<<
>>

Глава пятая ВОССТАНИЕ И РАСПЯТИЕ

  Мы уже заметили некоторые странности, содержащиеся в повествовании евангелий о римском суде над Иисусом. Они составляют часть той мозаики-загадки, на которую я уже ссылался. Возможно ли заполнить остальную часть мозаики-загадки другими элементами, на которые намекается в евангелиях, или дедуктивным методом вывести из них? Давайте посмотрим, существует ли какой-нибудь путь заполнения пробелов, существующих в традиционном сюжете.

В чем заключалась суть деятельности Иисуса в Иерусалиме?

Основное содержание евангельского повествования таково: во главе группы людей Иисус вошел в Иерусалим; на некоторое время он захватил Храм; потом его предали; затем его судили, вынесли приговор и казнили за подстрекательство к мятежу.

Теперь, если мы снова примем за исходную точку распятие Иисуса, наше внимание неизбежно будет приковано к еще одному элементу в этом суммарном наброске краха Иисуса, который по своему подтексту гораздо больше потрясает, чем даже само распятие. Иисус завладел Храмом. Насколько это было возможно?

Иудейский Храм, считавшийся в древности самой великолепной святыней в мире, был огромным зданием. Разрушенный Навуходоносором в 586 г. до н. э., он был вновь отстроен в 518— 516 гг. до н. э. по возвращении евреев из своего первого изгнания. Ирод Великий восстановил его в еще более величественном виде: более 200 ярдов в ширину и 450 ярдов в длину. Его перестраивание началось в 20—19 гг. до н. э. Масштаб восстановительных работ был так велик, что ко времени Иисуса — то есть спустя сорок шесть лет (согласно Ин. 2:20) — они еще не были закончены. Работа над надворными строениями и дворами в действительности продолжалась целых 80 лет; она не была закончена даже к 62—64 гг., а в 70 г. во время осады Иерусалима Храм был сожжен дотла.

Храм был духовным центром еврейской национальной жизни. У него был гигантский штат служителей — до 20 тысяч человек — для выполнения самых разнообразных функций.

Он был также огромной общественной сокровищницей. Как и другие святилища в восточном мире того времени (и даже в еще большей степени), он был в сущности национальным банком. Там находились огромные богатства в виде «денег на одежду», упоми

наемые в Евангелии от Матфея (6:19)[§§], и вещи, отделанные драгоценным металлом, а также большие суммы денег и огромные вклады, сделанные индивидуальными кредиторами, среди которых были не только богатые люди, но и вдовы и сироты. Не допускалось, чтобы эти вклады лежали там бесполезным грузом. Храм не был хранилищем. Эти деньги постоянно находились в обороте. Евреи, как и другие народы эллинистического мира, унаследовали от Вавилона всю систему векселей, закладных и личных чеков, изобретенных задолго до этого, и огромные богатства Храма постоянно разблокировались в денежных переводах по всему миру. Хотя верно и то, что евреям не разрешалось проявлять какой-либо интерес к сделкам между евреями, при этом им не запрещалось получать прибыль от еврейских коммерческих предприятий, и этот запрет не распространялся на сделки между евреями и неевреями. С точки зрения сложной сети деловых отношений, которые преобладали по всей империи, должны были существовать способы обойти данный запрет на участие в прибыльных операциях между евреями.

Короче говоря, самой важной и солидной организацией в стране — и физически, и функционально — был Храм. Он был соответственно защищен. Его главной защитой был римский гарнизон Иерусалима, состоявший из когорты в 500—600 человек с обычным сопровождением из лагерной обслуги и кавалерийского взвода. Имелась и полицейская охрана Храма, очевидно довольно многочисленная, ввиду масштаба учреждения и людских толп, постоянно проходящих через Храм даже в обычное время. На большом же ежегодном празднике Пасхи скопление людей достигало огромной концентрации: десятки тысяч паломников приходили не только из Иудеи и Галилеи, но также со всех концов света. Вероятно, по случаю Пасхи римляне значительно усиливали свою стандартную когорту, вводя в Иерусалим большее количество войск.

И хотя это не вполне определенно, несомненно, что римляне держали в Форте Антония у границы храмового района крупный отряд, когда Савл был арестован (Деян. 21) за то, что привел в Храм нехристианского грека, выказав явное пренебрежение к закону иудейской чистоты. Так что похоже, что Форт Антония был оккупирован еще до того, как Иисус вошел в Иерусалим.

Сама природа праздника Пасхи пришлых людей-паломников, устремлявшихся на территорию громадного святилища, делала это подкрепление необходимым.

Общепринятым военным обычаем того времени было прятать кинжалы или короткие мечи в складках широких восточных одеяний и выхватывать их по сигналу и при нападении кого-либо. В условиях праздника Пасхи этот обычай, естественно, требовал особой бдительности.

Но даже если в это время в храмовой зоне не было значительных римских сил, то к западу от города наверняка размещались войска римлян. В любом случае захват Храма мог быть осуществлен лишь только в результате акта насилия — вооруженным путем. Иисус вряд ли мог зайти в Храм, переброситься замечаниями с охраной Храма и священниками, не говоря уже о находившихся там римских солдатах, и просто Б силу своего личного духовного авторитета фактически завладеть Храмом.

Большинство теологических интерпретаций эпизода о захвате Иисусом Храма объявляют его историческим, что естественно, поскольку верующие считают весь евангельский текст буквально исторически верным, но превращают это событие в духовное или символическое. С другой стороны, либеральные исследователи Нового Завета обычно ставят под сомнение историчность данного события, но их доводы в основном наивны: они заявляют, что это должна была быть крупная акция, требовавшая применения силы, и поэтому утверждают, что она никогда в действительности не имела места. Однако повествование об Иисусе в Храме — это такая центральная тема в евангельском рассказе, такой очевидный трамплин к его аресту и суду, что надо признать его историчность.

Давайте проясним скрытый смысл этой темы.

Существенную подсказку мы находим в следующем отрывке из четвертого евангелия: «Иисус пришел в Иерусалим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул» (Ин. 2:14—15).

Здесь слова «бич из веревок» при явном намеке на насилие столь же очевидно выражают стремление снизить ценность того огромного предприятия, которое должно было осуществиться в действительности. Если мы просто представим себе размер Храма, десятки тысяч паломников, входящих в него и выходящих из него, многочисленных служителей, многочисленную полицейскую охрану, римских солдат, а также обычную реакцию самих погонщиков быков, не говоря уже о менялах, то мы убедимся, что для достижения поставленной цели требовалось нечто большее, чем простая настойчивость. Эпизод, стоящий за этим фрагментарным сообщением в четвертом евангелии, должен был быть в корне другим. Автор евангелия смягчил его, придав его действительности спиритуалистический характер.

В других евангелиях эта тенденция зашла еще дальше; в Евангелии от Матфея просто говорится:

«Иисус... выгнал всех, кто продавал и покупал в Храме, и перевернул он столы денежных менял и места тех, кто продавал голубей» (Мф. 21:12).

В Евангелии от Марка автор описывает кажущееся совершенно невинным посещение Иисусом Храма: «[Иисус] вошел в Иерусалим и пошел в Храм, и когда посмотрел он вокруг на все, поскольку было уже поздно, он вышел к Бетани с двенадцатью людьми» (Мк. 11:11).

Это звучит так, как будто была вычеркнута последняя часть обвинительного заключения. За ней следует в равной степени бесцветная фраза «Иисус начал уходить» и т. д., хотя предложение, идущее сразу не после этой фразы, которое обычно переводится как: «он не позволял никому вносить что-нибудь в Храм» (Мк. 11:16), считается некоторыми учеными неточным: они требуют внести в эту фразу вместо «что-нибудь» слово «доспехи».

Должно быть, Иисус имел достаточно внушительный вооруженный отряд, чтобы захватить это громадное здание и удерживать его некоторое время, судя по его ссылке на «каждый день», который он проводил «уча» в Храме (Мк. 14:49 и параллели). Он должен был иметь достаточные вооруженные силы, чтобы противостоять не только римским солдатам или охране Храма, но также, вероятно, и многим другим иудеям, которые, несомненно, не испытывали симпатии к галилейскому выскочке (если всерьез воспринимать враждебность иудейской толпы после осуждения Иисуса, как это описано в евангелиях). Короче говоря, сторонники Иисуса должны были быть вооружены, чтобы противостоять вооруженному сопротивлению.

Дополнительно к «уликам», подтверждающим это, которые содержатся в текстах всех евангелий (хотя предумышленные, но несомненные), древние авторы ссылаются на вооруженный характер предприятия Иисуса самым недвусмысленным образом. Например, римский историк Тацит просто считает само собой разумеющимся, что, с римской точки зрения, Иисус был врагом. Г оворя о попытке Нерона обвинить на основании ложных слухов в поджоге Рима «тех, кого простые люди зовут христианами», он добавляет, что это название произошло от некоего Христа, «который был казнен прокуратором Понтием Пилатом в царствование Тиберия» (с. 101).

Мятежников против Рима и до, и после Иисуса обычно называли «разбойниками», что фактически соответствует по современной терминологии слову «мятежники». Определение «злодеи» встречается даже в евангелиях, например в Евангелии от Луки (23:40), где оно употреблено по отношению к «собратьям», распятым вместе с Иисусом.

Условный перевод всех изданий евангелий затемняет историческое значение этого ключевого слова, которое было именно в этом смысле применено и к Иисусу:

«Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал.

И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23:39—42).

Здесь замечание об их «товариществе» выражено ясными, конкретными терминами — ведь просто сообщается о том, что у них один и тот же приговор. Это — единственная причина, оправдывающая издевательское требование одного из разбойников, обращенное к Иисусу как Мессии, спасти себя и его. Почему же Мессии следует спасать случайного преступника? — В этом контексте явно невразумительна фраза: «а Он ничего худого не сделал», поскольку, согласно тем же евангелиям, Иисус признавал обвинение в том, что он — Царь Иудейский; поэтому данную фразу можно считать лишь ошибочной вставкой какого-то более позднего переписчика или редактора.

Но в евангелиях есть прямые свидетельства ношения оружия последователями Иисуса. Вот как выглядит в синоптических евангелиях сообщение об аресте Иисуса.

«Один же из стоявших тут извлек меч, ударил раба первосвященника и отсек ему ухо. Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять меня» (Мк. 14:47л8).

«Бывшие же с Ним, видя, к чему идет дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом? И один из них ударил раба первосвя- щенникова, и отсек ему правое ухо» (Лк. 22:49—50).

«Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня?» (Лк. 22:52).

«И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсек ему ухо. Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26:51—52).

Хотя Матфей в последнем отрывке цитирует слова Иисуса: «Возврати меч твой в его место» и т. д., но это явно более позднее добавление — ведь оно не только противоречит логике соответствующей ситуации, но и еще одному высказыванию самого Иисуса, пережившему «полицейские» поправки более поздних редакторов и переписчиков и явно подразумевающему фон насилия:

«Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч; ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: и к злодеям причтен. Ибо то, что о Мне, приходит к концу. Они сказали: Г осподи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лк. 22:36—38).

Попытки объяснить это «символически» или «аллегорически» не могут преодолеть текстуальное свидетельство в сочетании с фактическим ходом событий, смутно воспринимаемым за пределами текстов.

Отрывки на тему «огня и меча» в Евангелиях от Матфея и Луки, хотя они не столь специфичны, как вышеупомянутые указания на фактическую вооруженность отряда Иисуса, явно подлинные. И, подобно другим, они также пережили все «пацифистские» попытки сгладить их: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! [...] Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей» (Лк. 12:49—53).

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его» (Мф. 10:34—36).

Существует любопытное упоминание в Евангелии от Луки (13:4) о 18 людях, убитых при падении башни Силоам. Она считается одной из башен городской стены Иерусалима и обнаружена во время раскопок, проведенных в Иерусалиме в 1913—1914 гг. Этот вывод был сделан и другими учеными в результате исследования и сравнения различных сообщений, сделанных Иосифом Флавием относительно городской стены поблизости от источника Силоам.

Кажется совершенно невероятным, чтобы в этих фортификациях, лишь недавно восстановленных Иродом Великим после штурма города Помпеем, башня могла просто упасть сама по себе. С другой стороны, если бы произошло землетрясение, то оно наверняка было бы упомянуто как важное предзнаменование. Существует также раввинская традиция, согласно которой ни одно здание никогда не рушилось в Иерусалиме, в одном из «десяти чудес, подаренных нашим отцам в святом месте», что, несомненно, надо понимать более прозаично как результат строительства всего Иерусалима на твердой скальной породе. Таким образом, вполне вероятно, что любопытная фраза о «восемнадцати убитых при падении башни Силоам» — эхо осадной операции, которая должна была быть проведена, без сомнения, римлянами, чтобы восстановить контроль над городом после его взятия Иисусом и

его мятежниками. Это была осада, проведенная с помощью обычного тарана и тестудо римлян. Почему же они не сделали нечто подобное такому акту против их собственного гарнизонного городка, пока их не вынудили к этому?

Это предположение об осаде, без сомнения, можно соотнести с «галилеянами», упомянутыми в том же отрывке (Лк. 13:1), кровь которых Пилат смешал с жертвами их.

Может быть, они были группой, захватившей и удерживавшей Храм в связи с другой операцией, направленной против башни Си- лоам, а два «преступника», распятые вместе с Иисусом, могли быть мятежниками, командовавшими в этих двух пунктах. И это не только объясняет мольбу соратника спасти их, но также позволяет удовлетворительно объяснить поведение второго «преступника», подчиняющегося воле Бога. Он готов «разделить чашу» с Иисусом, его руководителем и царем, и становится также понятным данное Иисусом обещание встретиться с ним в раю.

И даже если эта фраза была приукрашена Лукой с морализаторской целью создать религиозную легенду о «хорошем» и «плохом» воре, ясно, что здесь вновь звучит мрачное воспоминание об актах насилия.

Есть еще один отрывок, более убедительный по своей абсолютной и необъяснимой простоте. Поражает непринужденность, с которой без всяких объяснений сообщается обо всей операции в Евангелии от Марка:

«Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (Мк. 15:7).

Оставлены без комментария слова «во время мятежа». Ни один комментатор еще не отважился объяснить эту простую фразу умно и без политической окраски. Она появляется вновь в параллельном отрывке у Луки, где Варавву бросают в тюрьму «за произведенное в городе возмущение и убийство» (Лк. 23:19). Очевидно, это попытка правдоподобным способом замолчать некоторое искажение или опущение в более раннем сообщении, которое было ближе к подлинным событиям.

Вышеприведенная цитата из Евангелия от Марка (15:7) наверняка не ставит точек над «i» в принадлежности Вараввы к мятежникам, но уточняет, что он просто был среди них. И эта скрытность может дать нам намек, поскольку его имя наводит на мысль, что Варавва (греческая орфография — Бар Абба — «сын отца» или, возможно, — «сын раввина») мог быть арестован римлянами ошибочно и на деле был одним лз представителей храмовой иерархии. Конечно, она может служить и еще одним намеком: некоторые члены храмовой иерархии (более молодое поколение) сотрудничали с Иисусом.

В любом случае, если Варавва, второе имя которого, что является очень странным и затрудняющим ситуацию совпадением, было Иисус Варавва, действительно принадлежал к храмовой иерархии, то здесь мы сталкиваемся с проницательным исследованием происхождения так называемого римского обычая освобождения узника по требованию толпы, который в других условиях весьма загадочен. Если это был просто единственный случай ошибочного ареста какого-то храмового сановника или его сына, которого освободили «на праздник», т. е. на период празднования Пасхи, то это могло быть зародышем традиции, превратившейся потом постепенно в упомянутый выше обычай.

Если это так, тогда вопрос Пилата в Евангелии от Марка (15:9) об освобождении Царя Иудейского может быть вызван простой путаницей имен. Услышав, как некоторые люди — те иудеи, которые сопротивлялись мятежу, или, возможно, сам избранный круг Храма требуют «Иисуса Варавву», он вначале думает, что они подразумевают Иисуса, и раздражен их смелостью. Позже, узнав, что они имеют в виду Варавву, члена мнимо проримской партии, арестованного по ошибке, он освобождает его. Разумеется, в евангелиях не содержится ничего более существенного для оправдания этой спекуляции, какой бы интригующей она ни была.

Теперь, когда мы приучены к идее насилия, которая повлекла за собой кульминацию карьеры Иисуса, мы будем лучше подготовлены для того, чтобы точно понять дальнейшие намеки на реальную природу его предприятия. А этих намеков существует большое количество.

Прежде всего, давайте рассмотрим все, что касается учеников Иисуса. Что, как предполагалось, должны были они делать? Чем руководствовался Иисус в их выборе, нигде вразумительно не объясняется. Единственно, к чему он призывает их, — это очищать от дьяволов (т. е. исцелять больных), понять его притчи и, возможно, распространять их. Но тут же ясно заявляется о том, что эти притчи были непонятны ученикам; и, когда они просят объяснить их, им говорят, что притчи специально созданы затруднительными для многих, хотя их объяснение было согласовано с ними.

«Вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи» (Мк. 4:11—12). Однако, к несчастью (игнорируя это забавно садистское объяснение неудачной попытки иудеев принять Иисуса или, скорее, — принять традиционные церковные требования), не только люди «внешние» не понимают эти притчи — явно озадачены сами ученики Иисуса.

И [Иисус] говорит им: не понимаете этой притчи? Как же вам уразуметь все притчи? (Мк. 4:13).

Эти мистические аллегории — единственное объяснение, предложенное евангелиями по поводу Царства Божьего. Судя по словам Иисуса, притчи, ускользающие от понимания масс, озадачивают и его учеников, призванных просвещать людей.

Ученики у Иисуса были на редкость неспособными: они полны колебаний, совершенно не понимают своего лидера или его миссии (Мк. 9:6, 10; 10:13—16, 28—31, 32), власть Учителя над ними была явно не достаточна (Мк. 9:18), они ссорятся из-за старшинства (Мк. 9:34; 10:35—45), один из них — Иуда— фактически предает Иисуса, а после его ареста все они оставляют его и спасаются бегством {Мк. 14:50). Даже Симон-Камень, который кажется фаворитом Иисуса, трактуется автором евангелия очень небрежно. Хотя признается, что он первым понял роль Иисуса-Мессии, но ему не удается уразуметь необходимость страдания (Мк. 8:27—34), он венчает свои недостатки тем, что фактически отрекается от Иисуса из страха (Мк. 14:66—72).

Легко сказать, что все ученики Иисуса были очень человечны: они были таковыми; странно порочащее их и тем не менее уклончивое обхождение с ними в самой ранней традиции намекает именно на это — чисто человеческую ситуацию, существовавшую до того, как оформился «официальный» миф о них. В концепции «ученичества» (по терминологии евангельского повествования) содержится что-то бессвязное. Сам этот институт как бы повис в воздухе, не выполняя какой-либо понятной функции. И действительно, то, что слово «апостолы» — синоним «учеников» — так редко употребляется в евангелиях, вызывает большое сомнение в историчности Иисусова института апостола, особенно в связи с тем, что, как мы видели, невозможно понять его суть. Конечно, возможно, что цифра 12 появилась несколько позже как символ еврейского окружения (двенадцать колен). Также вероятно, что к моменту смерти Иисус остался с двенадцатью главными последователями.

Но даже если сам Иисус и не учреждал апостолат, это явно древний институт, поскольку вышеприведенный отрывок из Евангелия от Матфея (19:28) о двенадцати апостолах, которые будут судить двенадцать колен Израилевых, явно принадлежит к самой ранней стадии христианской традиции, подразумевая, что только евреи войдут в Царство Божье.

Но еще раз надо сказать, что речь идет о современном тексте евангелий. Если мы вообразим, что ученики — не просто проповедники того слова, которое было для них так же непонятно, как и для тех, кого они агитировали, но были на самом деле заместителями Иисуса, то картина восстанавливается в своей реальной перспективе. Конечно, они могли не быть командирами в военном смысле слова, но были ответственны за организацию предприятия с военным фактором.

И лишь позднее, после того как глобальное предприятие Иисуса потерпело фиаско, подлинная функция его учеников была вымарана из традиционных текстов, оставив непонятную пустоту.

Фактически, только принимая предположение об организованном и военном характере движения Иисуса, мы можем понять, какова могла быть роль его протопоследователей. И в свете этого нам также станет совершенно понятной причина предательства Иуды. Если мы попытаемся объяснить его предательство психологически или функционально на основе канонического евангельского повествования, то оно остается абсолютно загадочным, как мы видели это выше Если же мы в качестве отправной точки возьмем существование вооруженного конфликта между мятежной группой и могучими учреждениями, которые она атаковала, мы начнем понимать его цель.

Иуде действительно было что предавать — т. е. это была выдача убежища не просто популярного проповедника, учащего массы на огромной общественной площади, а лидера вооруженного восстания. Если история прихода Иисуса в Иерусалим и пребывания там только в течение дня и история его ночей в Вифании (в 1,5 милях от Иерусалима по пути в Иерихон) сохраняет элемент действительности, тогда, вероятно, это надо воспринимать в качестве какого-то преображенного остатка другого воспоминания: после разгрома восстания и после того, как римская когорта и храмовая полиция сломали хребет мятежа и восстановили порядок, Иисус нашел убежище в каком-то укрытии, и именно его Иуда выдал властям.

Г оворя точнее, этот путь не заводит нас в глубины психологической неразберихи. Ведь ничто не могло помочь достигнуть этой цели, поскольку при полном отсутствии информации нет предела многочисленным возможным психологическим объяснениям, но наше предположение создало ту точку зрения, которая делает предательство в любом случае функционально многозначительным.

Иуда — не единственный эксцентричный последователь Иисуса; ведь есть что-то странное, даже при неопытном взгляде на ситуацию, в самом их числе. Эти странности не только совпадают с впечатлением, что захват Храма должен был быть осуществлен с помощью вооруженного заговора, они дают намек на социальную основу движения Иисуса.

Вот отчет об их выборе: «[Иисус] призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал Апостолами: Симона, которого и назвал Петром [Камнем], и Андрея, брата его, Иакова и Иоанна, Филиппа и Варфоломея, Матфея и Фому, Иакова Алфеева и Симона, прозываемого Зилотом, Иуду Иаковлева и Иуду Искариота, который потом сделался предателем» (Лк. 6:13—16).

«И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов; поставил Симона, нарекши ему имя Петр [Камень], Иакова Зеведеева и Иоанна, брата Иакова, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны Громовы», Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Фаддея, Симона Кана- нита и Иуду Искариотского, который и предал Его» (Мк. 3:14—19).

Мы уже узнали (гл. 1) значение слова «зелот» (упомянутого вновь в Деяниях апостолов, 1:13). Это опять приводит нас к явному факту насильственной смерти Иисуса; дается объяснение жестокости приговора.

Здесь трудно избежать вывода, что смерть Иисуса была так жестока и унизительна по причинам, которые в глазах римлян были исключительно вынужденными. Даже малейшая попытка заполнить социальный фон, на котором произошла казнь Иисуса, высвечивает глубину «непонимания», которым обычно объясняется распятие, то есть что якобы невежественные, слепые люди стремились уничтожить образец абстрактной и вневременной добродетели просто потому, что его миссия была выше их понимания.

Иисус и его последователи были вовлечены в организованное действо, уходящее корнями в обстоятельства их собственного специфического общества. Он справедливо оказался в длинном списке иудейских религиозных мятежников против идолопоклоннического римского государства.

Теперь мы можем увидеть кульминацию карьеры Иисуса в неожиданном свете; войдя в Иерусалим с достаточно большой группой вооруженных людей или имея достаточную народную поддержку для преодоления обороны центра, он дерзко посягнул на суверенную власть. Какими бы ни были его собственное толкование и его особая мотивация и конечная цель, этот акт вооруженного и организованного насилия неминуемо должен был обрушить на его голову скорое возмездие римских властей.

И впоследствии надпись на его кресте «Царь Иудейский», с римской точки зрения, была простой констатацией факта; ведь для них во всем этом не было ничего сверхъестественного — распятие рассматривалось как основной акт наказания за мятеж.

Дерзкое предприятие Иисуса поставило под угрозу не только власть Рима. Захват Храма был направлен так же, или даже больше, против реального духовенства, руководившего им, а в более широком смысле — несомненно, против всей иудейской аристократии, которая, особо не желая этого, все же стала аванпостом римского государства в Иудее.

Ко времени, когда сторонники Иисуса захватили и удерживали Храм, он также стал жертвой бесчестных интриг иудейской арис

тократии и духовенства. Несмотря на то, что, как указывалось выше, Иисус в принципе одобрял культ Храма и не имел никакой теории реформ, в его четкой и простой проповеди «покаяния» был заметен элемент социального протеста.

Во всех текстах евангелий звучит бесспорная нота возмущения условиями жизни бедняков. Совершенно очевидно, что Иисус был пророком народа; он представлял «скромность Израиля» и «народ страны». В структуре иудаизма он был на стороне угнетенных.

Таким образом, более чем правдоподобно, что его нападение на Храм имело дополнительный мотив протеста против социальной несправедливости, а также вдохновленной пророками неприязни к элементу идолопоклонства, воплощенному в римских и других монетах, хранимых в Храме. У Иосифа Флавия есть разоблачительный текст, создающий поразительную картину угнетения бедняков того времени богачами через Храм- он сообщает, что мятежники хотели «уничтожить квитанции ростовщиков и предотвратить требования уплаты долгов, чтобы привлечь на свою сторону множество благодарных должников и безнаказанно побудить бедняков к восстанию против богачей».

Действительно, отрывок из Евангелия от Марка (6:8), где ясно показано, что ученикам Иисуса запрещалось носить деньги, и где выражено удовольствие оттого, что в свое путешествие они не берут ничего, кроме посоха: ни хлеба, ни сумы, ни денег в поясах, может быть искаженным воспоминанием об отвращении Иисуса к деньгам как таковым.

В традиционном евангельском тексте истинные побудительные мотивы захвата Храма были до неузнаваемости затуманены. То, что осталось, — это банальные лозунги о превращении «универсального молельного дома» в «логово бандитов», как будто это был лишь вопрос этической теории о распрях буйных времен. Вообще в синоптических евангелиях фактически главным мотивом негодования храмовых авторитетов является отсутствие у Иисуса раввинистического образования, необычайное простодушие этого объяснения явно прикрывает истинную подоплеку захвата Храма.

Насилие, учиненное при захвате Храма, обнаруживает существование фактора, имевшего глубокие корни в социальных конфликтах того времени и идеологизированного религией как должное. Давление на беднейшие классы со стороны средних слоев населения, которые служили посредниками между ними и храмовой иерархией, способствовало взрывному характеру движения, которое неминуемо должно было столкнуть Иисуса не только с римлянами, но и с иудейской аристократией.

Население подвергалось эксплуатации, к примеру, не только путем взыскания процентов и т. д., но, несомненно, и путем применения скользящей шкалы оплаты, при которой животные, закупаемые паломниками, продавались по максимальной цене, а те, кто поставлял скот для нужд Храма, всегда слышали, что их животные имеют пятна, делающие их непригодными для жертвоприношений и т. д.

Храм, неприступное и неуязвимое местопребывание социально'-религиозных властей, должен был служить эффективным щитом, прикрывающим паразитирующих священников и представителей средних классов от ненасильственных народных протестов; Иисус попытался уничтожить этот щит, и это было частью его более масштабного плана — председательствовать при установлении Царства Божьего наперекор римской власти. Эта попытка привела к его падению.

Как мы видели, Иисус был также и теоретически всецело согласен с пророческой традицией, которая все еще жива в Израиле и которая уже полностью спиритуализировала отношения иудеев с их Богом. Так, вся храмовая торговля вином, маслом, фимиамом, дровами и животными для жертвоприношений могла показаться ему отвратительной и недопустимой, по крайней мере, в ее гипертрофированных формах, каким бы в принципе ни было его восприятие храмового культа. Таким образом, каким бы набожным иудеем ни считал себя Иисус, его предприятие должно было обязательно столкнуться с противодействием одновременно и римских, и иудейских властей.

Я боролся с искушением дополнить эту туманную картину убедительными, образными, тщательно обработанными деталями.

Как указывалось выше, фактически не существует никаких источников, содержащих полную биографию Иисуса-человека. Даже его специфические действия скрыты от нас из-за дефицита информации, а их произвольные фрагменты предстают перед нами лишь как отражения в искажающем зеркале ранней традиции. Фрагменты исторической действительности или вероятности, которые удалось восстановить, найдены погребенными под слоями более поздней традиции; они остаются изолированными и плохо связанными друг с другом.

Поскольку связное повествование невозможно, лучше всего довольствоваться теми заметными сюжетами, которые в соответствии с нашим главным критерием подлинности выглядят наиболее вероятными. Таким образом, мы возвращаемся к смерти Иисуса как к одному из наиболее неоспоримых, важных и значимых событий в его довольно-таки малоизвестной жизни. Теперь мы можем проследить наши шаги еще раз, чтобы убедиться, способен ли наш критерий помочь отыскать другие вероятные моменты.

Мы уверены в том, что присутствие в маленькой группе учеников Иисуса, по меньшей мере двух, а более вероятно — четырех зелотов или людей, симпатизирующих им, должно быть обнаружено. Далее, при рассмотрении вопроса о насилии как факторе движения во главе с Иисусом нельзя недооценить насилие, которое положило конец карьере Иоанна Крестителя. Оно заставляет нас сосредоточиться на важном моменте, который позволит завершить материал о Крестителе, изложенный во 2-й главе нашей книги. Сходство в том, что Креститель также был «бэрионом» — экстремистом, жившим «в стороне», в пустыне. Вероятно, в этом заключается реальное значение отрывка «И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне» (Мк. 1:5, также Мф. 3:5). Это звучит безобидно, но, разумеется, является формой подстрекательства к мятежу, вероятно, в форме призыва к подражанию, как мы увидим, в призыве самого Иисуса «не признавать никого и следовать за ним».

Ввиду насильственной смерти Крестителя совершенно невероятно, чтобы его послание было бы переиначено в то время в качестве простого увещевания личной добродетели — увещевания ожидания божественного чуда. Это, несомненно, приветствовалось бы ненавистными властями как форма набожного квиетизма. Безусловно, Иоанна считали опасным агитатором, т. е. насильственная смерть была естественным концом его жизни. Это очень убедительно показано в знаменитом отрывке в Евангелиях от Матфея и Луки:

«Из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя [...]. От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие насилие восхищают его, ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна» (Мф. 11:11—13).

«Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк. 16:16).

Если принять идею, что Иоанн Креститель встретил свой конец по очень достойной, с точки зрения его палачей, причине, можно понять значение этих тайных слов. Скрытый подтекст ясен: до Крестителя люди удовлетворялись разговорами; он первым должен был что-то сделать.

Теперь мы можем понять, кто является «человеком насилия»: Иисус думает об агитации, начавшей усиливаться при Ироде и достигшей высокого уровня при его преемнике Архелае (4 г. до н. э. — 6 г. н. э.) и позднее; он ссылается на зелотов — борцов за иудейскую независимость. Царство Божье, которое они пытались «взять силой», было попыткой восстановить национальное царство по милости Бога — другими словами, мессианскую теократию.

Теперь мы можем оценить внутреннюю природу замечания об Иоанне Крестителе, высказанного Иосифом Флавием: Креститель не больше чем «хороший человек». Иосиф выразительно дает понять, что Креститель был политически абсолютно безвреден — в его отчете нет и намека на то, что Иоанн был воодушевлен какими- либо националистическими целями или вообще — политическими намерениями. То, в чем Иосиф хочет убедить латино- и грекоязычных читателей, которые, несомненно, до некоторой степени осознавали преобладание мессианских фанатиков в Иудее, так это в факте отсутствия Иоанна Крестителя в их рядах. А поскольку сам Иосиф резко выступал против всех форм мессианства, в которых он прозрел (и совершенно точно!) погибель своего народа, на него систематически нельзя положиться всякий раз, когда он говорит о них. Он знаменит своими защитительными и «безвредными» объяснениями поведения иудеев, чтобы не пробудить в сознании своих языческих читателей подозрение в непримиримости евреев.

В результате его портрет Иоанна как абстрактного моралиста изначально подозрителен. В среде, где все ожидали переворота событий, а власти преследовали за подстрекательство к мятежу, вряд ли возможно, чтобы чисто абстрактный проповедник, каким Иосиф попытался представить нам Крестителя, во-первых, мог появиться вообще или чтобы он поставил власти в такое положение, чтобы они не были вне себя от радости от внесения успокоительного компонента в бурлящий поток, который они пытались контролировать. Если бы его отвлеченные проповеди были столь безвредны, как они звучат, несомненно, его бы только приветствовали.

Но Иосиф проговаривается — ведь фраза, которую он произносит об Иоанне, неумышленно характерна. Он говорит, что Иоанн побудил иудеев обратиться к добродетели и справедливости между собой и к набожности перед Богом, призвав их «быть объединенными крещением». Но греческий эквивалент выражения «быть объединенными» безусловно подразумевает ритуал посвящения, который, в свою очередь, влечет за собой какое-то объединение. В этом случае с того момента, как Иосиф, сам того не желая, вынужден сообщить, что Ирод почувствовал необходимость вмешательства, это объединение, очевидно, должно рассматриваться как группа людей, призывающая к мятежу, и что именно влияние Иоанна на людей, как было объяснено, заставило Ирода заключить его в тюрьму и казнить.

Далее, основным фоном деятельности Крестителя должна была стать пустыня, т. е. территория «в стороне». Причина концентрации его учеников вокруг него заключалась в религиозном импульсе, который был приведен выше, а именно — в желании избежать осквернения их среды идолопоклонниками в соответствии с «законом о царской власти» и принять «хорошую жизнь». Существует древняя версия жизни Крестителя, согласно которой он посоветовал своим сторонникам «оставить города». Эта программа, конечно, встревожила бы власти, если бы бегство из городов приняло внушительные масштабы. Это было бы «расколом народа», и власти, естественно, вмешались бы в ход событий, применив силу.

Это обстоятельство вместе с тем фактом, что кажущийся общепринятый призыв к очищению был фактически обрядом посвящения в группу, склонную к мятежу, как неумышленно раскрывает Иосиф, поясняется в следующем отрывке из Евангелия от Луки:

«Иоанн приходившему креститься от него народу говорил: порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. И спрашивал его народ: что же нам делать? Он сказал им в ответ: у кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же. Пришли и мытари креститься, и сказали ему: учитель! что нам делать? Он отвечал им: ничего не требуйте более определенного вам. Спрашивали его также и воины: а нам что делать? и сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем» (Лк. 3:7—14).

Эта речь, которая всегда расценивалась обычно как чистая проповедь общего свойства, как побуждение к доброй жизни, довольно-таки бесцветна и банальна, но она имеет некую значимость, если мы заметим, что слово, которое переводится здесь как «воины», в действительности означает «бойцы», «сражающиеся». Если допустить, что Иоанн не просто призывал какие-то анонимные толпы к лучшей жизни, а реально давал конкретные инструкции о проведении национальной партизанской кампании против ненавистного угнетателя, мы можем понять суть его речи.

Как описывается в приведенном отрывке, «толпы» просили Иоанна о совете, и представляют они, таким образом, массу приверженцев, последовавших за ним «в сторону» от городов, и они были наставляемы им, как искупить свои грехи, т. е. как противостоять идолопоклонникам. Этим также объясняется любопытное включение в состав действующих лиц данной драмы сборщиков налогов — мытарей, выделенных как категория лиц, ищущих совета: слово, переведенное как «сборщики налогов», надо понимать как показатель одобрения налогов в достойном деле. Только сверхпоборы римлян, производимые с исключительно нечистыми намерениями, вызывали ненависть.

Короче говоря, Иоанново крещение было примером того, о чем выше уже было дано разъяснение; для учеников и последователей фанатичных антиримских движений среди иудеев предполагалось, что крещение должно быть ритуалом посвящения в новый Израиль. Вот почему, когда «массы» обратились к нему для крещения и очищения, заявив о своих особых привилегиях как детей Авраама, он особо проигнорировал их старомодный иудейский статус, якобы предоставляющий им какой-то приоритет в Царстве Божьем. Грех служения римским идолопоклонникам довел их до уровня варваров, а крещение Иоанна означало очищение их от главного греха и их закрепление в Новом Израиле. Главное и особое — но не общее — значение этой фразы — «крещение во имя Г оспода». Иоанн имел в виду признание Бога в качестве истинного и единственного Правителя Мира, и Царя нации, т. е. Мессии, призывая в то же время к отречению от фальшивых богов этого мира Как сказал Иоанн, согласно труду Иосифа, иудеями мог править только Всемогущий Бог, который послал его.

Совершенно ясно, что это — логическое заключение из «закона о царских привилегиях» Второзакония, упомянутого ранее. Оно ясно характеризует крещение Иоанна как фактическую клятву в вассальной подчиненности единому истинному Богу и его Мессии и формирует «путь закона», по которому пошли Иоанн Креститель и Иуда Г алилеянин.

Таким образом, предостережение Иоанна «воинам», описанное у Луки (3:14), должно быть воспринято как некая «накачка», проведенная армейским капелланом. Фактически крещение в новой армии Бога было воинской клятвой. Таково происхождение использования слова «таинство» в более поздней христианской Церкви: таинство означало воинскую клятву в вассальной верности, и кре- щенческая исповедь Иоанна была клятвой воинов, вступающих в армию борцов за Мессию.

Впоследствии Новый Израиль, как предвещали и Иоанн Креститель, и зелоты, должен был быть полностью обновлен крещением Иоанна в новом договоре с древним национальным, а ныне — вселенским Богом евреев. А те «дети Авраама», которые не давали клятву и, таким образом, не совершили обряда во славу армии Мессии, должны были считаться вероотступниками и язычниками.

Между прочим, древнее происхождение фрагмента о Боге, который «может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму», демонстрируется игрой слов на иврите в греческом переводе: «камни» на иврите — «абаним», а «дети» — «баним».

В этом заключается значение крещения Иоанна как примера древнего иудейского крещения, предписанного для всех новообращенных в иудейскую веру. Поскольку неперерожденные евреи, все еще служившие римским идолопоклонникам, считались вероотступниками, их следовало рассматривать как язычников, ищущих обращения в иудаизм.

На языке той эпохи это крещение было, таким образом, первым внешним признаком желания «свободы», за возбуждение которого в народе был обвинен Иоанн. «Эта свобода» была фактически Царством Божьим, в противоположность царству этого мира, т. е. язычеству, идолопоклонству, мирской власти и безнравственности.

В то же время, несомненно, что Иоанн, как и его ученик Иисус, верил в неминуемость материальной трансформации вселенной, вовлеченной в установление Царства Божьего; он думал, что его крешение благодаря повторному посвящению, было способом избежать «грядущего гнева» — то есть Последнего суда. Это было «омовением ради спасения» — спасения, понимаемого в дохристианском конкретном смысле как избавление от разрушения, на которое обречено все, пребывающее в «этом мире» греха и насилия.

В результате — панегирик Иисуса в адрес Иоанна Крестителя как величайшего из людей глубоко знаменателен. На него слишком просто было ссылаться как на оценку возвещения Иоанном прихода кого-то еще; это должно означать, что Иисус видел в нем отца движения, примером которого были зелоты, первого результативного лидера, возвысившегося в кампании за восстановление древней независимости евреев. Другими словами, глядя на это с нашей точки зрения, Иоанна следует считать представителем той же формы политико-религиозного диссидентства, к которой принадлежал и Иуда Галилеянин; он был соперником или, возможно, преемником последнего.

Совершенно другая картина начинает вырисовываться в отношениях между Иисусом и Иоанном, — ведь они оба были проповедниками неминуемого прихода Царства Божьего, оба были не в ладах с властями и оба были казнены ими.

Но их методы, вероятно, были разными. Если верно, что Иоанн погиб, когда вовлек своих последователей в массовый выход из государства, тогда как Иисус был распят за то, что решил взять приступом Царство Божье в самом Иерусалиме, святой цитадели его религии, а также главном городе светского режима, то скрытый смысл всего этого прямо свидетельствует о том, что Иисус после присоединения к Иоанну или же после временного сотрудничества с ним позднее разошелся с Иоанном в стратегии. Отношения между Иисусом и Иоанном, установленные посредством крещения Иисуса руками Иоанна, должны были кончиться разрывом.

Давайте рассмотрим этот любопытный вопрос крещения, имеющий кардинальное значение для христианской религии, которая развилась после смерти Иисуса, но которой сам Иисус никогда не пользовался. Я уже упоминал любопытное противоречие в четвертом евангелии, касающееся отношения Иисуса к крещению: т. е.

что Иисус крестил (Ин. 3:22; 4:1), но и не крестил (Ин. 4:2). Следует вспомнить, что на протяжении первых трех евангелий нет ни одного случая, где бы Иисус был показан крестящим либо проповедующим крещение, за исключением знаменитого стиха: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28:19). Эти слова вложены в уста воскресшего Христа, и все независимые критики согласны в том, что этот евангельский стих нельзя приписывать Иисусу. Следовательно, решающим является отрывок из четвертого евангелия:

«Когда же узнал Иисус о дошедшем до фарисеев слухе, что Он более приобретает учеников и крестит, нежели Иоанн, — хотя Сам Иисус не крестил, а ученики Его, — то оставил Иудею и пошел опять в Г алилею» (Ин, 4:1—3).

Здесь — немедленное отрицание крещения — «Сам Иисус не крестил, а ученики Его» — несет в себе убежденность. Ко времени написания этого крещение уже стало основным ритуалом посвящения в христианскую общину, и первоначальный автор четвертого евангелия, и его более поздний редактор никак не могли ошибиться, приписывая это основное установление Спасителю, пока нельзя будет не отрицать важности традиции, которой они придерживались.

Эта простая фраза приобретает все большую значимость, поскольку появляется она в форме исправления прежнего заявления (Ин. 3:22) о том, что Иисус действительно крестил и фактически крестил больше последователей, чем это когда-либо делал Иоанн (Ин. 4:1).

Ввиду этого противоречия представляется разумным предположить, что раз Иисус крестил больше последователей, чем Иоанн, набожный автор евангелия, таким образом, символично намекал на результаты проповеди Иисуса, т. е. на размер христианской общины его времени.

В тот момент, когда ему напоминают о личной практике Иисуса, он вносит исправление прямо в текст. Таким образом, почти нет сомнений в том, что какой бы ни была практика Иисуса во времена его ученичества у Крестителя, он не использовал крещение в период собственной кампании.

В четвертом евангелии есть упоминание о споре между учениками Иоанна и «иудеями» по поводу очищения:

«Тогда у Иоанновых учеников произошел спор с Иудеями об очищении. И пришли к Иоанну, и сказали ему: равви! Тот, Который был с тобою при Иордане и о Котором ты свидетельствовал, вот Он крестит, и все идут к Нему. Иоанн сказал в ответ: не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба. Вы сами мне свидетели в том, что я сказал: не я Христос, но я послан пред Ним. [...] Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3:25—28, 30).

Долгое время ученые думали, что в оригинале в этом любопытном отрывке должно было стоять не «иудеи», а «последователи Иисуса». Вряд ли такая замена произошла просто в результате ошибки переписчика: ведь весь отрывок — явно один из тех, которые предназначались для установления иерархических отношений между Иисусом и Иоанном в пользу Иисуса. Но отношения между двумя группами, зафиксированы, как кажется, нечетко, даже если мы проигнорируем упомянутый выше единственный отказ Иисуса использовать крещения в отрывке об Иисусе, покидающем Иудею. Следует предположить, что невразумительное, необъяснимое, немотивированное и явно излишнее упоминание фарисеев в вышеприведенной цитате из Евангелия от Иоанна (4:1), возможно, приоткрывает правдоподобную причину ухода Иисуса из Иудеи без вмешивания в это учеников Иоанна. Соответственно в первоначальном источнике должен был быть такой текст: «Когда же узнал Господь, что... то оставил Иудею». Но то, о чем узнал Иисус, мог быть не сам спор, поскольку он был его учас!- ником; в этом отрывке речь должна идти о том, что ему стало известно, что сам Иоанн узнал обо всем этом.

То есть существуют две причины, почему Иисус покинул Иудею, узнав, что Иоанну стало известно о том, что он собрал вокруг себя больше учеников, чем тот.

Это или:

а) он хотел избежать соперничества с Иоанном или Ь) декларация Иоанна, содержавшаяся в первоначальном источнике, должна была быть совершенно иной. Иоанн не мог ручаться за Иисуса, как явствует из вышеприведенного текста. Он должен был отречься от него. Он сказал не: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3:30), а что-то совершенно обратное по смыслу. И Иисус, услышав это, естественно, решил уйти. Этот факт подчеркивает значение спора «об очищении», который в другом контексте звучит как незначительная деталь в гомилетике[***].

Причина разрыва Иисуса с Иоанном после тесного сотрудничества с ним в течение долгого периода заключалась в том, что он более не разделял его взглядов на способ или функции крещения, которое, как мы видали, было ритуалом посвящения в группу, организованную на религиозной основе для оппозиции официальным кругам. Спор происходил между Иисусом и последователями Иоанна или самим Иоанном, после чего Иисус ушел.

Невозможно понять этот уход иначе как полный разрыв. Если Иисус покинул Иоанна действительно из-за изменения своих взглядов на крещение, если мы согласимся, что крещение — не просто фрагмент абстрактной теологии, а практическая проблема, возникшая между решительными людьми, то мы должны предположить, что сначала деятельность Иисуса рядом с Иоанном была настоящим сотрудничеством.

Таким образом, когда Иисус читал проповеди и совершал крещение в Пирее, он выступал в качестве ученика Иоанна; он совершал не свое крещение, т. е он не развертывал собственное движение. Когда же он покинул Иоанна, он перестал быть его последователем и начал новое дело, которое дошло до нас, по крайней мере в ритуальном аспекте, т. е. в организационной форме, и характеризовалось некрещением.

Короче говоря, упомянутое очищение это — крещение, а разногласия между Иоанном и Иисусом относительно него, учитывая их согласие в главном — в неминуемости Царства Божьего, должно было возникнуть из-за расхождений в программе. Если Креститель оставался «за чертой», «в стороне», в пустыне, проповедуя собственный способ подстрекательства к мятежу, то Иисус вернулся в города, назад в цивилизацию, общаясь с «мытарями и грешниками», и пытался проповедовать, чтобы «возмущать народ» (Лк. 23:5) среди оседлого населения Галилеи и Иудеи.

Таким образом, разрыв между Иисусом и Иоанном, который так туманно обрисован в четвертом евангелии, стал историческим фактом огромного значения. Его сохранение в тексте евангелий, несмотря на его противоречие со всей эволюцией официального взгляда христианства на взаимоотношения этих двух личностей, подтверждает его историчность.

В наших евангелиях были сохранены и другие признаки расхождений между двумя движениями: Креститель описан аскетом, тогда как постоянно подчеркивается, что жизнь Иисуса полностью противоречила этому образу жизни.

«Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: в нем бес. Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Мф. 11:18— 19, также Лк. 7:33—34).

Еще один отрывок:

«Ученики Иоанновы и фарисейские постились. Приходят к Нему [Иисусу] и говорят: почему ученики Иоанновы и фарисейские постятся, а Твои ученики не постятся?» (Мк. 2:18).

Похоже, что это показывает явную осведомленность о разделении этих трех групп или, скорее всего, о выделении из широкого круга фарисеев последователей Иоанна и Иисуса, а также осведомленность об основном различии ритуалов помимо расхождений по крещению.

Дополнительный интерес в этом тексте вызывает пропуск имени Иоанна. По-видимому, имеется в виду, что Иоанн уже исчез со сцены по причине его смерти или заточения в тюрьму, оставив своим последователям право продолжать его движение.

В Евангелии от Матфея содержится еще один очевидный намек на раскол между этими двумя людьми (Мф. 11:2—6). В нем рассказывается, что Иоанн, будучи заточен в тюрьму, посылал посланцев к Иисусу с вопросом о том, он ли действительно долгожданный Мессия? Иисус ссылается на сведения (совершаемые им чудеса), вероятно, в качестве «указателей» его статуса. Этот эпизод кончается его словами: «Блажен, кто не соблазнится о мне».

Фактом высшей важности надо считать неспособность хрониста описать здесь реакцию Иоанна или его учеников. Это лишь может означать, что ответ на претензии Иисуса, как бы их ни интерпретировали, т. е. как нечто вроде кода, относящегося к мессианскому статусу, был сдержанным, чтобы не сказать прямо — отрицательным. Иначе набожный хронист, очевидно, в восторге повторил бы уже озвученное в других местах утверждение, что Иоанн фактически был Предтечей Иисуса и сам заявил о своем предназначении.

Вероятно, главная причина путанности настоящего текста в том, что один из первоначальных документов был создан в среде Крестителя и, таким образом, должен был быть сокращен и урезан, чтобы он отвечал целям христианского автора. Как указывалось выше, целью объединения разных текстов была необходимость сохранить власть Иоанна над его все еще существующим движением, подчиняя его движению Иисуса. Это сделано в соответствии с интересами более поздней христианской общины для гармонизации требований двух лидеров. Таким образом, предпринимаются усилия, чтобы подчеркнуть также и божественность миссии Иоанна:

«Подошли к Нему [Иисусу] первосвященники, книжники и старейшины и говорили Ему: какою властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал власть делать это? Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, отвечайте Мне; тогда и Я скажу вам, какою властью это делаю. Крещение Иоанново с небес было, или от человеков? отвечайте Мне. Они рассуждали между собою: если скажем с небес, — то Он скажет: почему же вы не поверили ему? а сказать: от человеков — боялись народа, потому что все полагали, что Иоанн точно был пророк. И сказали в ответ Иисусу: не знаем. Тогда Иисус сказал им в ответ: и Я не скажу вам, какою властью это делаю» (Мк. 11 -.21—33, также Мф. 21:23—27 и Лк. 20:1—7).

Помимо коварной казуистики, продемонстрированной Иисусом в этом эпизоде, вероятно, самым важным является не только то, что Иисус думал о божественной власти Иоанна, но и то, что первосвященники сами были вынуждены перейти в оборону из-за популярности Крестителя. Это — показатель силы движения, а также еще один намек на то, что сам Иисус пользовался широким народным одобрением

С другой стороны, связь между двумя личностями держится под тщательным контролем: если иногда сообщают, что об Иисусе думали, как о воскресшем Иоанне, то в других местах утверждают, что Иоанн «не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете» (Ин. 1:8). Благодаря настойчивой тональности этого замечания мы должны допустить, что оно — древко стрелы, точно нацеленной против оставшихся еще учеников Крестителя. Здесь мы сталкиваемся с намеком соответственно не о самом Крестителе, а о его последователях, кого ранние христиане намеревались поглотить, естественно, на своих условиях.

Вероятно, еще одно указание на существование связи между ними надо искать в любопытном замечании Иисуса о Крестителе, после восхваления его в качестве величайшего из рожденных людей: «но меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф. И: П). И все же этот довольно-таки своеобразный комплимент может быть более понятен, если его перевести по предложению некоторых ученых так: «И все же его младший брат на небесах более велик, чем он» — и предполагается, что его «младший брат» — сам Иисус. То есть, следуя за Иоанном в возвещении Царства Божьего, Иисус рассматривал себя лидером.

Перед нами стало вырисовываться некое подобие движения, отличавшегося оппозиционностью по отношению к мирскому порядку того времени, идолопоклоннической Римской империи и ее вассалам, но, вероятно, подход к этой проблеме был иным. Поскольку мы можем добраться до сути деятельности Иисуса, лишь исходя из абсолютно разных перспектив, отраженных в источниках, написанных после его обожествления, то у нас нет возможности рассмотреть подробности, которые бы не были сфальсифицированы или позабыты.

Если верно, что Иоанн Креститель обратился к иудеям с призы вом отречься от жизни под эгидой языческого бога и крестил в Но вый Израиль тех, кто ожидал Мессию, и если верно, что Иисус был некоторое время заодно с ним в этом деле, но в конце концов изме нил свои взгляды и ушел искать решение проблемы в святой город, который являлся единственным местом, где такое решение могло проявиться, то мы в данном случае сталкиваемся с понятной про граммой действий.              ,

i

ПО

Представляется возможным некое соединение таких противо положностей, как явно квиетистские заявления Иисуса — «крот-. кие и мягкие» — и его высказывания в духе «огня и меча».

j

Иисус мог попросту покинуть движение Иоанна и, к примеру, орга- . низовать свое движение, более динамичное и направленное прямо против центра мирской и религиозной власти в Иерусалиме. В этом случае следует приписать его квиетистские заявления в том виде, как они сохранены в евангелиях, тому периоду, когда он все еще искал поддержку своему новому предприятию. Это также объяснило бы любопытную двусмысленность или секретность его намерений — его предостережение ученикам ничего не сообщать о его особом статусе, его языке притч, т. е. намеках, и его передвижениях, как бы перелетах по стране, — все это подходит к описанию того, кто избегает внимания.

Похоже, что его позиция резко изменилась:

«Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях [...] а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем моим Небесным» (Мф. 10:27, 33).

«Для того ли приносится свеча, чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? [...] Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным» (Мк. 4:21, 22, также Лк. 8:16 и ел., Мф. 5:14 и ел.).

Это звучит так, будто весь проект осуществлялся уже открыто и теперь Иисус — открыто провозглашенный лидер движения мятежников. Начав с проповедей за «лучшую справедливость», он в какой-то момент изменил свои намерения и двинулся к Иерусалиму и к смерти.

Вот отрывок, в котором обобщен этот переход:

«И сказал [Иисус] им [ученикам]:

когда Я посылал вас без мешка и без сумы и без обуви, имели ли вы в чем недостаток? Они отвечали: ни в чем. Тогда он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лк. 22:35—36).

Это «но теперь» чревато полным переворотом.

Трудность состоит в том, что невозможно определить последовательность наслоений в разных блоках, составляющих евангелия; некоторые элементы в них, в конце концов, пришли со времени, когда Иисус был действительно связан с Крестителем и, таким образом, могут быть эхом собственного призыва Крестителя к исполнению центрального общего для всех лозунга: «Покайтесь, ибо близко Царство Божье!»

Одним из самых известных увещеваний Иисуса является следующее:

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни

сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:25—34).

Это звучит явным отголоском неприятия существующего порядка, характерного для Иоанна. Если вы воспринимаете это поучение как вневременное правило поведения, значит, вы неправильно понимаете деятельность Иисуса. Поскольку он думал о необходимости установления Царства Божьего, он мог выдвинуть и этот особый вид отречения в качестве_ средства возвещения или, возможно, средства ускорения его установления. Он полагался на Бога в специфическом контексте пространства и времени — как на участника движения, вооруженного программой, которую он по необходимости менял, осознав, что вневременная неприязнь к деньгам как таковым не могла более способствовать достижению его цели.

Однако в любом случае, был ли Иисус квиетистом до соединения с Крестителем или же он стал им после ухода от Иоанна, а затем бросил и это занятие, чтобы совершить финальный бросок на иерусалимский Храм, он принял определенное решение и продолжил поход на Иерусалим не только как провозвестник Царства, а как герольд Царства, приносящего власть. О нем могли думать как о провозвестнике Мессии, если не как о самом Мессии (см. ниже).

Выше мы уже показали, почему, с точки зрения римлян, его вступление в город и захват Храма были мессианскими — ведь Иисус вошел в город и реально осуществил суверенность «Царя Иудеев», захватив Храм и удержав власть внутри него.

А теперь посмотрим, был ли этот вход в Иерусалим мессианским также с иудейской точки зрения.

Конечно, нет сомнений в том, что авторы евангелий намеревались описать это событие как мессианское: в начале Евангелия от Марка (11:1—11) оно отчетливо отмечено, как таковое, в выражениях древнееврейского пророка Захарии (9:9), на которого есть ссылка и в следующем отрывке:

«Все же сие было, да сбудется реченное через пророка, который говорит: Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной» (Мф. 21:4,5).

Если здесь принять версию евангелий, то это является подтверждением того, что люди фактически приветствовали Иисуса как Мессию. Иллюстрацией могут служить отрывки «Осанна»:

«Многие же постилали одежды свои по дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! благословен Грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних!» (Мк. 11:8—10).

«Народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: осанна Сыну Давидову! благословен Грядущий во имя Господне! осанна в вышних!» (Мф. 21:9).

«Все множество учеников начало в радости велегласно славить Бога [...] говоря: благословен Царь, грядущий во имя Господне! мир на небесах и слава в вышних!» (Лк. 19:37—38).

Теперь, когда значение всего этого открыто и ясно, фраза, которая неоднократно повторяется — «Осанна в вышних» — выглядит бессмысленной. Как правило, слово «Осанна» употребляется в качестве транслитерации ивритского слова со значением «спасите нас» и, как предполагается, является ссылкой на Псалом 117:25: «О, Господи, спаси же!» Но его также можно принять за аналогичное арамейское слово со значением «освободи нас», появившееся во всех сирийских вариантах в качестве эквивалента «освободи нас!» в арамейской речи времен Иисуса.

Но независимо от перевода совершенно абсурдна сама идея «спасения» или «освобождения» «в вышних» или на небесах. Оба эти понятия имеют ценность только на земле — они представляют собой гневный протест со стороны «толпы», следовавшей за Иисусом и двигавшейся перед ним. Абсурдность вышеприведенного отрывка из Евангелия от Луки подчеркивается контрастом с другой сентенцией из того же евангелия, где эта нелепость устранена такими словами: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2:14),

В Евангелии от Марка, процитированном выше, слова «в вышних» следует, по-видимому, считать неким видом вставки со стороны редактора или переписчика, чтобы снять обвинение Иисуса в мессианизме. Таким образом, целью авторов было ослабление звучания этого отрывка, который после вставки слов «вышних» выглядел следующим образом:

«Благословен — в вышних — Грядущий во имя Господне! Благословенно — в вышних — грядущее во имя Г оспода царство отца нашего Давида!»

Смысл данных слов полностью восстановится, когда мы удалим это апологетическое вмешательство, стремящееся создать впечатление, что какие-то набожные пилигримы попросту восклицали, что Мессия и его царство получили благословение свыше на небесах и что здесь не было ничего неприемлемого для властей.

То же самое относится и к приведенной выше цитате из Евангелия от Матфея: «Осанна Сыну Давидову!», которая лишена смысла. Выражение «Сыну Давидову» должно быть взято из предыдущего стиха. После внесения поправок весь текст будет иметь такую редакцию: «Народ же... кричал Сыну Давидову: Освободи нас!»

Здесь цель переписчика — еще более явная: он пытался затемнить мессианский выкрик толпы, адресованный Иисусу, путем трансформации значения выражения «освободи нас!» устного арамейского языка Иисуса в слова: «Спаси же!» из ивритского псалма 117:25, т. е. он пытался истолковать этот выкрик как призыв толпы к Богу «помочь Сыну Давида», что звучит гораздо более невинно.

В Евангелии от Луки (19:37, см. выше) «Осанна» пропала вообще. Она была просто пропущена и, чтобы сделать исправление резонным, в предыдущие строфы были вставлены слова «все множество учеников начало [...] славить Бога».

Теперь ясно, что именно благодаря этой искусственной замене арамейского словосочетания «Оша на»—«освободи нас!» ивритским пса- ломным «хоши ана» — «спаси нас!» в четвертом евангелии появляется запись о «пальмовых ветвях», которые несут в мессианской процессии. Букеты, которые готовились к Празднику Кущей, назывались в устной речи «хошаннас», и их главным элементом была пальмовая ветвь. Как написано в Евангелии от Марка, никто из пилигримов не нес в руках пальмовых ветвей, а усыпали землю покрытыми листьями ветвями, которые они срезали с деревьев. Представление же о том, что люди несли ветки в своих руках, — показательный пример невежества поздних греков в иудейских делах: ведь единственный текст об Иоанне был переведен и отредактирован на греческом языке.

В результате такой многократной защитительной манипуляции слова реального и шумного одобрения были перепутаны, что незаметно для людей, которые могли повторять их наизусть с детства. Это — один из многочисленных способов, с помощью которых события, приведшие к кульминации карьеры Иисуса, были стерты до такой степени, что сама кульминация стала и гротескной, и темной.

Короче говоря, учение Иисуса адресовалось не кружку личностей, а народу, жаждавшему освобождения от иноземного ига. Его иудейские приверженцы имели в виду не то, что Савл позднее назвал «освобождением от рабства», т. е. от греха и злых духов, а совершенно буквальное освобождение от мирского угнетения. Если смотреть на Иисуса с нашей точки зрения, то он играл роль национального лидера, одного из многих, как мы видели, выросших среди иудеев на протяжении их долгого угнетения Римом.

Разумеется, ничто из вышеприведенного не может решить вопрос, над которым размышлял сам Иисус, а именно — считал ли он себя Мессией или просто провозвестником Царства, вдохновленным Богом и выполняющим мессианскую функцию, не будучи сам Мессией.

Тот факт, что, согласно тогдашним иудейским представлениям, Мессия, несомненно, был таким же человеком, как и другие, вероятно, делает этот вопрос не столь уж важным. Бар Кохба, руководитель второго иудейского восстания против Рима в 133 г., приветствовался как Мессия раввином Акибой. В любом другом смысле вопрос об уникальном статусе Бар Кохбы никогда не поднимался.

Вопрос лишь в одном: думал ли Иисус о себе как о Мессии или нет? К сожалению, тенденциозная перспектива евангелий скрывает его мнение на этот счет.

Из-за того, что авторы евангелий в качестве отправного пункта брали Воскресение Иисуса (как делали и его самые ранние ученики), они, очевидно, обязательно связывали свое предположение с жизнью Иисуса и, естественно, делали еще одно предположение, что он вряд ли осознавал свою собственную миссию.

Но по этому вопросу свидетельства евангелий в целом ставят в тупик. Знаменитый «мессианский секрет», т. е. постоянное предостережение Иисуса его ученикам (по крайней мере, в какой-то период его кампании) хранить молчание о его статусе, нельзя понимать иначе как способ, примененный за неимением лучшего авторами евангелий, для примирения отношения восставших и прославляющих Иисуса в молитвах его более поздних последователей с тем историческим фактом, что Иисус в действительности никогда не претендовал на роль Мессии.

Никогда о нем не сообщалось, что он прямо говорил: «Я — Мессия», и, несмотря на потоки аргументов, вызванных этим упущением, кажется, нет серьезных оснований полагать, что, если бы он так думал, он бы так не говорил.

Существуют отдельные отрывки текста, которые серьезно подкрепляют это предположение. Вот один из них — из Евангелия от Марка, приведенный выше в качестве переменчивого мнения о неминуемости наступления Царства Божьего. Иисус сказал: «Истинно говорю вам: Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием» (Мк. 14:25).

В этом провозглашении мессианского праздника Иисус абсолютно ничего не говорит об особом месте, отведенном на нем для него, и если бы существовало какое-нибудь упоминание о таком знаменательном высказывании, то нет сомнения в том, что хронист посчитал бы обязательным для себя упомянуть о нем.

Есть еще один, несколько неясный, отрывок, который является здесь самым убедительным. Я уже цитировал его раньше как указание на драматическое изменение умонастроения, которое направило жизненный путь Иисуса по совершенно иному направлению, но он имеет также огромное значение и по отношению к точке зрения Иисуса на свою собственную личность. Практически его интерпретируют как безусловное отречение от мессианства:

«И пошел Иисус с учениками Своими [...] Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди? Они отвечали: за Иоанна Крестителя; другие же — за Илию; а иные — за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Петр сказал Ему в ответ: Ты Христос. И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем. И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мк. 8:27—33).

Теперь ясно, что структура этого отрывка показывает желание хрониста разъяснить данный инцидент, который в Евангелии от Марка является загвоздкой всей карьеры Иисуса, в свете божественного плана раннего христианства, по которому Иисус все предвидит.

Однако с исторической точки зрения то, что Иисус фактически запретил Симону-Камню по непонятным причинам раскрывать кому-либо свое мессианство, а затем, однако, резко разругал его за приверженность к собственному мнению, должно означать, что в то время, как некоторые ученики Иисуса могли поверить в его мессианство, нет ни одного явного подтверждения заявлений самого Иисуса по этому поводу.

Короче говоря, редакторы евангелий пытались примирить собственное убеждение в мессианстве Иисуса с фактами его карьеры. Поскольку они не могли поверить в то, что он сам не разделял их уверенности, им надо было изобрести сногсшибательную секретность его призвания и вообразить, что он намекал на свой статус теми знаками, которые нельзя было расшифровать.

Традиционное, т. е. апологетическое, объяснение этого факта состоит в том, что Иисус был, несомненно, Мессией и, естественно, знал об этом, но поскольку его мессианство было такого типа, который являлся совершенно новым для Израиля, то его не следовало раскрывать из опасения вызвать страх, возбуждать презрение или сопротивление его слушателей.

Это представляется невероятным. Прежде всего, нет никаких свидетельств наличия в иудейском мессианизме веры в страдающего Мессию. Для того чтобы избавиться от этого препятствия, высказывались предположения (в основном среди ученых, не верящих вовсе в историчность Иисуса) о возможности существования некоторых иудейских сект, чьи мессианские концепции искажались представлениями об умиравших и воскресавших богах из тайных языческих культов.

Трудность в данном случае — в абсолютно полном отсутствии таких сект. Мифологи, не верящие в существование Иисуса, были вынуждены отыскивать иудейскую основу того, что они считают «мифом» его агонии, тогда как, с другой стороны, апологетически мыслящие ученые чувствуют необходимость согласовывать более позднюю христианскую теологию с фактами жизни Иисуса.

В любом случае, помимо полного неправдоподобия индивидуального создания новой концепции Мессии, которую апологетические ученые приписывают самому Иисусу, реальное положение заключается в том, что если бы в действительности новая концепция Иисуса была исторически возможна, то она должна была быть подробно объяснена в самих евангелиях, что никогда не происходило. Должна была существовать какая-то попытка со стороны Иисуса объяснить свои взгляды на Мессию, а точнее, являлись ли они новыми? И как иначе могли понять это его последователи?

Следовательно, во время своей жизни, до образования более поздних взглядов его последователей, Иисус мог выражать только те идеи, которые поняли бы, по крайней мере, его близкие друзья.

И, кроме того, как мы видели, Иисус действительно старался взять штурмом Царство Божье. Отсюда следует, что, даже если он не представлял себя реальным Мессией, его роль была, конечно, воинственной. Она соответствовала современной ему иудейской концепции военного Мессии; и раз в любом случае в иудейской мессианской вере не было места пацифистскому Мессии, то объяснение этого следует искать в эволюции христианского учения, в потребности смягчить политические элементы карьеры Иисуса.

Именно удаление целого элемента насилия из евангелий оставило висящим в воздухе «мессианский секрет», создав еще одну трудность для апологетов, которые позднее были вынуждены защищать пацифистскую версию деятельности Иисуса, выдвинув в то же время претензию на его мессианство.

Выражаясь точнее, эта особая стадия в развитии теории была сравнительно короткой, поскольку она была разумной, только пока вера в Иисуса ограничивалась лишь ближайшими сторонниками, которые компенсировали провал его предприятия неистовой верой в неминуемость его возвращения одновременно с установлением Царства Божьего Как только вера в его мессианство была перенесена на эллинистическую почву, она была быстро перекрыта его обожествлением и, таким образом, утратила свою значимость

Но существуют и другие, более безошибочные признаки — ив Деяниях апостолов, и в Евангелии от Луки (т е у одного и того же автора, как отмечено выше), которые ясно свидетельствуют о том, что в течение жизни Иисуса его не считали Мессией Оба этих источника особенно значимы, ибо и Евангелие от Луки, и Деяния были написаны на основе тщательной отработки событий карьеры Иисуса и кем-то, кто был всецело убежден в мессианском статусе Иисуса или в его возвышении после Воскресения Например, в Евангелии от Луки мы читаем

«И сказал [Иисус] им о чем"7 Они сказали Ему что было с Иисусом Назарянином, Который был пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом» (Лк 24 19) В то же время в Деяниях есть такой абзац

«Мужи Израильские1 выслушайте слова сии Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, как и сами знаете [ ] Сего Иисуса Бог воскресил, чему все мы свидетели Итак Он, быв вознесен десницею Божиею и приняв от Отца обетование Святого Духа, излил то, что вы ныне видите и слышите [ ] Итак твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, Которого вы распяли» (Деян 2 22, 32, 33, 36)

А также

«Он [Бог] послал сынам Израилевым слово, благовествуя мир чрез Иисуса Христа, Сей есть Г осподь всех Вы знаете происходившее по всей Иудее как Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним» (Деян 10 36, 38)

Во всех этих отрывках, где не упомянуто мессианство Иисуса в течение его жизни, создается яркое впечатление, что хронист не расширил это притязание на мессианство на собственную жизнь Иисуса и что сам Иисус в результате не представлял себя Израилю в качестве Мессии Фактически эти отрывки из Евангелия от Луки и из Деяний просто подтверждают тот вывод, к которому мы пришли ранее, а именно, что Иисус выступил перед народом, главным образом, как посланец Царства, «говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк 1 15)

Мы вновь возвращаемся к портрету Иисуса, нарисованному в евангелиях Это портрет старомодного пророка, вдохновленного Богом и побуждающего свой народ идти по стопам Бога, чтобы облегчить установление Царства Божьего Он не претендовал на мессианство

Мы видим, что набожными руками в событийный ряд внесены поправки для устранения тех аспектов предприятия Иисуса, которые, видимо, были неудобоваримы для поздней христианской теории Насилие, сопровождавшее движение Иисуса, его антиримские политические последствия и, прежде всего, вероятно, его материальный крах были либо забыты, либо уничтожены в новой перспективе религиозного прославления Иисуса Вот почему, как я часто подчеркивал, важны те самородки исторической вероятности, которые вставлены в текст Даже исходя из настоящего текста, мы вряд ли можем осознать, что что-то заставило Иисуса, как мы видели, изменить свои взгляды и предпринять попытку установить Царство с помощью массового восстания против власти Рима и его местных вассалов, и это привело к его уничтожению Очень соблазнительно поискать основание, приведшее к изменению его взглядов Мы можем найти его вне евангелий

Иосиф Флавий рассказывает нам, что Понтий Пилат пытался установить знамена римских легионов внутри Храма Теперь на этих знаменах — медальоны с заменяемыми портретами императора В основном римские войска размещались в городе, в Форте Антония стояла лишь одна когорта, но поскольку это место считали частью территории Храма, которая, по мнению евреев, должна была охватывать всю храмовую гору, то евреи резко реагировали на помещение этих светских изображений Иосиф впечатляюще описывает их ужас и ярость Они были полны решимости заставить Пилата совершить их массовое убийство, если он не уберет знамена с изображением императора А Пилат, озадаченный тем, что он, должно быть, считал бессмысленным фанатизмом, в конце концов, уступил

Дело в том, что иудеи считали установку в храмовом приделе изображений богов для поклонения исполнением пророчества, обнаруженного у Даниила (11 31), то есть «мерзость запустения [ ] стоящую, где не должно» (Мк 13 14) У Даниила (12 11) это осквернение святилища должно было предшествовать тому последнему периоду, который, по расчету автора книги Даниила, продлится примерно три с половиной года — более 1290 дней В конце этого периода надо было ожидать смерти Мессии, а также разрушения Святого Г орода в мессианской войне, которая продолжится до Конца света и завершится полным уничтожением Князя Мира — противника Бога и безбожников вообще, с помощью еще одного потопа, типа того, который стер с лица земли человеческую расу во времена Ноя

В любом случае многие иудеи толковали действие Пилата как осквернение святого Храма, предвидение которого содержится в

Книге пророка Даниила. Вот так выглядит апокалипсическая речь

Иисуса:

«Когда же увидите мерзость запустения [...] стоящую, где не должно, — читающий да разумеет, — тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; а кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, не обращайся назад взять одежду свою. Г оре беременным и питающим сосцами в те дни» (Мк. 13:14—17, также Мф. 24:15). Это показывает, что Иисус и его современники ожидали, что вслед за этим разрушением последует уничтожающий потоп в соответствии с пророчеством Даниила.

Это наводит на мысль, реально может создать нам конкретный повод повести разговор о карьере Иисуса и, выделив перемену его настроения в структуре его общей оппозиции к социально-политическому порядку, пролить некоторый свет на мотивацию перехода на путь насилия в поисках достижения его целей «на том свете».

Мы увидели любопытную несостоятельность евангельских текстов о суде над Иисусом — и иудейских, и римских, — хотя в то же время они раскрывают жесткую суть истины, а именно, что было предъявлено обвинение в подстрекательстве к мятежу, а наказанием стало распятие — и то и другое осуществили римляне. Я сказал «жесткую суть», но лучше было бы назвать это оазисом в пустыне, ибо все синоптическое повествование о въезде Иисуса в Иерусалим создает у нас общее впечатление почти полной бессодержательности. Многословность и повторения в рассуждениях не уменьшают это впечатление, а лишь усиливают его. Если бы мы судили по евангельской традиции, то мы обязаны были бы поверить в то, что она из всего, что должно было случиться, не сохранила почти никакой надежной информации. События, которые, должно быть, вызвали огромные потрясения и привели к такой мучительной смерти самого Иисуса, а всех его последователей — к горькому разочарованию, дошли до нас в виде мимолетных мельканий теней.

Едва ли возможно, чтобы память последователей Иисуса, чьей преданности ему было, в конце концов, достаточно, чтобы положить начало вере в его воскресение и мессианство, не смогла сохранить живое, хотя, несомненно, болезненное воспоминание о решающей неделе его жизненного пути. Именно этот пробел в памяти — наиболее поразительное доказательство процесса, на который мы так часто ссылались, то есть доказательство изменения всех взглядов на карьеру Иисуса, учитывая перспективу его триумфального прославления, приведшего к стиранию основных фактов, относящихся к его деятельности в Иерусалиме, включая его мотивацию прихода туда.

Фактически, как мы видели, надпись на кресте Иисуса предоставляет возможность более сжатого объяснения его смерти. С римской точки зрения, обвинение за объявление себя «Царем Иудейским» было вполне адекватной причиной для казни Иисуса. Его вина была совершенно ясна и приговор —• убедительным также и с иудейской точки зрения, если иметь в виду и светское, и религиозное содержание статуса, который автоматически оказался бы у того, кто пытался бы действовать как Иисус, даже не претендуя на звание Мессии.

Значимость этого титула открыто подчеркивается в маленьком эпизоде между Пилатом и «иудейскими первосвященниками», описанном в четвертом евангелии:

«Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте. Написано было: Иисус Назорей, Царь Иудейский [...] Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то напи-: сал»(Ин. 19:19,21,22).

Логика Пилата ясна. Когда же иудейские власти, пытаясь оправдать недоброжелательство иудеев к римлянам, возлагали всю вину за мятеж только на Иисуса, Пилат напомнил им, что, с его точки зрения, захват власти Иисусом не был простым проявлением индивидуального фанатизма, а носил коллективный характер. Иисус был провозглашенным Царем и в течение какого-то времени фактически пользовался суверенитетом с согласия значительной части общины. Краткость его правления ничего не значила, ведь простое намерение провозгласить себя иудейским Царем было достаточной причиной для вмешательства римлян.

Вышеприведенный отрывок из четвертого евангелия отзывается эхом в обсуждении участи Иисуса «первосвященниками», отраженном в другом любопытном тексте, где призыв Иисуса к значительной части населения подтверждается обратным путем:

«Тогда первосвященники и фарисеи собрали совет и говорили: что нам делать? Этот Человек много чудес творит. Если оставим Его так, то все уверуют в Него, и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом. Один же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете, и не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин. 11:47—50).

Это высказывание отличается подлинным звучанием. Разумеется, трудно понять, как ход обсуждения на этом тайном совете мог стать известным ученику Иисуса, но с исторической точки зрения, по крайней мере, возможно представить себе проведение подобного собрания в Храме, исходя из здравого смысла.

На самом деле, несмотря на явное стремление хрониста использовать этот эпизод для обвинения во всем иудеев, вышеприведенная дискуссия могла вовсе не предполагать действительной враждебности к Иисусу Довод Каиафы — это выбор меньшего зла, он выглядит человеком, предпринявшим попытку спасти нацию от последствий ее собственной горячности

Роль Иисуса в качестве национального иудейского пророка, сконцентрировавшего в себе враждебность своего народа в отношении римлян, ярко описана в Евангелии от Луки

«И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем Иисус же, обратившись к ним, сказал дше- ри Иерусалимские1 не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие' тогда начнут говорить горам падите на нас'и холмам покройте нас'» (Лк 2327—30)

«И весь народ, сшедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь» (Лк 23 48)

Здесь римляне выступают одновременно и врагами Иисуса, и врагами еврейского народа Подтверждается идентичность Иисуса и иудеев, в противоположность другой, без сомнения, более поздней традиции, согласно которой иудейская толпа — по непонятным причинам —требовала пролития крови Иисуса, когда его по приказу Пилата должны были распять Здесь же Иисус выступает как бы ex cathedra (с амвона) как национальный вождь Кроме того, в этом тексте содержится некое положительное свидетельство того, что, несмотря на признаки неудачи попытки Иисуса повести на штурм Рима весь еврейский народ, он тем не менее пользовался значительной поддержкой масс Едва ли вышеупомянутый отрывок — выдумка автора Евангелия от Луки, в котором, как и в других трех евангелиях, также описывается иудейская толпа, принуждающая Пилата действовать Само сохранение этого фрагмента свидетельствует о его историчности И действительно, хотя можно подумать, что он — всего лишь эмоциональное украшение, изобретенное автором евангелия, он таковым не является Вся суть раннего христианства заключалась в том, что все презирали и отвергали Иисуса Следовательно, это не просто назидательная подробность — она должна быть достоверной

Существуют другие примеры глубокого и абсолютно мирского уныния, о котором, должно быть, вспоминают самые ранние свидетели крестной катастрофы

«И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, [Иисус] начал скорбеть и тосковать Тогда говорит им Иисус душа Моя скорбит смертельно, побудьте здесь и бодрствуйте со Мною И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил Отче Мой1 если возможно, да минует Меня чаша сия» (Мф 26 37—39)

«И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лк 22 44)

В этих и параллельных им отрывках содержится проблеск меланхолии, который следует расценить как запоздалое воспоминание о мироощущении окружения Иисуса во время трагической развязки Естественно, нельзя претендовать на точное определение деталей кто мог подслушивать Иисуса1? И тем не менее эта слегка приукрашенная форма, несомненно, скрывает что-то значительное То же относится и к забавному инциденту, отмеченному в Евангелии от Луки, когда Иисус после его воскресения приближается к двум апостолам, идущим в Эммаус (где-то в семи милях от Иерусалима) и разговаривающим по пути между собой

«[Иисус] сказал им о чем это вы, идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны1? Один из них, именем Клеопа, сказал Ему в ответ неужели Ты один из пришедших в Иерусалим не знаешь о происшедшем в нем в эти дни1? И сказал им о чем1? Они сказали Ему что было с Иисусом Назарянином, Который был пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом, как предали Его первосвященники, и начальники наши для осуждения на смерть и распяли Его А мы надеялись было, что Он есть Тог, Который должен избавить Израиля» (Лк 24 17—21)

Этот инцидент, кажущийся столь тривиальным, поразителен, ибо содержит напоминание об обескураженном состоянии ближайших последователей Иисуса после его распятия, и дает нам еще одно подтверждение того, на что они возлагали надежды, а именно — на спасение Израиля, он также демонстрирует их пошатнувшуюся веру в Иисуса как в человека, призванного осуществить это спасение Таким образом, это — древний фрагмент, который должен относиться к периоду, наступившему сразу же после распятия Иисуса, до того периода, как среди рассеянной группы его учеников стала укрепляться вера в его воскресение «И говорит им Иисус все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано поражу пастыря, и рассеются овцы» (Мк 14 27 и параллельные источники)

Как мы видели, сохранение такой детали в процессе стирания всей ранней традиции, делавшей усиленный акцент на волевое спокойствие Иисуса, дает основание предполагать, что она была твердо укоренена в какой-то ранней традиции, которая слишком явно проявилась, чтобы ее можно было сфальсифицировать

Но, разумеется, трагическую развязку карьеры Иисуса нельзя было обобщить более проницательно, чем это сделано в первых двух евангелиях, где в собственные уста Иисуса прямо и красноречиво вложено отчаяние учеников Иисуса «Боже Мой1 Боже Мой' для чего Ты Меня оставил1?» (Мк 15 34, Мф 27 46)

Должно быть, этот крик отчаяния историчен Он приводится в обоих евангелиях в родной для Иисуса арамейской речи, которая должна быть самым древним слоем палестинской традиции и, вероятно, используется в тех случаях, когда реальные слова или отрывки речей стали настолько священными, что их вспоминали в первоначальном виде. Налицо явное и непоправимое противоречие с систематической тенденцией авторов евангелий представлять Иисуса во все времена неизменно спокойно общающимся с божественной волей перед лицом страданий.

Невозможно представить, чтобы первые поколения христиан могли придумать этот крик отчаяния как некую назидательную подробность в процессе окутывания их Спасителя многочисленными легендами. Поэтому его упоминание в Евангелиях от Марка и Матфея свидетельствует об абсолютно устойчивом куске традиции, сохранившемся после всевозможных апологетических изменений. Если добавлять к этому еще что-либо, то следует сказать, что наш вывод усиливается еще больше тем очевидным фактом, что в древнейшей традиции отсутствует утверждение о действительных физических муках Иисуса на кресте; поэтому тем более важно свидетельство о его моральной агонии ввиду совершенного общения с Богом, которое, естественно, приписывалось ему.

Формулировка крика Иисуса происходила, чтобы быть точным, из 24-го псалма, который завершается на более бодрой ноте. Поэтому некоторые ученые пытались найти объяснение ноты отчаяния в самой фразе, звучащей душераздирающе, а в действительности являющейся чистым намеком мудрецам, сделанным с целью поднять их настрой. Это объяснение придает выкрику Иисуса характер книжной отсылки. Если бы такое было мыслимо, то тогда невозможно объяснить, почему авторы Евангелий от Луки и Иоанна, которые, в конце концов, находясь довольно близко от первоначальной ситуации, не смогли описать ее. Нам ничего не говорит и происхождение этой фразы из псалма. И Иисус, и его самые ранние биографы были вдохновлены древнееврейскими писаниями в целом и, несомненно, псалмами в частности. Таким образом, мы вынуждены рассматривать крик отчаяния Иисуса на кресте по сути как достоверный.

Конечно, автор Евангелия от Луки уже достиг определенного прогресса в превращении финальной сцены в сентиментальную, вложив в уста Иисуса фразу, соответственно сформулированную в виде доверительного обращения к отцу: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46), а в четвертом евангелии христологичес- кий процесс зашел так далеко, что крест стал своего рода троном, с которого Иисус объявляет о завершении Божественного Плана (в соответствии со взглядами Иоанна): «[Иисус] сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух» (Ин. 19:30). Но именно эта озабоченность Луки и Иоанна потусторонним миром подтверждает еще более зримо подлинность горького выкрика Иисуса, нашедшего отражение в двух других евангелиях.

А теперь, раз понятно, что Иисус сыграл определенную роль в реальной жизни, которая практически давала римлянам основание для наречения его «Царем Иудейским», становится очевидной необходимость радикальной переоценки значения мятежного движения в чисто светском духе. Примечательно, что спустя длительное время после казни Иисуса все еще действовало полицейское предписание, выданное Веспасианом против «давидидов». Двое двоюродных племянников Иисуса (сыновья его брата Иуды) были осуждены властями Палестины и приведены на суд, проводившийся самим императором Домицианом, вторым сыном Веспасиана.

«Теперь из семьи Г оспода там все еще оставались в живых внуки Иуды, его брата, и на них донесли как на членов семьи Давида. Их привели к кесарю Домициану, ибо, как и Ирод, тот боялся пришествия Христа. Он спросил их, были ли они из дома Давидова, и они согласились с этим. Тогда он спросил их, сколько у них имущества, или сколько у них денег, и они сказали, что все, чем они владеют, это 9 тыс. динариев (около 100 долларов) на всех поровну, и они утверждали, что не обладают этим имуществом в деньгах, а такова стоимость 39 плетр (около 25 акров) земли, за которую они платят налоги и живут на ней своей собственной работой. Тогда они показали ему свои руки, в качестве свидетельства тяжести своего труда, а также свое тело и грубую кожу на их руках, изборожденную морщинами от непрестанной работы. Их спросили о Христе и его Царстве, его нраве, о его происхождении и времени появления, и они объяснили, что это не земной мир, а небесный и ангельский, и произойдет это в Конце света, когда он придет во славе, чтобы судить живых и мертвых, и вознаградит каждого человека по делам его. В этом Домициан не осудил их вообще, но, презирая их как простой народ, освободил их и издал декрет о прекращении преследования церкви» (Евсевий. История церкви, 111. 18.4 — 20.7).

«Давидиды» во время царствования преемника Домициана Траяна все еще находились в розыске.

Теперь мы можем рассмотреть вопрос о значении личности Иисуса со светской точки зрения, то есть с точки зрения римлян.

Поскольку римляне едва ли могли беспокоиться по поводу множества судебных разбирательств по делу «активистов» движения Царства Божьего, которых они распинали, ясно, что «суд» над Иисусом — если бы они его совершили — и идентификация его как «Царя Иудейского» были бы естественным способом объяснения казни Иисуса: она знаменовала бы собой крах националь-

С другой стороны, с точки зрения разрастания группы последователей Иисуса, все больше подпадавшей под влияние идей Савла, притязание на царство, провозглашенное в пользу Иисуса как потомка царя Давида и связанное с мессианской программой, было бы бессмысленно, если бы он считался Сыном Божьим и Спасителем мира. Таким образом, совершенно естественной была надпись на кресте, оставшаяся загадкой для христианского учения, дошедшего до настоящего времени. Ее наличие во всех четырех евангелиях, несомненно, означает, что о ней знали повсюду, и, несмотря на ее бессмысленность для новой религии, ее невозможно было опустить.

Резюмируя, можно сказать следующее:

В туманных и искаженных воспоминаниях о земном жизненном пути Иисуса мы можем неясно различить облик визионера, который к тому же был и человеком действия и пытался с помощью своего авторитета привести в движение механизм Божьей воли.

Он самым непосредственным образом принадлежал традиции религиозных патриотов, которые происходили из иудейских провинций Рима, боровшихся с гнетущим бременем Римской империи. Мы видим, что его предприятие потерпело провал и сам он погиб, его последователи рассеялись, а его движение, несомненно, было потоплено в крови.

Но, разумеется, этим не закончилось; его имя должно было сохраниться как средоточие совершенно другой религии, развившейся среди народов, которых он никогда не знал. Идея этой новой религии, где он сам предстал в качестве Бога, была чем-то таким, на что у него не могло быть никогда даже малейшего намека.

Каким же образом была преодолена эта пропасть между его реальной жизнью и той религией, которая возникла на основе его имени?

<< | >>
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Глава пятая ВОССТАНИЕ И РАСПЯТИЕ:

  1. ГЛАВА 2 РАСПЯТЫЙ СПАСИТЕЛЬ
  2. Глава пятая
  3. ГЛАВА ПЯТАЯ.
  4. Глава пятая
  5. Глава пятая
  6. ГЛАВА ПЯТАЯ.
  7. ГЛАВА ПЯТАЯ.
  8. ГЛАВА VI. ПЯТАЯ РЕСПУБЛИКА
  9. ГЛАВА ПЯТАЯ. . ПЕРСЫ.
  10. ГЛАВА ПЯТАЯ Постмодернизм
  11. V. РАСПЯТИЕ И СМЕРТЬ ИИСУСА ХРИСТА
  12. Глава пятая РАЗГРОМ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ
  13. ГЛАВА 3 Вытеснение и искоренение христианства иудаизмом. — Проклятия Христу. — Святотатства. — Запрещение изучения Закона Божия и установки распятия в государственных школах. — Расправы с крещеными евреями. — Ритуальные убийства. — Преследования христиан
  14. ГЛАВА ПЯТАЯ. НАЧАЛО ВООРУЖЕННОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ АНТАНТЫ.
  15. ГЛАВА ПЯТАЯ. РАЗГРОМ БЕЛОГВАРДЕЙСКОЙ АРМИИ ВРАНГЕЛЯ.
  16. ГЛАВА ПЯТАЯ. БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ПАРТИЯ В БОРЬБЕ ЗА МАССЫ.