомненно, имело место.

После сообщения об отправке учеников с их миссией (Мф. 10:5 и ел.), с инструкциями, которые излучают оптимизм и надежду на неминуемое установление Царства Божьего, в повествовании обнаруживается резкий разрыв.

Странствия Иисуса взад и вперед по Галилее, которые в любом случае не имеют видимого смысла, внезапно прерываются: вся его карьера сосредоточилась на решении идти в Иерусалим.

Вступление в Святой Г ород явно многозначительно. Причины, побудившие Иисуса прийти туда, подстегнули изобретательность многочисленных исследователей. Сообщение евангелий о том, что он делает там, настолько сухо и невразумительно, что целый ряд гипотез выглядел убедительным.

Здесь нет необходимости обсуждать их. В своей основе евангелия равнодушны к реальным, т. е. историческим, мотивам Иисуса. С их точки зрения, очевидно, что его вход в Иерусалим является вступлением к драме распятия, к воскресению и прославлению. Как мы увидим, эта выгодная позиция преобладает во всем Новом Завете.

В Евангелии от Марка, являющемся самой ранней версией деятельности Иисуса, вступление в Иерусалим — не только кульминация карьеры Иисуса, но и ее суть.

Перемена настроения и взгляда, приведшая к этому, резюмирована в следующем отрывке:

«И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди? Они отвечали: за Иоанна Крестителя; другие же — за Илию; а иные — за одного из пророков.

Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Петр сказал ему в ответ: Ты Христос. И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем. И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мк. 8:27—33).

У Марка все в этом отрывке кажется прологом к признанию. До этого мессианство Иисуса было, вероятно, скрытым; но позднее, по плану автора евангелия, он изображен страдающим Мессией, идущим к славе через распятие.

Но именно в этом плане автора евангелия самым явным образом обнаруживается более поздняя доктрина. Более позднее поколение, которое знало трансцендентальную цель распятия и прославления и знало, что Иисус — Мессия, должно было интерпретировать весь последний акт трагедии, как и всю жизнь Спасителя, таким образом, чтобы стало возможным воспринять то, что Савл назвал «камнем преткновения креста» и что без эзотерической расшифровки могло произвести впечатление лишь на иудеев эпохи Иисуса, будучи особенно позорным и непривлекательным.

Тот факт, что это экзальтированное толкование распятия является последующей доктринальной, так сказать, подчисткой событий, может быть продемонстрировано несколькими необъяснимыми отрывками: «Он был близ Иерусалима, и они думали, что скоро должно открыться Царствие Божие» (Лк. 19:11). И «Иисус же сказал ученикам Своим: истинно, говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное» (Мф.

19:23).

Эти слова показывают, что группа Иисуса, приближаясь к Иерусалиму, была полна восторженного ожидания долгожданного события и что, следовательно, предсказание Иисуса о его страдании и смерти должно было быть внесено в текст евангелия позднее (Мк. 10:33 и ел.; 8:31, 9:31).

Та же тема дается, наоборот, в прямом утверждении, зафиксировавшем простой факт: последователи Иисуса были так расстроены крушением только что упомянутых надежд, что разбежались в разные стороны: «Тогда, оставив Его, все бежали» (Мк. 14:50). Учитывая благочестие времени, когда это было написано, данный текст надо рассматривать, конечно, как шедевр сдержанности. И хотя автор евангелия пытается смягчить поведение учеников Иисуса различными извиняющими обстоятельствами: мол, в любом случае Иисус все предвидел и надо было смириться с неизбежным, тем не менее остается в силе факт замешательства в рядах его учеников и их отказа от Учителя. Г оворя исторически, это противоречит спокойному предсказанию Иисуса относительно его собственного страдания и смерти.

В соответствии с этим, поскольку деятельность Иисуса, как она описана в евангельском тексте, реально не объясняет его смерти, он, по-видимому, был казнен по другим причинам, которые были стерты. Давайте еще раз бросим взгляд на доктринальное приукрашивание в более поздних евангелиях. Игнорируя на момент более позднее толкование смысла распятия, зададимся вопросом: что могло бы быть практической целью входа Иисуса в Иерусалим?

Мы должны предположить, что вследствие своего провала в Галилее он решил искать решение проблемы в Иерусалиме. И, несмотря на некоторые содержащиеся в евангелиях указания на популярность там Иисуса, остается обратное впечатление, а именно — что он не встретил там достаточно широкого одобрения. И действительно, существует странно жестокий обвинительный акт в адрес городов Хоразин, Бетсайда и Копернаума, который определенно должен быть памятью о разочаровании Иисуса, если это не просто еще одно редакторское украшательство.

Далее, если мы посмотрим на признание в Иерусалиме с чисто духовной точки зрения, то на какой успех мог рассчитывать Иисус в искушенной, организованной, правительственной среде Иерусалима, если он не произвел достаточного впечатления на простой народ Галилеи, чтобы обеспечить себе там достойное пребывание? Иерусалимская аристократия, не говоря уже о римлянах, вероятно, смотрела бы на него как на провинциального выскочку и проигнорировала бы его или сразу же отвергла.

Итак, резюмируем: на основе всего записанного в евангелиях — духовного учения Иисуса, провозглашения им Царства Божьего, его популярности среди народа — нельзя понять ни причины решения Иисуса торжественно войти в Иерусалим, ни того, почему, сделав это, он дошел до такого жестокого и позорного конца.

Чем внимательнее на все это смотришь, тем более запутанным все выглядит. При такой скудости информации трудно определить масштаб ее правдоподобия. Создается впечатление, что мы потеряли дорогу и у нас нет компаса. Но фактически этот компас можно найти. В самом ядре евангельского повествования, в его кульминации существует загадка — распятие и его причины. Но сама эта загадка — результат подсознательной маскировки, которой была подвергнута ранняя традиция.

Большая загадка, заключенная в самом событии распятия, — его мотивация — показывает движение сил, которые должны были вызвать радикальное изменение действительных фактов и придать им иной порядок в иной последовательности идей. Фактически они должны были выразить смысл казни Иисуса римлянами, который оказывал бы постоянное воздействие на историю.

Сама же головоломка проста. Она заключается в следующем: Иисус, набожный иудей, ссорится с другими иудеями, которые стали его врагами и решили его погубить, вследствие чего он в конечном итоге казнен, но вопреки нашим ожиданиям не иудеями, а римлянами. Вот что происходит на самом деле: римский прокуратор распинает политически безобидного иудея за то, что было объявлено, в первом пункте преступлением против иудейской религии, а во втором — преступлением против самого Рима, которое, как уже упоминалось, было определенно объявлено мнимым. Но все же именно преступление против Рима послужило в конечном итоге причиной распятия Иисуса.

Теперь вспомним, что самое раннее Евангелие, от Марка, не было написано, пусть в самой примитивной форме, до поколения, появившегося после смерти Иисуса, или даже несколько позже, а окончательное согласование (в высшей степени несовершенное, как мы увидим) и редактирование ранних традиционных элементов, включенных в наши современные евангелия, были проведены еще позднее. Иудейская враждебность сделала невозможным распространение универсального христианства среди иудеев, зато ареной его стала вся Римская империя.

Помня соответственно о положительном факторе новой перспективы божественного Иисуса и об отрицательном факторе — враждебности иудеев к развивающейся христианской Церкви, мы сможем увидеть, насколько за загадочной природой распятия стоит явное выражение антииудейского чувства, особенно в Евангелиях от Матфея и Иоанна.

Именно из-за этой злобы, которой проникнуты евангелия, стало бытовать распространенное мнение об ответственности иудеев за гибель Иисуса. Эта идея, выражавшаяся с различной степенью интенсивности, была лейтмотивом христианства, начиная с момента его зарождения. Создается четкое впечатление, что свою злобу авторы евангелий направляют только против иудеев, в то время как римляне считаются безобидными существами. И действительно, иногда на наших глазах предпринимается попытка, так сказать, реабилитировать римлян и оправдать, насколько это возможно, их активное участие в казни Иисуса. Согласно евангелиям, римляне—невинные орудия иудейского заговора. Нам правдоподобно и многословно рассказывают о том, что римский прокуратор Понтий Пилат действительно возражал против осуждения Иисуса, но под давлением иудеев был вынужден уступить их приговору. Это, без сомнения, господствующий ветер в атмосфере евангелий.

Теперь зададимся вопросом, почему Пилат, закоренелый и загрубелый римский функционер, решил вмешаться и спасти какого- то иудейского мечтателя? Или же, наоборот, почему соотечественники Иисуса — иудеи — настояли на том, чтобы римляне казнили его? Мы увидим, что существует более или менее сознательное желание обвинить иудеев и оправдать римлян. И именно эта антииудейская злоба авторов евангелий, отчасти объясняющая дружелюбие к римлянам, совершенно четко выявляет тот факт, что в конечном счете за реальную расправу над Иисусом тем не менее, бесспорно, ответственны римляне.

Если авторы евангелий были так враждебны к древним евреям и старались изо всех сил обвинить их в распятии Иисуса, почему, несмотря на отсутствие подробностей в повествовании, которые делают возможными различные домыслы, во всех четырех евангелиях сообщается, что именно римляне фактически приговорили Иисуса к распятию и сами привели приговор в исполнение?

Решающим документом является само распятие. Это было характерным римским способом смертной казни того времени; оно не использовалось иудеями для реализации смертного приговора. Иудейские власти имели право приговаривать к смерти через удушение, забивание камнями, сжигание у столба и обезглавливание.

Соответственно сам факт распятия Иисуса говорит о том, что это, бесспорно, дело рук римлян.

Кроме того, распятие было казнью явно восточного происхождения и считалось смертью par excellence ко времени, когда оно вошло в обиход у римлян, которые узнали о нем от карфагенян, а греки переняли его от персов. Первоначально распятием казнили рабов, а позднее — воров, уголовников в провинциях, политических бунтарей и т. д.

Но римским был не только способ казни; само обвинение, оправдывавшее распятие Иисуса, затрагивало, прежде всего, интересы римлян: ведь он был казнен как царь иудейский, то есть как соперник в борьбе за власть — вовсе не религиозная материя, а сохранение власти было важнейшей заботой римского государства.

Верно, что, как сообщают евангелия, характеристики, данные Иисусу древнееврейским трибуналом — синедрионом, послужили толчком к обвинению, состоявшему в том, что он выдает себя за Мессию, то есть помазанника, который должен прийти и быть предвестником Царства Божьего. Но если посмотреть на это сообщение евангелий более внимательно, то мы будем поражены тем фактом, что из различных обвинений, выдвигавшихся против Иисуса иудейскими властями (как мы увидим, весьма непонятных и противоречивых), обвинение в претензии на мессианство было единственным, казавшимся римлянам сколько-нибудь политически значимым, но оно не было оскорблением для иудейской религии.

Римские власти, конечно, проигнорировали все, что касалось внешних атрибутов иудейского Мессии из другого мира, и толковали все слова как пустое многословие или смягчение понятия «царь». Идентичность этих духовных и материальных функций в иудейском сознании заинтересовала римлян лишь в аспекте материальной претензии на власть, поскольку чисто религиозные взгляды иудеев их вовсе не интересовали. В любом случае, даже если обвинение против Иисуса в претензии на мессианство было вынесено иудейскими властями и даже если претензия на мессианство была богохульством в глазах иудеев, действительное обвинение было выдвинуто (за претензию на царскую власть) и смертный приговор был вынесен римлянами и был приведен в исполнение римской казнью.

Таким образом, нет никаких сомнений в систематических усилиях авторов евангелий воссоздать всю конструкцию древнееврейской юридической процедуры захвата, суда и казни Иисуса; и, на первый взгляд, эта конструкция производит впечатление связности, но это впечатление длится лишь мгновение: даже поверхностное исследование показывает, что вся конструкция суда над Иисусом ненадежна, противоречива и, прежде всего, тенденциозна. Давайте глянем на события, приведшие к аресту Иисуса и суду над ним, и посмотрим, какие можно сделать из них выводы.

Текст евангелий создает впечатление, что карьере Иисуса положили конец иудейские религиозные власти, которым в решающий момент помог своим предательством Иуда. Поскольку от Иосифа Флавия мы знаем, что храмовые власти не препятствовали совершению римлянами актов насилия, нет оснований ставить под сомнение вероятность ссоры Иисуса с консервативными личностями, контролировавшими Храм. Невероятным кажется не общий разлад между Иисусом и храмовыми авторитетами, а особые цели и методы, описанные в псевдоподробностях в евангелиях.

Нам говорят, что храмовые авторитеты воздержались от ареста Иисуса во время праздника еврейской Пасхи, когда Иерусалим был заполнен большой массой людей, «чтобы не произошло возмущение народа» (Мк. 14:2). Таким образом, причиной колебаний храмовых властей был страх; враги Иисуса попросту боялись остановить его агитацию.

Но это неадекватно. Ведь если бы общественное мнение в пользу Иисуса было достаточно весомо, чтобы запугать такой мощнейший институт власти, как Храм, стоящий на втором месте в Палестине после римских властей, то на чьей стороне в конечном счете был бы успех? Вероятно, источником раздражения последователей Иисуса был его реальный арест, а не окружающие обстоятельства. И почему в самом деле храмовым авторитетам нужно было опасаться Иисуса и его популярности? Была ли направлена против них его агитация? А если это было так, почему они не выдвинули против него чисто иудейские обвинения?

И, прежде всего, почему в евангелиях не сообщается о тревоге римлян, если их режим зависел от послушных местных властей? И почему сразу же не появился Пилат?

Если иудейские интриганы не могли использовать против Иисуса свою собственную полицию, почему они сразу же не вовлекли в дело римские власти? Если их страшила популярность Иисуса среди евреев, то не могло быть ничего проще, как свалить вину за все на римлян, которых и без того ненавидели.

Наверное, реальная проблема проста. Каким образом провинциальный иудей мог вызвать бешенство состоятельной, консервативной и власть предержащей иудейской аристократии? Если же, с другой стороны, популярность Иисуса не была столь велика и симпатия к его ученикам была явно недостаточной, почему же иудейской аристократии надо было колебаться так долго, использовать различные уловки, чтобы избежать неприятной роли?

Все это странно и загадочно. Противоречия в деталях становятся еще туманнее из-за стиля повествования, который, будучи психологически бесплодным, кажется основанным на самых интимных и тайных мыслях, чувствах и намерениях конспираторов. Особенно повествование в первых трех евангелиях создает впечатление, что рассказчик полностью в курсе всех их секретов; ведь как еще мог он узнать о том, что он, кажется, знает?

Сам по себе арест Иисуса очень странен. Его реальный механизм, по описанию, приводится в движение ренегатством и предательством Иуды Искариота.

Это — любопытная проблема. Многие поколения силились проникнуть в смысл предательства Иуды. Предлагаемая моральная проблема, воспринятая без ее понимания, породила огромное количество псевдопсихологических спекуляций. Мы склонны считать, что она действительно имела место, ибо она вызвала необычайное смущение в христианстве и вначале, и впоследствии. Как можно примирить предвидение Бога с восприятием предателя в качестве близкого друга?

Сами евангелия, содержащие все, что мы знаем об этом, не сообщают нам практически ничего.

Марк ничего не пытается объяснить, тогда как Матфей выдвигает в качестве мотивации предательства просто жадность Иуды (Мф. 26:15). Сообщается, что он рассчитывал на 30 сребреников — сумму, которая, как таковая, конечно, абсурдна, и, несомненно, эту подробность следует считать восполнением параллельного отрывка с целью продемонстрировать большую точность. Но если бы Иуда был заинтересован только в деньгах, ему было бы гораздо проще скрыться с казной учеников Иисуса, чем продавать своего Бога. В этом смысле приводимая цифра — 30, несомненно, взята из Захарии (11:12) и находится в русле общей поглощенности Матфея древнееврейскими писаниями.

В попытках вывести достоверный мотив предательства Иуды из скупого евангельского повествования фантазия ученых преступила все границы. Для того чтобы сделать понятным предательство Иуды, были выдвинуты самые экстравагантные, хитроумные и искусные теории. Например, Гёте разработал теорию, основанную на предположении, что Иуда был полон решимости подтолкнуть Иисуса к действию, подвергнуть испытанию его утверждения, потому что он верил в него. Он хотел заманить его в ловушку в момент реализации его целей. Действие Иуды было, таким образом, равносильно акту веры, и после совершения своего преступления он почувствовал необходимость покончить с собой.

В качестве объяснения предательства Иуды выдвигались также честолюбие и ревность. Но невозможно сказать, на что было направлено честолюбие Иуды или к кому он мог испытывать ревность и как можно удовлетворить ревность предательством своего Бога?

Все эти теории — просто спекуляции: без фактов они лишены всякого основания. Вероятно, наиболее правдоподобным из таких необоснованных объяснений можно считать то, которое рассматривает действия Иуды, непонятные в человеческой плоскости, как чистую персонификацию легенды, возникшей позднее, и которая действительно —лейтмотив евангелий, взятых в целом. Имя «Иуда» согласно этой интерпретации следует понимать просто как «иудей» par excellens и, следовательно, вся эта история — легендарный способ выражения христианской традиции, воплощенной в Новом Завете, а именно, что Иисус был погублен иудеями, которые передали его Пилату.

Существует другое хитроумное объяснение, считающееся вероятным некоторыми учеными, а именно, что слово «Искариот» фактически означает «предатель», если производить его от ивритского корня скр — «предавать»; в действительности оно представляет собой сентенцию Исайи (19:4): «И предам Египтян в руки властителя жестокого, и свирепый царь будет господствовать над ними». Это же самое слово, как полагают, было использовано самим Иудой в его предложении священникам: «Что выдадите мне, и я вам предам Его?» (Мф. 26:15). Конечно, употребление такого слова авторами евангелий без его понимания должно означать, что окружение Иисуса имело арамейскоязычное происхождение. И это действительно наилучший аргумент в пользу историчности данного события.

Но все такие объяснения оказываются притянутыми за уши: они изначально создавались при явном отсутствии данных и основывались на непонятном элементе, искусственно привязанном к делу. Наверняка ни одна теория, как бы правдоподобна она ни была, не может заставить нас поверить в евангельскую версию истории Иуды — ведь она изначально бессмысленна по той простой причине, что, помимо мотивации Иуды, предательство не имело никакой объективной цели.

Евангелия говорят нам, что храмовые власти были встревожены простым фактом популярности Иисуса, то есть размерами народного движения, которое им не нравилось. Это явно подразумевает, что Иисус был знаменитостью, о ком массы должны были знать. Он был хорошо известной фигурой, читавшей проповеди толпам людей в огромном дворе Храма. Он был лидером достаточно крупного движения, способного возбудить враждебность властей, и иудейских, и римских; так почему же Иуда должен был сдавать его тем, кто жаждал захватить его? И еще один вопрос, не относящийся к необъяснимой низменности Иуды: что за информацию, как полагают, должен был он продавать? И чего она стоила?

Таким образом, в отношении Иуды существует любопытная непоследовательность и тенденция к противоречивости в дошедшем до нас евангельском тексте, которые фактически привели многих ученых к отрицанию какой-либо историчности этого эпизода, заставляя рассматривать его либо как совершенные непонятный, либо как отражение какой-то более поздней легенды. Я[††]щпытаюсь показать вам далее, что существует другая, на мой взгляд, более правдоподобная причина и ренегатства Иуды, и позднейшего замалчивания основных фактов.

Теперь, переходя от «предания» Иудой Иисуса тем, кто пришел, чтобы схватить его, поставим следующий вопрос: кто осуществил арест?

Синоптические евангелия создают впечатление, что Иисус был арестован беспорядочной толпой «по повелению первосвященников и книжников и старейшин» (Мк. 14:43), то есть людей, служивших иудейским властям, которые были информированы Иудой.

Удивительной особенностью синоптического текста является, на первый взгляд, именно факт беспорядочности ареста. Хотя, вероятно, позднее Иисус был доставлен в иудейский синедрион и привлечен к суду, синоптическое повествование не создает впечатления упорядоченного акта, а чего-то наподобие экспромта. И все же, если власти Храма собирались судить его по соответствующему обвинению, почему же они не арестовали его и не доставили в свой трибунал обычным способом? Римские солдаты никогда бы не арестовали его, чтобы просто отвести в иудейский суд, разбирающий только религиозные дела.

Особое значение приобретает расхождение четвертого евангелия с синоптическим повествованием. У Иоанна сообщается, что Иуда сформировал «отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев» (Ин. 18:3), а затем привел их в то место, где находился Иисус. Использованное здесь бесцветное или вводящее в заблуждение слово «отряд» весьма значимо, поскольку по-гречески («спейра») оно означает «когорту» и относится к римскому воинскому подразделению, размещенному в башне Антония в Храме. Чуть позже (Ин. 18:12) его командир назван «хилиархос», что переводится на латинский и английский языки словом «трибунус» (трибун) или «капитан»*. Совершенно ясно, что собранную Иудой беспорядочную группу людей обязательно должен был сопровождать вооруженный отряд римской полиции. Короче говоря, именно римская полиция фактически арестовала Иисуса и упоминание этого события здесь — самое убедительное доказательство ответственности Рима за арест Иисуса. Поскольку тенденция раннехристианской традиции состояла в том, чтобы снять вину с римлян, это явля

ется подробностью, которая не могла быть изобретена после этого события.

Но как мог Иуда получить полномочия вызывать римскую когорту? Очевидно, что он не мог их получить. Таким образом, взаимоотношения между иудейскими и римскими властями остаются непонятными.

Подобно всем другим темным пятнам в этом сообщении и этой проблеме было уделено много критического внимания. Большинство ученых согласились в том, что, поскольку четвертое евангелие в общем идет дальше всех в оправдании римлян и обвинении иудеев, оно должно отражать реальный факт.

С другой стороны, надо признать, что суть всех четырех евангелий — не только в распределении вины, но прежде BCCI о — в возвеличивании Спасителя перед лицом его гонителей — и иудейских, и римских. Поэтому вполне допустимо, что четвертое евангелие просто создало свою, более драматическую историю и для усиления эффекта включило в рассказ деталь о римской полиции.

Но это неправдоподобно. Прежде всего, потому, что в целом четвертое евангелие никаким образом не акцентирует присутствие римлян; они как бы ускользнули в потоке повествования. Драматический эффект применения слова «хилархос» и т. д. незначителен. Будучи жизненно важным в качестве искомого исторического свидетельства, оно ничего не добавляет для возвеличивания Иисуса в этот решающий момент.

Значительно разумнее оценить его по его «объявленной стоимости», т. е. как деталь, основанную главным образом на тесном переплетении с ранней традицией, которая стремилась исключить, где это возможно, все враждебные ссылки на римлян. Давайте отойдем от этого эпизода и бросим взгляд на действительный суд, который, конечно, является решающим моментом.

<< | >>
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Глава третья СТОЛКНОВЕНИЕ С РИМОМ:

  1. ГЛАВА 3 АНАЛИЗ СТОЛКНОВЕНИЙ ВОЗДУШНЫХ СУДОВ С ПТИЦАМИ
  2. Глава 8 ДЕЙСТВИЯ ЭКИПАЖЕЙ ПО ПРЕДОТВРАЩЕНИЮ СТОЛКНОВЕНИЙ С ПТИЦАМИ
  3. ГЛАВА 5 Столкновение с «другим человечеством»
  4. Разрыв с Римом
  5. ПАРФИЯ В БОРЬБЕ С РИМОМ
  6. ГЛАВА XVI О РАВНОМЕРНОМ И УСКОРЕННОМ ДВИЖЕНИИ; О ДВИЖЕНИИ, ВОЗНИКАЮЩЕМ В РЕЗУЛЬТАТЕ СТОЛКНОВЕНИЯ
  7. От конца войны до осуждения Римом
  8. Глава 15 ФИЗИЧЕСКИЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ: СТОЛКНОВЕНИЕ С НЕВЕДОМЫМ ЛОБ В ЛОБ
  9. 1.1 Разрыв с Римом: взгляд из Византии IX—XII веков 89
  10. 6. Первые бои между Неаполем и Римом
  11. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  12. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  13. Глава третья
  14. Глава третья
  15. Глава третья.
  16. ГЛАВА ТРЕТЬЯ.