<<
>>

Глава шестая«МАТЕРЬ ЦЕРКОВЬ»

  Евангелие от Луки заканчивается простой картиной вознесения Иисуса: «И когда благословлял их [учеников], стал отдаляться от них и возноситься на небо. Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью...» (24:51—52).
Вот и все. По-видимому, последователи Иисуса основали небольшую общину, из тех, кто верил, что он — Мессия, и оставался в Святом Городе, ожидая его возвращения. Ясно, что для них это означало установление Царства Божьего.

Однако между этими событиями нет связующего моста. Когда в Деяниях мы, к своему удивлению, читаем, что один из братьев Иисуса, Иаков, был одним из тех самых братьев, которые, согласно Иоанну (7:5), «не веровали в Него», мы никак не можем понять, как же это случилось.

Что особенно удивительно, так это — судьба учеников Иисуса. Как мы уже ранее видели, повествование об их миссии само по себе, по- видимому, необычайно бессмысленно. Независимо от того, указывает ли эта бессодержательность функции на замалчивание их отчасти военной роли или нет, об их поведении во время казни Иисуса и после ни разу не упоминается; их поведение в этот переломный момент совершенно забыто самой ранней традицией. Они не только «все покинули» Иисуса и рассеялись, но — что еще удивительнее — они не появились и во время суда над ним (это, несомненно, еще одно указание на вымышленность данного эпизода в евангельских повествованиях), не присутствовали они также и на его казни и не похоронили его.

Куда же они могли подеваться? Точнее, как они могли оказаться не вовлеченными непосредственно в последнюю развязку? Почему их не арестовали?

Следует ли придавать особое значение отречению от Господа Симона-Камня? Историчность этого эпизода вызывает некоторое сомнение: возможно, это было более позднее изобретение или, может быть, это — своего рода символическая выдумка, которая, конечно, делает этот эпизод показательным как результат развития поздней традиции, а возможно, и доктринальных споров, которые, несомненно, играли определенную роль в формировании послеапостольской доктрины.

Опять же посмотрим на небольшую группку последователей Иисуса, мирно поклоняющихся в иудейском храме (см. Деяния); по-видимому, они должны были довольно скоро вернуться из Г али-

леи в Иерусалим. Ясно, что кульминационный пункт деятельности Иисуса обойден молчанием; возможно, единственный способ объяснить отречение Симона-Камня в тот момент, когда начинают петь петухи, заключается в том, что оно символизирует воспоминание о том, как последователи Иисуса избежали его участи. Они ухитрились обмануть римское правосудие, отмежевавшись от соучастия, а затем спаслись бегством.

Давайте постараемся рассмотреть, как они оправились от горького упадка духа, который они, должно быть, испытывали после распятия Иисуса, сделавшего провал с установлением Царства Божьего еще мучительнее. Это — фундаментальный вопрос. Каким образом вера в воскресение Иисуса развилась в христианство?

Я дам здесь только самый общий набросок некоторых бросающихся в глаза моментов, взятых из имеющихся у нас документов, написанных через много лет после смерти Иисуса и, более того, отредактированных и скомпилированных спустя более чем сто пятьдесят лет в виде руководства в вере для уже основанной христианской общины, занятой своим культом, а не своей земной историей.

Противоречия в евангельских текстах по поводу открытия пустой могилы Иисуса и явная бесплодность одного и того же заявления, которое мы находим в них о том, что могила, куда был помещен Иисус вечером в день его кончины, была найдена пустой на третий день после этого происшествия, показывает, что, согласно самым древним преданиям, не было свидетелей физического воскресения Иисуса. Очевидно не только это — первые несколько веков после смерти Иисуса оставалось неизвестным даже примерное местонахождение гробницы Иисуса. Она была «определена» только св. Еленой, матерью императора Константина в 326 г. н. э. в результате «божественного вдохновения».

Самое древнее предание опирается на появление Иисуса как видения перед некоторыми его учениками, первоначально — перед Симоном-Камнем, а затем — перед другими.

То есть источником вдохновения для веры в воскресение Иисуса является не предание об обнаружении пустой гробницы. Фактически само обнаружение пустой гробницы осталось бы необъяснимым без детально разработанных доказательств истинного значения этого факта. В любом случае это значение стало бы очевидным, если бы кто-то увидел Иисуса впоследствии.

По самой логике этой ситуации ясно, что именно убеждение в но-, вом появлении Иисуса привело к историям о помещении тела Иисуса в гробницу, которая позднее оказалась пустой. Эта логика просто подтверждается тем, что детали, касающиеся рассказа о гробнице, не совпадают друг с другом.

У нас нет в распоряжении действительных данных о воскресении Иисуса в виде свидетельских показаний, заслуживающих или не заслуживающих доверия. Евангельские тексты не дают нам описаний самых ранних впечатлений учеников Иисуса; напротив, мы не видим в них ничего, кроме ритуально стилизованного отчета о том, как самая древняя Церковь спустя пятьдесят и более лет после этих событий выражала свои взгляды на воскресение Христа.

Самое древнее свидетельство о появлениях Иисуса после смерти принадлежит Савлу из Тарса и относится к периоду, отстоящему на двадцать пять лет от смерти Иисуса; к тому же оно изложено весьма неопределенно.

«Я [...] принял [...] что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братии в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу» (1 Кор 15:3—8).

В этом тексте Савл излагает основное содержание древнейшей веры. В ней практически отсутствуют какие бы то ни было детали из тех, что появились значительно позже в евангелиях. Очевидно, Савл не обладал знаниями о таких подробностях. Слова «он явился» слишком просты, чтобы предполагать их предварительную тщательную проработку, а факт использования Савлом одной и той же фразы в применении к нему самому (в то время как в других обстоятельствах он говорит, что никогда не видел Иисуса во плоти) сам по себе очень знаменателен.

«Явился» — это то же самое слово, которое относили к видению, «явившемуся» вначале Симону-Кам- ню, и оно точно определяет это видение.

Совершенно обычное качество этих видений характеризуется самой обнаженностью этого слова. Понятие «он явился пред...» или «был увиден», соответствующее значению использованного греческого слова (ophte), предполагает полную независимость любых легендарных сцен, зафиксированных во вторичных или третичных слоях евангелий; включение этих сцен является более поздней попыткой поддержать обстоятельными подробностями явление Иисуса после его распятия в таких эпизодах, как обед с учениками и т. д., о чем мы читаем в Евангелиях от Луки и Иоанна. Как указывалось выше, Савл пользовался этим же словом при описании собственного видения Иисуса; в результате, поскольку в случае с Савлом не возникает вопрос о его личной встрече с Иисусом, мы должны прийти к выводу, что Симон-Камень и другие ученики Иисуса попросту испытывали непреодолимое чувство присутствия их лидера, что фактически могло породить характерные галлюцинации или в любом случае — эмоциональное толкование какого-то визуального феномена.

Более пространный и стилизованный рассказ о видении Иисуса, составивший основу ранней традиции, помещен в Евангелии от Матфея:

«Одиннадцать же учеников пошли в Г алилею, на гору, куда повелел им Иисус, и, увидев Его, поклонились Ему, а иные усомнились. И приблизившись, Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:16—20). Здесь цель всего рассказа раскрывается в последнем предложении. Оно ведет нас к новому подтверждению христианской веры, сформировавшейся при жизни поколений уже после смерти Иисуса. Однако здесь интересны детали, касающиеся признания в существовании, вероятно, неизбежных сомнений среди некоторых его учеников.

В историческом плане это ведет к вероятности того, что вера в воскресение Иисуса, поддержанная видениями, распространялась лишь постепенно, начавшись, несомненно, с Симона-Камня и, согласно каталогу Савла по этим видениям, повлияв, прежде всего, на двенадцать ближайших учеников, а затем — на весь круг последователей Иисуса.

Сомнения в воскресении Иисуса должны были иметь самое солидное обоснование в ранней традиции, — об этом свидетельствует знаменитый отрывок из четвертого евангелия:

«Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был тут с ними, когда приходил Иисус. Другие ученики сказали ему: мы видели Г оспода. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю. После восьми дней опять были в доме ученики Его, и Фома с ними. Пришел Иисус, когда двери были заперты, стал среди них и сказал: Мир вам! Потом говорит Фоме; подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра мои; и не будь неверующим, но верующим. Фома сказал Ему в ответ: Господь мой и Бот мой' Иисус говорит ему: ты поверил, потому что увидел Меня; Блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20:24— 29). Нет необходимости подчеркивать глубокое значение последней сентенции для Церкви. С тех пор она, естественно, была краеугольным камнем. Сама ее необходимость для утверждения веры показывает, насколько приведенный эпизод далек от любой мыслимой исторической сцены, даже если бы фраза, приписываемая Фоме: «Господь мой и Бог люй!» — не была бы полностью понятна в устах любого иудея из окружения Иисуса.

Инцидент, который, так сказать, может дать нам ключ к меха-t низму запуска веры в воскресение, — это любопытный отрывок BJ конце              четвертого              евангелия:

i

«После того опять явился Иисус ученикам своим при море Тивериадском. Явился же так: были вместе Симон Петр и Фома, называемый Близнец, и Нафанаил из Каны Галилейской, и сыновья Зеведеевы, и двое других из учеников Его. Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Г ово- рят ему: идем и мы с тобою. Пошли и тотчас вошли в лодку, и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: дети! есть ли у вас какая пиша? Они отвечали Ему: нет.

Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы. Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, — ибо он был наг, — и бросился в море, а другие ученики приплыли в лодке, ибо недалеко были от земли, локтей около двухсот, таша сеть с рыбою. Когда же вышли на землю, видят разложенный огонь и на нем лежащую рыбу и хлеб. Иисус говорит им: принесите рыбы, которую вы теперь поймали. Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не порвалась сеть. Иисус говорит им: придите, обедайте. Из учеников же никто не смел спросить Его: кто Ты?, зная, что это Господь. Иисус приходит, берет хлеб и дает им, также и рыбу. Это уже в третий раз явился Иисус ученикам Своим по воскресении своем из мертвых» (Ин. 21:1—14).

Это полностью противоречит предшествующей главе четвертого евангелия, которая является его естественным окончанием и где даются ссылки на появление в Иерусалиме воскресшего Иисуса... В последней же главе дошедшего до нас текста четвертого евангелия место действия с появлением Иисуса быстро переносится назад в Галилею, и при этом меняется и перспектива. Здесь говорится уже не о славных апостолах, вдохновленных духом Христа в качестве его заместителей на земле, а о бедных рыбаках, обескураженных провалом своей кампании против Иерусалима и отправившихся домой, чтобы заняться прежними профессиями.

Этот поворот перспективы очень крутой и совершенно не согласуется с прославляющей тенденцией в евангелиях, на которую я ссылался. Отсюда, в соответствии с нашим критерием подлинности, следует признать этот эпизод более убедительным, несмотря на его стилизацию в духе общей тенденции.

Ограничение появления Иисуса после смерти рамками Иерусалима подтверждено двумя отрывками в Евангелии от Луки (24:13—53), главой 20 в четвертом евангелии (вышеприведенным отрывком) и зак-

лючением сохранившейся версии Евангелия от Марка. Однако при тщательном их изучении эти отрывки можно считать вторичными (что доказывается как структурой текста, так и логическими соображениями) по сравнению с более древним преданием, согласно которому эти события происходят в Г алилее, куда, без сомнения, сбежали сторонники Иисуса, потерпев фиаско в Иерусалиме.

Существует некоторая путаница относительно количества и порядка «явлений» Иисуса перед учениками. Наиболее вероятно, что самым первым надо считать его появление перед Симоном-Кам- нем (Петром), а затем, несомненно, и перед другими учениками («двенадцатью»),

Неуверенность описания этих основных подробностей в самом древнем предании можно увидеть, сравнивая вышеупомянутые отрывки из Первого послания Савла Коринфянам с данными о явлениях Иисуса, приведенными в евангелиях: с одной стороны, список Савла слишком длинен, ибо он включает 500 учеников, затем — брата Иисуса Якова, затем — всех апостолов, не упомянутых в евангелиях, а с другой стороны, он слишком краток, ибо в нем пропущен эпизод из Евангелия от Луки с учениками, шедшими по дороге в Эммаус. Кроме того, кажется, что Савл абсолютно не владеет информацией о вторичных легендах, относящихся к гробнице Иисуса, помещении туда его тела и об его исчезновении.

Тот стиль, которым в евангелиях изложено все остальное, создает однозначное впечатление, что суть всего предания, то есть вера Симона-Камня, а также, без сомнения, других ближайших спутников Иисуса в его воскресение, основанная на появлении его в видении, была в целом явно преувеличена в соответствии с самой природой евангелий и Нового Завета с помощью поздних деталей назидательного характера. Они были призваны обосновать власть первоначальной Церкви «апостольской традицией» и таким способом оправдать само существование Церкви, которая, как мы уже видели, была последним, о чем мог думать Иисус.

Вышеупомянутое свидетельство о наличии сомнений среди самых первых учеников Иисуса, конечно, исключение из этого правила. Рассказ об их сомнениях, особенно забавный сюжет о Фоме Неверующем, сохраняя минимум знаний в информационном вакууме первого после смерти Иисуса поколения, подтверждает постепенность распространения веры в его воскресение.

Явления Иисуса не требуют объяснений, то есть объяснений как чего-то сверхъестественного. Для достижения нашей цели вполне достаточно проследить возникновение веры, которую вызвали эти «явления». Если подходить с исторической точки зрения, то важно различать, видел ли действительно Симон-Камень видение или же просто думал, что видел его Но поскольку мы воспринимаем эту историю с подачи документов, регистрировавших веру исторических личностей, для нас не важно, был ли Симон-Камень прав или нет. Видение — это просто то, что, как вы думаете, вы видели.

Что же касается «объективной» основы для субъективного впечатления, то в евангелиях или вообще в Новом Завете нет ничего, что дало бы повод даже для начала такой дискуссии, поскольку в то время между такими понятиями не было четкой демаркационной линии. Вера в чудеса, которая и сегодня широко распространена, в тот период была еще большей.

Конечно, воскресение Иисуса не считалось простым возобновлением жизни в земном теле. Оно не было, так сказать, дублированием собственных чудес Иисуса, воскресившего из мертвых Лазаря и дочь Иаиры. В тех случаях можно сделать предположение об их преждевременной смерти, затем, в соответствующее время, наступала их нормальная смерть. Воскресение же Иисуса было чудом совсем другого порядка. Оно навечно обеспечило ему неуязвимость перед лицом смерти и было истолковано как эквивалент его прославления по правую руку (одесную) от Бога; именно это составляет главный смысл его чудесных «явлений» перед учениками и другими людьми, а также демонстрирует их нефизическую природу. Это — еще и напоминание о некоем любопытном факте: хотя божественность Иисуса ко времени создания и редактирования евангелий была уже хорошо обоснована, долгие годы после его смерти сохранялось впечатление о нем — исключительно как о человеке; ссылка на его божественность встречается лишь один или два раза, как бы искусственно, — в упоминании его титула в евангелии или когда кто-то посторонний (типа римского центуриона) напоминает, что он — Сын Божий.

В любом случае ясно, что ученики Иисуса не были подготовлены к его воскресению. Как мы видим в Евангелии от Марка (8:31, 9.10 и 32), при объяснении им Иисусом, что нужно делать в будущем, они были совершенно сбиты с толка. Единственное предположение, которое мы вправе сделать, заключается в том, что Иисус никогда не говорил ничего подобного, но после принятия новой веры древнейшие хронисты не могли допустить, что их Господь чего-то не предвидел, поэтому по мере развития веры вносились соответствующие поправки. В этом смысле кажется явно странной настойчивость, с которой и евангелия, и Савл стремятся показать, что все совершалось во исполнение Священного Писания. Ведь никакой веры в смерть и воскресение Мессии среди иудеев не зафиксировано и, разумеется, ее признаков нет и в еврейской Библии.

Далее, самые ранние евангельские тексты показывают, что вначале ученики Христа вернулись в Галилею. Это выражено самым сжатым образом во фразе, которая вложена в уста Иисуса в Евангелии от Марка: «По воскресении же Моем, Я предварю вас в Галилее» (Мк. 14:28). В соответствии с этим мы видим Симона-Камня и группы других учеников Иисуса подавленными крахом своего движения и потрясенными страшной смертью на кресте своего вождя; убитые горем, они уходят в Галилею. Вышеприведенное псевдопредсказание Иисуса в Евангелии от Марка: «Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь; ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы» (Мк. 14:27) — фактически обобщает то, что должно было произойти: в качестве художественного вымысла, преследующего цель унизить первых вдохновителей апостольской традиции, эта цитата кажется бессмысленной.

В результате мы можем представить, что после того, как они оставили арену своего поражения, полные горя и, несомненно, в том настроении, которое сохранено в вышеупомянутом отрывке из Евангелия от Луки: «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лк. 24:21), они тем не менее не могли поверить, что все закончилось. Несмотря на это явное свидетельство их непонимания произошедшего и их побег, которые в значительно смягченном виде передают сам факт их полного разгрома, они не могли покорно согласиться с очевидным вердиктом событий.

Кажется, Симон-Камень был первым, кто увидел воскресшего Иисуса, или, скорее, как мы полагаем, он ему причудился в славе. Первенство Симона основано на авторитете Савла и на рассказе в четвертом евангелии (Ин. 21) о чудесном улове рыбы, воспроизведенном выше, а также на фразе в Евангелии от Луки (24:34) и на еще одной фразе в четвергом евангелии (20:6). (Различные женщины, фигурирующие в рассказах о пустом гробе, упомянуты там с целью закругления легендарного рассказа о гробе, который, как мы убедились, абсолютно вторичен по отношению к начальному воспоминанию в традиции видения Симона.) Раз принимается факт видения Иисуса Симону, можно уже считать, что спусковой механизм сработал; легко представить себе увеличение числа видений впоследствии в силу хорошо известной заразительности коллективных видений и галлюцинаций. Давайте же посмотрим на условия, способствовавшие вспышке новой веры.

Потрясенные поражением, ученики Иисуса идут назад в Галилею, но не оставляют надежд. Они или, по крайней мере, некоторые из них (исключая сомневающихся) не могут смириться с его полным отсутствием — его смертью. Для объяснения самого первого импульса, который должен был развиться с такой сложностью, мы должны лишь вообразить то состояние эмоционального напряжения, которое, очевидно, и привело к видению сначала у

Симона-Камня, без сомнения, самого близкого к Иисусу из всех его последователей, а затем у некоторых других, за которыми постепенно последовали остальные члены этой группы. Этого достаточно для наших целей. В любом случае надеяться больше не на что, ввиду полного пробела в нашей информации об этом периоде. Нам не только трудно объяснить, как группа учеников Иисуса, вначале ушедшая в Галилею, вернулась и обосновалась в Иерусалиме, где должна была возникнуть «Матерь Церковь», но мы почти в той же степени находимся в неведении о начале миссионерского движения, распространявшего новую веру в других местах.

Нас неоднократно предостерегали: основной источник путаницы в изучении этого чрезвычайного феномена — почему ученики Иисуса были неиудеи — в том, что начальной точкой отсчета для более поздней Церкви стала практически обанкротившаяся вера. Эта вера была частью движения, начатого Иисусом, и поддерживалась им и его первыми учениками. После неудачи с установлением Царства Божьего и с разгромом этого движения Римом не было основания для новой веры. Прославление Иисуса, послужившее отправной точкой новой религии, было изначально чуждо всему, в чем был заинтересован Иисус. Древняя Церковь, возникшая над его распятым телом и сделавшая центральной темой воскресение и прославление Спасителя, отказалась от подлинной жизни Иисуса и его собственных целей.

Евангелие Иисуса, как мы видели, было провозглашением неминуемости Царства Божьего, доступного для тех, кто раскаялся; это было трансформировано Церковью в Евангелие Христа — доктрину спасения через его смерть и воскресение. В древнейшей церковной проповеди индивидуальное спасение зависело от личности Христа, в то время как древнейшая проповедь, которую мы можем извлечь из хитросплетений евангелий, содержащаяся в Евангелии от Матфея, глава 10 (инструкции Иисуса ученикам) хранит молчание о самом Иисусе. В этих инструкциях Иисус ничего не говорит о неминуемости периода испытаний и бедствий до наступления Царства Божьего, так же как в них нет и намека на то, что его собственная смерть в каком бы то ни было смысле станет предпосылкой его пришествия.

Короче говоря, сам крест отмечает демаркационную линию между христианством как религией и ее происхождением в жизни и деятельности Иисуса, между предысторией религии и самой религией. Никакого христианства вообще не возникло бы без смерти Иисуса. Как писал в своей эпиграмме французский ученый Альфред Луази: «То, что Иисус провозгласил, было Царством Божьим, то, что случилось, было Церковью». Или вот выражение Савла: «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15:14).

Крест был главным символом всего механизма спасения, и именно сильное отвращение к кресту вынудило Савла сказать: «Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости, а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор. 1:22—23). Именно динамизм этого противоречия привел его к трансформации катастрофы в высокий символ надежды.

Но для самих иудеев Крест оставался большим затруднением, поскольку само понятие провалившегося Мессии было для них противно логике, но и распятие считалось наказанием того, кто был проклят Богом согласно Второзаконию (21:23) и по свидетельству Савла: «{ибо написано: проклят всяк, висящий на древе)» (Гал. 3:13). В результате среди иудейских учеников Иисуса в Палестине распятие оставалось тем, чем оно должно было остаться для иудеев вообще, — скандалом, который, по сути, можно было лишь извинить и который в лучшем случае должен был быть компенсирован или перекомпенсирован воскресением, которое устраняло позор смерти Иисуса и смягчало ситуацию.

Из-за этого основного и, прежде всего, скрытого изменения перспективы переход от деятельности Иисуса к вере в Христа — вере в индивидуальное спасение через распятие Спасителя и его прославление — абсолютно неясен, особенно потому, что самым удивительным в происхождении рождающейся секты является, как указывалось раньше, ее не знающая компромиссов идентичность с иудаизмом. Каковы бы ни были импульсы, приведшие начальную группу учеников в Иерусалим, источником информации об этом являются лишь Деяния апостолов и Послания Савла. Как мы увидим, между ними имеются глубокие расхождения.

Давайте подчеркнем и важную хронологическую деталь: хотя евангелия были созданы на поколение позже, чем Послания Савла, они описывают события, которые произошли значительно раньше написания Посланий Савла. Деяния, также написанные позднее Посланий Савла (по крайней мере, на сорок лет), частично совпадают с ними по отображению событий. В более широком смысле в силу того, что версия зарождавшейся религии, принадлежавшая Савлу, была в конечном итоге успешной, все содержащееся и в евангелиях, и в Деяниях, вероятно, испытало на себе влияние его идей в той или иной форме.

Мы уже отмечали тот факт, что последователи Иисуса во главе с его братом Иаковом были ревностными молельщиками в иерусалимском Храме. Достаточно странно, но это — доминирующая мысль, на которой заканчивается Евангелие от Луки, где после передачи последних слов Иисуса, обращенных к его ученикам, хронист продолжает так: «И возвратились в Иерусалим с великою радостью. И пребывали всегда в храме, прославляя и благословляя

Бога» (Лк. 24:52—53). Несомненно, это простая сентенция — лейтмотив описания маленькой общины, образовавшейся в Иерусалиме на основе общей преданности Иисусу. Она часто повторяется:

«Руками же Апостолов совершались в народе многие знамения и чудеса» (Деян. 5:12). «Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого. И каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога и находясь в любви у всего народа» (Деян. 2:44-л-7).

«И все единодушно пребывали в притворе Соломоновом, а народ прославлял их» (Деян. 5:12, 13).

«И всякий день в храме и по домам не переставали учить и бла- говествовать об Иисусе Христе» (Деян. 5:42).

И дело не только в посещении сторонниками Иисуса Храма; проблема приобретает особое значение, когда мы встречаем неумышленные признания в совершении ими ошибок при пунктуальном соблюдении законов ритуальной чистоты.

«Но Петр [Симон] сказал: Нет, Г осподи, я никогда не ел ничего скверного или нечистого» (Деян. 10:14).

«И когда Петр [Симон] пришел в Иерусалим, обрезанные упрекали его, говоря: ты ходил к людям необрезанным и ел с ними» (Деян. 11:2,3).

«Некоторые, пришедшие из Иудеи, учили братьев: если не обрежетесь по обряду Моисееву, не можете спастись» (Деян. 15:1).

Также сделано недвусмысленное заявление о том, что не только многие фарисеи были членами маленькой группировки:

«Тогда восстали некоторые из фарисейской ереси уверовавшие и говорили, что должно обрезывать язычников и заповедовать соблюдать закон Моисеев» (Деян. 15:5).

Даже священники примкнули к ним:

«И слово Божие росло, и число учеников весьма умножилось в Иерусалиме; и из священников очень многие покорились вере» (Деян. 6:7).

И группа в целом поздравляет себя «за рвение к Торе».

«Они же, выслушав, прославили Бога и сказали ему: видишь, брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они ревнители закона» (Деян. 21:20).

Эти тексты показывают, что последователи Христа были набожными иудеями в течение жизни целого поколения после смерти Иисуса, и они гордились этим. Они привлекли в свою общину представителей профессиональных религиозных классов и не отошли в сторону даже от обременительных церемониальных законов.

Но это было еще не все, ибо они не только посещали Храм, фактически они проповедовали, что Иисус был Мессией (Христом). Мы уже видели, что вера в мессианство человека, с точки зрения Торы, не была богохульной, равно как не было богохульством заявить это о себе. Это могло считаться остротой, ляпсусом, манией, наваждением или заблуждением, но вопрос о благочестии не возникал. Следовательно, не было причин для иудея следовать примеру Иисуса в послушании Торе, лелея в то же время веру в божественность отдельного человека. Поскольку в этой иудейской среде не мог возникнуть вопрос об идолопоклонстве Иисусу, такая вера была в основном частным делом.

Верно, что результатом этой веры в сознании членов самой первой иерусалимской общины было убеждение в том, что Иисус, выбранный Богом в качестве его Мессии, собирался появиться вновь. Это было, так сказать, первое смещение, первая трансформация первоначальной надежды Иисуса и его учеников. Они теперь ожидали возвращения Мессии во славе вместо установления Царства Божьего. Именно это возвращение во славе должно было возвестить установление Царства. Таким образом, хотя в практическом смысле внимание концентрировалось на том же самом, произошла резкая перемена. С точки зрения потенциала веры ученики Иисуса поняли теперь божественный промысел через призму их отношения к Иисусу лично. И этот факт сам по себе заложил основу будущего возвеличивания Иисуса, его постепенного подъема от иудейского Мессии до вице-бога, властителя космоса и самого Бога, по крайней мере, в одном из его аспектов.

Давайте взглянем на мгновение на ситуацию маленькой группки учеников Иисуса, несомненно ставшей ядром более крупного объединения, что должно было оправдать внимание к ней римских властей.

Хотя, эмоционально говоря, видение Симона-Камня стерло из памяти унижение позорной смерти Иисуса на кресте, все же существовал полный вакуум идей; ведь, в конце концов, Иисус ничего не создал: ни новой веры, ни нового обряда. В результате у его учеников не осталось ничего, кроме иудаизма. Именно видение Симона-Камня должно было дать толчок новой цепи событий. Именно в этот момент произошло слияние простого, прямого факта видения, в которое поверили, и толкования этого факта. Я уже цитировал его толкование Савлом из Тарса: «А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна» (1 Кор. 15:17); оно придало этому слиянию факта и его толкования лапидарную формулировку.

Теперь трансформация скорби оплакивающих Иисуса привела к новой ситуации. Во что бы ни верили Иисус и его ученики раньше, Царство Божье было уже заменено верой в самого Иисуса. Как мы увидим, это была первая из трех стадий в возвеличивании Иисуса — от иудейского мессианства до Г оспода Вселенной, до божественности.

Главную роль здесь сыграло специфическое истолкование казни Иисуса. Надо было как-то объяснить его позорное распятие. Внутренне и само по себе воскресение было драматическим объяснением. Тот, кто был воскрешен из мертвых и воссел во славе по правую руку от Бога, должен быть отмечен какой-то великой целью. Тогда стало ясно, что он был избран Богом как часть космического плана.

Ближайшие ученики Иисуса все еще верили, во что верил сам Иисус, т. е., в общем, в догмы иудаизма, а именно в то, что Яхве должен был вмешаться в историю, уничтожить языческие власти, вернуть счастье евреям и очистить этот мир. К этому теперь добавилась еще вера, что избранничество Иисуса через его воскресение означало, что Царство Божье будет сопровождать его славное возвращение. Все это укладывалось в рамки основных позиций иудаизма.

Легко проследить стадии этого раннего смещения: «Г осподи, вос- становляешь Ты царство Израилю?» (Деян. 1.6). Это — простое подтверждение древней веры, которую разделяли все активисты Царства Божьего, в то, что оно вернет счастье евреям. И чуть позже. «Иисуса Назарея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него...» (Деян. 2:22). Это повторяет тему того же автора: Иисус характеризуется одним из идущих в Эммаус как «пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом... А мы надеялись было, что он есть тот, Который должен избавить Израиля...» (Лк. 24.19, 21). Это была не более чем традиционная иудейская идея о пророке, усиленная убежденностью в том, что именно он «должен избавить Израиля». Это древнее воззрение надо было подтвердить видением Симона-Камня, а затем превратить в концепцию о том, что Иисус, начинавший пророком, был специально создан Богом: «Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса...» (Деян. 2:36).

Таким образом, вначале не чувствовалось особого различия, ибо был переставлен лишь один элемент. Вера в Царство Божье все еще существовала. Но теперь оно было связано с личностью Иисуса, которому было предназначено великое будущее: божественным решением он должен быть поднят, чтобы воссесть по правую руку от Бога, и, таким образом, гарантировалась действенность его роли как Мессии. В практическом плане это, прежде всего, означало, что первоначальное убеждение в том, что Царство Божье будет установлено, теперь было связано с личностью Иисуса; Царство будет установлено после возвращения Иисуса.

Таким образом, какое-то время вера в Царство Божье сохранялась, его просто связали с другим убеждением. Ранние верующие в видение Симона-Камня (в отличие от предшественников, которые были убеждены в устраивающем их толковании библейских текстов) знали, что Царство Божье должно было наступить тогда же, и это ассоциировалось с неодолимым и очевидным фактом избранности Иисуса, так сказать, в полном виде; верующими в видение это воспринималось как яркое проявление Царства Божьего. Таким образом, провозглашение смерти Иисуса в тесном переплетении с его воскресением быстро предстало для тех, кто поверил в него, как демонстрация конечного и действительно неминуемого триумфа Бога.

Этого убеждения придерживалась горстка людей, находившихся рядом со сценой видения в Галилее — их было, вероятно, не более дюжины. Они недолго оставались в Галилее; они пошли в Иерусалим. Несомненно, им казалось очевидным, что если Царство Божье вскоре должно наступить, то, прежде всего, это произойдет в Иерусалиме — тот же довод, что побудил самого Иисуса идти туда.

Должно быть, после предыдущих паломничеств ученики Иисуса имели в Иерусалиме знакомых: ведь они обедали там в скромном домике. Они без труда создали бы собственную синагогу, не привлекая к себе постороннего внимания, — ведь для осуществления этого требовалось лишь 10 иудеев.

Эта группа очень мала. В нее входят Симон-Камень, чье видение было принято другими (сама его кличка Камень могла возникнуть благодаря этому основному видению), а также Иаков (Старший), и Иоанн бен Зеведей, и брат Иисуса Иаков (Младший), известный под именем Иаков Праведный, который, должно быть, извлек некоторую выгоду из своего родства с Иисусом, хотя в начале деятельности Иисуса он был определенно против нее (о чем мы узнаем из Евангелия от Марка и Матфея): ведь еще раньше у него было собственное видение (1 Кор. 15:5,7).

У них — внешность обычных иудеев; они «прилежно» посещают службы в Храме, где вскоре Иаков Праведный прославится своим благочестием. В принципе их ничего не выделяет. Характерное для них убеждение, что Иисус, казненный римлянами за призыв к мятежу, затем воскрес, никоим образом не означало отказа от иудаизма. Это была как бы эксцентричная, личностная причуда, хотя она, без сомнения, имела, как мы увидим, и политический аспект.

Верующие в видение Симона-Камня — с этого момента я буду называть их «иисусистами» — все еще верят в «Единого», Яхве, Бога Израиля. Их единственным писанием является еврейская Библия Они разделяют общую для фарисеев веру в воскресение умерших, в Судный день и, конечно, в неминуемое установление Царства Божьего. Они знают о себе, как и все другие, что они грешны и нуждаются в Божьем милосердии. В их сознании — картины божественного мира с сонмами ангелов и подземного мира, населенного

Сатаной и злыми духами. Для них земля — арена столкновения «сил». Как все набожные иудеи, они считают себя промежуточным звеном между Богом и миром. Божественные атрибуты более или менее персонифицированы — «Мудрость», «Слово» («Хохма», «Мемра»}. Для них Иисус был Мессией, Сыном Давида, т. е. иудейским Мессией, потомком великого царя Давида, который, как ожидается, вернется и будет править полностью обновленным миром как Сын Человеческий. Для них этот Мессия должен был спуститься с небес и судить праведных и неправедных (Мф. 25:31—32).

Основой, ядром иудаизма является Тора. И лишь позже, конечно, вопрос примата Торы должен был стать причиной раскола новой веры. Для первого сообщества иисусистов этот вопрос и не возникал: Тора была чем-то само собой разумеющимся.

Это иисусистское сообщество не только разделяет, как и все «активисты» Царства Божьего, ту же идею Конца света, у них — идентичная позиция динамичного ожидания. И иисусисты, и другие «активисты» Царства Божьего верят в абсолютный суверенитет Яхве, а также в его активную помощь в восстановлении владычества Израиля. Все они ненавидят римлян как язычников, которые почитают людей в качестве богов. Они лелеют Тору и Храм как абсолютные ценности и резко настроены против уплаты римских налогов.

В результате — Иисус был казнен, как и бесчисленные другие зелоты.

Обе группы ненавидят духовную аристократию. И в конечном итоге обе следуют за «людьми земли» против богачей и сильных мира сего. Короче говоря, для обеих этих групп врагами являются три категории людей, язычники в Святой Земле, «мытари», собиравшие налоги для римлян, и прегрешившие против Торы.

Для иисусистов из Иерусалима единственная проблема в мессианстве Иисуса заключалась в его противоречии с традиционной ролью Мессии. И все же, если добавить библейскую основу к видению Симона-Камня, эту проблему можно было бы обойти, и можно было бы найти гармоничное объяснение и мессианству Иисуса, и его явному провалу.

Иисусисты быстро нашли убедительное объяснение этого противоречия. Иисус, пришедший как Мессия, чтобы уничтожить римлян и спасти свой народ, умер как мученик за Израиль, а также за израильские грехи, ибо его народ не откликнулся. Его предали в руки римского прокуратора. Все уладится, когда он вновь явится, на этот раз, как гарантировало видение Симона-Камня, по правую руку от Бога.

В этой тесной конструкции явно не было места для язычников. Само оправдание Израиля влекло за собой не только разрушение Рима, но и наказание всех язычников вообще: «Когда же приидет

Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы» (Мф. 25:31—32). Иисус в качестве мессианского судьи был соответственно предназначен судить все человечество с точки зрения возрождающегося Израиля.

В то же время иерусалимские иисусисты несколько отошли от первоначального образа Иисуса как посланца, подобного классическим пророкам, пришедшим выполнить волю Яхве. Древние пророки были обычными людьми.

Сам же факт видения, восприятие Иисуса не как человека, которого все они знали, а как существо, воскрешенное по милости Бога и восславленное по его правую руку,—этот факт был шагом в сторону транс- цендентализации Иисуса. Первоначальный, довольно-таки простой взгляд на Иисуса, который, будучи воскрешенным, мгновенно перешел из рожденного на земле в небесное состояние, уже превращал Иисуса в не простого человека. И все же это можно было легко усвоить тогдашнему еврейству, которое наряду со старомодным понятием чисто человеческого Мессии допускало в своем воображении апокалипсических Мессий, игравших сверхчеловеческие роли. Таким образом, фигура Иисуса, которого живые люди помнят как реального человека, была подвергнута некоему возвеличиванию людьми, охваченными напряженным ожиданием трансцендентальных событий, Иисус начал свое возвышение в Иерусалиме. Но это еще не было явным. Его «вовлеченность в это дело» в любом случае нельзя было ощутить в чисто еврейской среде. Характером своего существования иерусалимские иисусисты оставались полностью объединенными с окружением Храма.

Вначале иерусалимские иисусисты, должно быть, были поражены быстрым просачиванием новостей о видении в различные части еврейской диаспоры. Эти новости о видении, несомненно, сопровождались объяснением, что смерть Иисуса была замыслена так, чтобы он воскрес и вновь вернулся, т. е. это было мнение, которое «воспринял» Савл, присоединяясь к иисусистам сразу же после распятия. Когда взгляды иерусалимской общины перекинулись в многочисленные группы новообращенных и полуобращенных в иудаизм язычников — «богобоязненных» и других, — это, казалось, также произошло по Божьей милости. Прошло несколько лет, прежде чем иерусалимские иисусисты почувствовали необходимость реагировать на успех идей «эллинизации», смешанных с собственными идеями в диаспоре.

Очевидно, действительно, иерусалимские иисусисты не имели намерений евангелизировать язычников: это показалось бы непонятным набожным иудеям, чьи мысли все еще вращались вокруг судеб Израиля, Царства Божьего и иудейского Мессии. Обращение в новую веру, которое в конечном итоге действительно началось, было связано с изгнанием некоторых грекоязычных иудеев после казни их вождя Стефана. Именно эти ученики Стефана впервые начали «проповедовать Г оспода Иисуса» язычникам в Антиохии после первоначальной активной работы с иудеями диаспоры (Деян. 11:19—21).

Гармонизирующий все автор Деяний (см. Критическое приложение) вводит в повествование особое происшествие, чтобы перекинуть мостик от первоначальной антипатии иерусалимской общины к самой идее пропаганды их взглядов среди язычников. Деяния, упоминая об обращении Корнилия, римского центуриона, вводят эту идею, указывая, что Бог должен был подготовить Симона-Кам- ня к этому специальным откровением (Деян. 10:1, 11:18).

Если, в конце концов, они приняли как факт возможность выгодного для себя сообщения язычникам их особого мнения об Иисусе, то они должны были выдвинуть, по крайней мере, в качестве первичного требования обращение в иудаизм язычников путем обрезания (Деян. 11:22), «двери веры», открытой Богом «язычникам» (Деян. 14:27).

Эта уступка — не реальная в любом случае, поскольку такое обращение попросту делало язычника полным иудеем, не влекла за собой никаких изменений взглядов иерусалимских иисусистов, которые оставались непоколебимыми в своем фундаментальном мнении о том, что Израиль, как и прежде, — избранный народ. Жизненная необходимость этого понятия показана самим Савлом даже в момент развития идей, способствовавших вовлечению язычников, когда он использует мощную метафору, сравнивая язычников с «дикой маслиной», пересаженной на иудейство, и увещевая их помнить о том, что не они поддерживают «корень», а именно корень поддерживает их (Рим. 11:17, 38).

Сама эта метафора действительно может быть соблазнительным способом раскрыть перед его наставниками в Иерусалиме выгодность и оправданность распространения их идей среди язычников, открыв перед ними еще одну «дверь веры».

Что касается остального, что отличало иерусалимских иисусистов от их окружения, то это было чувство некой избранности, ибо только они постигли истинную роль Иисуса в установлении Царства Божьего, которого ожидали бесчисленные иудеи. Именно им одним, как они, несомненно, полагали, принесет счастье великий день Яхве, предреченный классическими пророками, за что сражались зелоты, кинжальщики и «активисты» всех видов. В бурлящем Израиле той эпохи эта идея была довольно распространенной.

Первоначально не существовало никакой организации, да ее и не могло быть, поскольку не было причин думать о продолжении деятельности группировки последователей Иисуса, так как сама мысль о продолжении ее, очевидно, была антитезой надежды и страстного желания, которые, в первую очередь, и привели их в Иерусалим. Эта маленькая, семейного типа группа не могла долго действовать — она на этой стадии состояла из «братьев», «верующих», всех с одним сердцем, одной душой (Деян. 4:32). Возможно, их поведение, как и поведение других иудеев, направлялось, несколькими этическими предписаниями. Из этого древнего периода, без сомнения, вышли Нагорная проповедь и целый набор правил для обычного поведения. Они могли быть нужными для самоуважения:

«Вы — соль Земли... Вы — свет мира...»

«Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф. 5:13—14, 20).

Сначала к реальному Иисусу, которого они все знали, не проявлялось никакого интереса. Ожидая Конца света, не было оснований что-то писать об Иисусе из плоти и крови, о его личности, или его карьере, или об его отношениях с друзьями и врагами, или даже о чудесах Конца света, приписываемых ему.

Единственным заметным различием внутри маленькой общины, даже спустя десятилетие после смерти Иисуса, было деление на апостолов, пророков и учителей (1 Кор. 12:28); там еще не существовало никакой бюрократии и учреждений для направления и регулирования мыслей членов общины. Не существовало священников и иерархии. Программа группы заключалась в простом ожидании Иисуса — воскресшего Мессии, который спустится с небес, сметет языческую власть и установит Царство Божье. Необходимости в организации не было.

И все же, учитывая рост группы и задержку Второго пришествия, чувствовалась некоторая нужда в администрации. В самом древнем документе (очень поздно) упомянуто только два аспекта организации: общее хранение всех вещей и их распределение в соответствии с индивидуальными потребностями (Деян 4:32). Несомненно, это взрастило семена Церкви как учреждения. Церковь зародилась в чреве этой общины.

«Примитивный коммунизм», который традиционно приписывается этой стадии эволюции Церкви, был, точнее говоря, более поздней идеализацией (принесение Варнавой в дар общине его собственности описывается как исключение из правил) (Деян. 4:34— 37). Само руководство общиной должно было одобрить как похвальную существующую традицию бедности и добрых дел, что означало действия для общего блага и для пользы бедняков.

Поскольку возвращение Воскресшего и Вознесшегося ожидалось с минуты на минуту, первые иисусисты не вели никакой пропаганды, хотя, разумеется, излагали свои взгляды. В храмовой среде они не могли оставаться инкогнито, поскольку они, как извест-

с

но, были связаны с неудачным замыслом Иисуса и печально известным столкновением с властями, хотя нет подтверждения какой-либо новой их деятельности, которая могла бы заставить усомниться в их спокойной жизни в Иерусалиме.

При отсутствии организации важными стали личные качества: харизма — благодать, дарованная «Духом» некоторым «святым»; ее тут же связали с воскресшим Иисусом, который, в отличие от старомодного пророка, чья власть шла от Бога, обладал Духом благодаря своему прославлению. Именно Дух, а не бюрократия, иерархия или какая-либо организация, создал стимулы для действия. Это произойдет задолго до того, как те, кто вдохновлен Духом, будут заменены действительной организацией, и даже до того, как первоначально избранные функционеры образуют группу их Учителей, руководителей.

Таким образом, вначале, до того как возникнет любой вопрос такой организации, приходит понимание того, что администрация и власти общины находятся полностью под покровительством Духа (1 Кор. 12:28). В основном понятие «Духа» употреблялось, когда речь шла о спонтанной или, по крайней мере, псевдоспонтанной психической деятельности. По своей природе она не была ограничена ничем, т. е. ее нельзя было обюрократить. Она знаменовала ту стадию групповой жизни, которая предшествовала любой форме организации. Что бы ни происходило в жизни ранней общины, оно реализовывалось внутри и для себя как символ свободнопроистекающих решений,

Дух мог проявиться по-разному, в основном — в форме экстаза и пророчества, в виде наставления слушателей при «объяснении» библейских текстов или, возможно, воспоминания о том, что сказал Иисус или что могли подумать о его речах, и в явлениях типа глоссолалии, т. е. бормотание на публике объяснялось как возвещение великих и таинственных идей на каком-то «неизвестном языке» (конечно, для посторонних это могло выглядеть тривиальной попойкой) (Деян. 2:13). Несомненно, «вождение Духом» знаменует начало пропаганды, т. е. ясное выражение и развитие самосознания, отличного от прежних точек зрения, и зачатки организации, которая стала необходимой в результате отсрочки Второго пришествия. Чтобы сохранить себя в окружающей обстановке как группу, как сообщество, имеющее характерное отличие, ранняя община должна была организовать себя, чтобы просто выжить.

Первый основной толчок, который должен был привести к прорастанию веры, о чем не подозревали ни Иисус, ни первые иисуси- сты, произошел в иерусалимской общине. В иудейской среде чистое мессианство Иисуса было соединено с трансцендентальными элементами. Однако долго оно не смогло процветать. Казалось, оно требовало воплощения в практическом смысле. Таким образом, от вознесения Иисуса отказались в среде, в которой оно началось. И хотя его вознесение затмило его человечность (например, его биологическое происхождение от царя Давида), само оно было ограничено концепциями, которые были обоснованы только в иудаизме.

Иерусалимский Храм был целью паломничества иудеев во всем мире, и интенсивное общение иерусалимских иисусистов с бесчисленным количеством других иудеев, которые постоянно приезжали, было естественным Таким образом, преемственная, более или менее сплоченная группа иисусистов быстро растворилась среди грекоязычных иудеев из диаспоры, чье близкое знакомство с языческой культурой, несомненно, облегчило им веру в личное воскресение. Именно они должны были принять первоначальное Вознесение Иисуса и, как мы увидим, расширить его до бесконечности.

Именно с того момента, когда такие иудеи диаспоры под влиянием иисусистов остались в Иерусалиме (несомненно, в особой синагоге с региональными ассоциациями), можно считать, что началось постепенное образование нового типа общины. Кажется ясным, что раз до них дошли сведения о видении, причина их пребывания в Иерусалиме была проста: они ждали Второго пришествия вознесшегося Иисуса, который на этот раз, конечно, принесет с собой Царство Божье.

Взгляды иерусалимских иисусистов не изолировали их от движения за Царство Божье, которое начало волновать страну и должно было завершится кульминацией в восстании 66—70 гг. Поскольку сторонники Иисуса могли «прилежно» молиться в иудейском Храме, их взгляд на Царство Божье как просто вариант общей веры не нарушил единства иисусистов с их собратьями-«активистами» в растущей волне восстания

Именно иисусисты диаспоры («эллинисты», по Деяниям) расширили эту идею далеко за пределы ее первоначального объема, восприняв изначальный урок, усвоенный первыми верующими из видения: Бог избрал Иисуса как Мессию, призванного скоро вернуться. Началось брожение, которое, приведя к возвеличиванию личности Иисуса и подчеркивая небольшое различие между непосредственным окружением погибшего вождя Иисуса и обычной массой иудеев, жившей в рамках традиционных иудейских идей—имеются в виду саддукеи, фарисеи и т. д., —• усугубило это небольшое отличие, подняв его на более высокий уровень значимости. Сперва изначальное ядро иисусистов, должно быть, повлияло лишь на небольшое число иудеев диаспоры; но затем, постепенно, по мере роста этого числа, когда сторонников Иисуса среди евреев диаспоры стало больше по сравнению с первоначальным ядром, прежняя гармония пылкого ожидания Второго пришествия начала истощаться из-за пережитков первоначальной группы и необходимости учитывать реальную жизнь в ожидании Второго пришествия Христа.

А поскольку грекоязычные иудеи с более широким диапазоном идей, с философской основой и интересами на этой грекоязычной основе начали неизбежно не только распространять первоначальное простое понимание роли Иисуса, но и проецировать его за пределы иудейской традиции, разрыв между ними и их соверующими расширился до раскола. Однако достаточно любопыгно, что изначальное отличие зарегистрировано на светской почве. Возникали споры из-за распределения пищи за общинными столами, т. е. община, должно быть, была слишком мала для обеспечения таких столов (Деян. 6:1—7).

Иерусалимские иисусисты должны были в ранней традиции символизировать «двенадцать», для уравновешивания «семерки», т. еlt; грекоязычных иудеев диаспоры. Позднее «двенадцать» считались «апостольским» элементом, представлявшим «Слово Божье», а «семерка» олицетворяла материальные службы, т. е. будущий диако- нат. Но тем не менее, хотя по традиции (т. е. по Деяниям) грекоязычная «семерка» представлена в более скромном виде, именно пристрастие грекоязычных иудеев к пропаганде возбудило скандал. Группа представлена фигурой Стефана, с кем «спорили» члены некоторых региональных синагог (Деян. 6:9, 10) и кто был обвинен в, осуждении и Храма, и Торы.

Стефан был привлечен к суду иудейскими властями (синедрионом). Он не только защищал свои взгляды, но и выражал их, как кажется, в особенно резком виде, что завершилось жестоким обвинением иудеев как таковых за отказ принять Иисуса в качестве Мессии. Его приговорили к смерти путем забивания камнями за вероотступничество1. Таким образом, спустя немногим более 10 лет после казни Иисуса в иисусистской среде пустила корни идея о том,, что Тора и культ — суть иудаизма — были заменены в принципе Воскресением Иисуса и следствиями из него.

Иисусистская община была расколота, а грекоязычные иудеи —L сторонники Стефана — были депортированы из Иерусалима. Они рассеялись, некоторые из них — сначала недалеко, в провинции Иудея и Самария, а чуть позднее — дальше на север, в Антиохию в Сирии и на Кипр. Именно в Антиохии, в великой столице, некоторые иудеи диаспоры сделали первый шаг, выйдя за пределы иудейской среды. Именно там в первый раз, пока некоторые грекоязычные иудеи (жители Кипра и Кирении) обращались только к евреям, другие из их числа, приехав в Антиохию, разговаривали с греками, объявляя им Господа Иисуса (Деян. 11:19—21). В Антиохии же возникло и слово «христиане». В то время, если быть точным, оно означало то же, что и слово «иисусисты», то есть тех, кто верил в Иисуса как в Мессию («Христос» было греческим переводом древнееврейско-арамейского слова «Мессия»).

Грекоязычных иудеев, покинувших Иерусалим, была, видимо, небольшая горсточка. Они ездили только домой или в те места, где чувствовали себя как дома.

Упомянутых ранее греков нельзя назвать обычными греками. Обычно язычники не могли понять ни идею Царства Божьего, ни концепцию «раскаяния», ни воскресение иудейского Мессии, и в этой связи — идею единого всемогущего Бога.

Язычники, к которым обращались изгнанники из Иерусалима, это были многочисленные «богобоязненные», собиравшиеся вокруг бесчисленных синагог по всей территории Средиземноморья. Где бы евреи ни селились, их регулярные обряды и их незапамятная древность привлекали огромное число язычников, которые хотя и были очарованы иудаизмом, но ненавидели обрезание и еврейские законы питания. Соответственно именно такие «богобоязненные» должны были первыми услышать на своем языке «благую весть» от грекоязычных иудеев.

Новый, преувеличенный взгляд на Иисуса, несостоявшегося националистического вождя и будущего Мессию, «повешенного на дереве» римлянами, распространился очень быстро, от Палестины до Сирии, до самого Рима и до Египта. Где бы ни были иудейские общины, а они были разбросаны по всему Восточному Средиземноморью и за его пределами, для евреев, возвращавшихся из паломничества в Иерусалим, было естественно привести радостную новость об «активисте» Царства Божьего, который реально был воскрешен из мертвых и которого видели, окруженного ореолом. Должно быть, в равной степени быстро распространилось слово «христиане», используемое по отношению к определенной группе иудеев. В любом случае маленькие группки и собрания, в основном связанные с иудейскими синагогами в первом-втором поколениях, должно быть, изобиловали спекуляциями, питаемыми идеей о том, что воскресение Иисуса было неотъемлемой частью божественного плана.

Само существование таких общин в обществе, продолжавшем жить обычной жизнью, делало необходимым появление некоего культа. Чистое чувство не может оставаться долго в виде просто чувства: ему должно быть придано некое общественное, то есть социальное, выражение. Сознание отличия от других иудеев, если оно возникло как причуда особой веры, само по себе стимулировало коагуляцию и идей, и обрядов. В свою очередь, практическое применение такого культа укрепляло связь тех, кто разделял ту же веру: культ стал проявлением общности.

Попросту это означало, что личность Иисуса-Мессии, raison d'etre[†††] общины, прежде всего, вскоре превратилась в фокус кристаллизации культа. В ранний период верующие, «святые» в качестве группы концентрировались на Иисусе и на страстных желаниях, которые они связывали с его властью. Теперь они жаждали не только Царства Божьего, как и другие иудеи, чье воображение было разожжено напряжением эпохи, но и возвращения Иисуса с Царством.

Это вскоре должно было сжаться в простой факт его пришествия, ожидаемого с горячим энтузиазмом. И чтобы реализовать это желание, было вполне естественным взывать к его имени, а это вначале означало, что, молясь Богу, иисусисты эмоционально избирали Иисуса гарантом ответов на их молитвы.

Таким образом, когда маленькая община находила новичка, то он или она должны были выражать свою преданность ей, демонстрируя веру во имя воскресшего Иисуса. Соответственно взывание к его имени становилось эмблемой новой ассоциации. Это стало ядром раннехристианского ритуала. Возник механизм, позволяющий новичку приобретать статус члена общины.

Каждый человек той эпохи считал само собой разумеющимся, что в самой сути имени незримо присутствует какая-то сила. Более того, по воспоминаниям иерусалимских иисусистов, своими сверхъестественными прозрениями о Конце света Иисус показал, что самой его личности присущ некий аспект божественной силы. Подтверждение о существовании веры в могущество, присущее именам, можно часто встретить в евангелиях и Деянии.

«Именем Моим будут изгонять бесов» (Мк. 16:17).

«Не Твоим ли именем бесов изгоняли?» (Мф. 7:22).

«Во имя Иисуса Христа... ходи» (Деян. 3:6).

«Имя Его укрепило сего [человека]» (Деян. 3:16).

О древности такого поворота в умонастроении свидетельствует старинная формула: «Прииди, о, Господи!» (или же: «Пусть придет Господь!» — «Маран ата!» по-арамейски).

Таким образом, само имя Иисуса Назарянина оправдало и усилило его применение для культовых целей. Фигура Иисуса с гала не только целью общения, но его инструментом. Разумеется, это происходило на фоне обычной практики синагог. В конце концов, все первые иисусистские общины состояли из набожных евреев, которые, естественно, группировались вокруг синагог. Таким образом, самые ранние иисусисты наравне с другими иудеями читали библейские тексты, пели псалмы и вместе молились.

Безусловно, они стремились выбрать те отрывки из писаний, которые представляли интерес для них, т. е. те пророчества, которые считали главными и которые стремился реализовать Иисус. Очень скоро они начали обращать свое внимание на определенные отрывки из древнееврейских писаний и соединять их вместе в виде основных «заветов», соответствующих истине их веры. Несомненно, они отдавали предпочтение исполненным надежды псалмам, тем из них, которые превозносили обещание, ибо это было их первейшей заботой. Их молитвы также, должно быть, концентрировались соответственно на мольбе о возвращении «во славе» их Мессии — в смысле: «Прииди, Господи!»

Таким образом, даже при том, что основа их молебствий и мольбы оставалась иудейской и себя в нескольких первых поколениях они осознавали иудеями, такие общины набирали динамику, которая, по-видимому, по своей природе имела тенденцию к расколу между ними и иудаизмом. Сам факт формирования их надежд на фоне иудейской традиции в это время имел мало общего с реальной эмоциональной целью их поведения. Эта цель, связанная с динамическими изменениями, которые ожидались во вселенной, имела тенденцию к отрыву от нормативного иудаизма, если, разумеется, они не будут осуществлены.

В то же самое время, какой бы ни была их вера в особую роль Иисуса, иисусисты в Иерусалиме продолжали разделять общий взгляд на будущее Царство Божье, ставший обычным среди фарисеев и низших слоев духовенства в противоположность проримской позиции квиетистов в отношении иудейской аристократии и высших слоев духовенства. Эта перспектива Конца света, сопровождаемого полным восстановлением владычества евреев во всем мире, естественно, означала усиление оппозиции Римской империи — главной преграде на пути осуществления божественного плана.

Поскольку все иудейские «активисты» верили в это, то в борьбе против римлян не существовало разделения между иерусалимскими иисусистами и другими активистами, такими, как зелоты, кинжальщики и т. п. Для «активистов» идеи Царства Божьего не трудно было понять распятие Иисуса с политической точки зрения; ведь, в конце концов, он погиб как национальный герой — жертва языческого угнетения.

Первоначальный национальный взгляд на воскресшего Иисуса, естественно, не распространялся среди язычников — ведь основная конструкция национальной идеи была полностью иудейской. Отсюда, хотя центральное положение Храма создало сеть отношений между палестинскими иудеями и иудеями диаспоры, все же моста, связывающего их с язычниками, не существовало; он был создан только после вытеснения грекоязычных иудеев из Иерусалима.

Соответственно в возвеличивании Иисуса были три стадии. Первая стадия предусматривала небольшой сдвиг традиционных ценностей: от Иисуса — мессианского самозванца и глашатая Царства Божьего до Иисуса-Мессии, который появится в ближайшем будущем и установит Царство Божье. Первое возвеличивание Иисуса было все же в пределах человеческого масштаба, второе усиление создало угол повышения, что позднее должно было по своему ходу привести к еще одному виду усиления. Третья же стадия возвеличивания Иисуса, возникающая некоторым образом из усиления второй стадии, вращалась вокруг Иисуса и его божественности, значимость которой вышла далеко за пределы истории, включая, конечно, и еврейскую историю.

Мы находим свидетельство эволюции этой третьей фазы в Посланиях Савла из Тарса, который позднее стал известен как святой Павел, апостол неевреев.

Послания Савла значительно позже должны были составить ядро Нового Завета. Их соответственно можно считать главной движущей силой религии, формирование которой было ускорено идеями Савла. Мы увидим, как Савл на фоне агитации за Царство Божье среди иудеев способствовал, используя свой опыт, утверждению основных элементов того, что должно было стать христианством.

Савл разработал все свои идеи, которые были унаследованы от каких-то неизвестных предшественников, в период после распятия Иисуса в течение какого-то времени до вспышки иудейского восстания против Рима в 66 г. Они не могли обрести своей значимости до разрушения Храма в Иерусалиме в 70 г. Как мы увидим, это событие расчистило путь победе его идей.

Савл также горячо верил в неминуемое наступление Царства Божьего, но внес два изменения в общую веру, которые должны были пережить неудачу материализации Царства Божьего. Прежде всего, он связал формулу вступления в это Царство с фигурой Иисуса как Сына Божьего и отказался от иудейского национально-религиозного неприятия Рима. Два этих элемента, вместе взятые, должны были заменить иудейский народ всей человеческой расой в качестве объекта пропаганды новой веры.

Послания Савла делают его единственной идентифицируемой личностью в Новом Завете, хотя и о нем многое неизвестно.

И все же его Послания по своей глубокой страстности должны были оказывать постоянное воздействие на иисусистские общины, постепенно формировавшиеся на огромных территориях Римской империи. В течение его жизни все еще можно было думать о Царстве Божьем как о чем-то, что просто откладывалось, и именно эта отсрочка, представлявшая для Савла мучительную загадку, должна была закончиться прорастанием христианской веры и ее воплощением в универсальную Церковь.

Роль Савла в формировании всех институтов христианства была основополагающей, что было непредвиденным для него, посколь

ку он думал о предстоящем Конце света. Это делает еще более поразительным его безразличие к Иисусу-человеку. Буйное творческое начало, заложенное в ту концептуальную вселенную, которую он построил символическим портретом Иисуса Христа — Сына Божьего, Светоча Мира, Спасителя Вселенной, резко контрастирует с тем, что он говорит об Иисусе-человеке. Вот все, что мы узнаем об Иисусе из Посланий Савла2:

«[Иисус] родился от жены, подчинился закону» (Гал. 4:4).

«[Он] родился от семени Давидова» (Рим. 1:3).

«Иисус Христос сделался служителем для обрезанных — ради истины Божией, чтобы исполнить обещанное отцам» (Рим. 15:8). Он избрал Апостолов (Гал. 1:17, 19).

«Он был оскорблен и распят» (Рим. 15:3; 1 Кор. 15:3; Гал. 2:20,3:13 и т. д.).

Он создал евхаристию в ночь, «в которую предан был» (1 Кор. 11:23—26).

Упоминание об евхаристии, конечно, бесценно для истории этого главного таинства. Савл также делает несколько замечаний об Иисусе после его смерти:

«[Он] воскрес в третий день» (1 Кор. 15:4).

Он появился перед Симоном-Камнем, перед апостолами и другими (в видениях), включая самого Савла (1 Кор. 15:5—8).

Сейчас он сидит по правую руку от Бога, ожидая великий день, когда он придет вновь (Рим. 8:34).

После беглого просмотра резюме Савла из того, что он считает важнейшими элементами жизни Иисуса, становится понятным, что пропущена природа смерти Иисуса, «воспринимавшаяся» как часть его «покорности Богу». Было снято все напряжение реальной жизни, а вся борьба «активистов» Царства Божьего сведена к «оскорблению и распятию Иисуса».

Поучительно наблюдать за тем, как Царство Божье, призванное заменить естественный мир и восстановить счастье и благоденствие евреев, во что в то время верило множество иудеев, включая Иисуса, испарилось и денационализировалось Савлом, который (в то же время) сохранил в качестве ключевой идеи решение Бога, который завершает процесс с озорным блеском в глазах, когда считает это нужным.

Теперь возникает вопрос: как идеи Савла преобразовались в христианство?

<< | >>
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Глава шестая«МАТЕРЬ ЦЕРКОВЬ»:

  1. ГЛАВА 14 ЦЕРКОВЬ И ОБЩЕСТВО
  2. Глава VIII. Польская Православная Церковь
  3. Глава IX. Чехо-Словацкая Православная Церковь
  4. Глава VI ?? Католическая церковь в XI—XIII веках. Крестовые походы
  5. Церковь в Испании 1931 года. — Ее роль в истории Испании. — Церковь и образование. — Отношения с Ватиканом. — «Дебаты».
  6. Глава 3. Японская Православная Церковь после Второй мировой войны
  7. ГЛАВА 12 ОДНА ЦЕРКОВЬ, МНОГО ЦЕРКВЕЙ
  8. ГЛАВА XXXIX О ТОМ, ЧТО ПОНИМАЕТСЯ В ПИСАНИИ ПОД СЛОВОМ «ЦЕРКОВЬ»
  9. Глава I РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В ПЛАНАХ НАЦИСТОВ НА ТЕРРИТОРИИ Ш РЕЙХА И БАЛКАН
  10. Глава четвертая КОРОЛЕВСКОЕ ПРЕЛЮБОДЕЯНИЕ И ЦЕРКОВЬ