<<
>>

Г лава одиннадцатая СОПЕРНИКИ САВЛА

  Несмотря на более поздние апологии, в том числе и Савлову, совершенно ясно, что распятие Иисуса считалось всеми евреями унизительной формой казни. Следовательно, хотя на Иисуса и можно было смотреть с уважением, и даже почитать как замученного героя еврейского сопротивления ненавистным римлянам, первоначально его влияние должно было быть полностью мирским. Считалось, что еврейские Мессии обязательно должны быть победоносными. Для чего же еще им быть Мессиями?
Только фактор эмоциональной экзальтации, приводящей к вере, мог предварить распад светского движения Иисуса.
Усиление веры было вызвано убежденностью в том, что Иисус вернется во всей славе и что его смерть была только временной задержкой в исполнении замысла Яхве.
Именно видение Симона-Камня (Петра) на Галилейском море воспламенило окружение Иисуса и породило новый сценарий для подлинного объяснения карьеры Иисуса. Таким образом, было создано правдоподобное объяснение того, почему его смерть (лишь кажущаяся смерть, как свидетельствовало видение!) была лишь временным прекращением жизни и почему его пришествие во славе — на переломе эпох — окончательно завершит достижение его цели, цели бесчисленных благочестивых евреев. Так кажущаяся безнадежной ситуация с распятием Иисуса стала исходным пунктом чего-то совершенно иного •— новой надежды, основанной на новой теории.
Хотя Савл, по-видимому, никогда не видел Иисуса во плоти, его собственное видение воскресшего Иисуса сразу же повлекло его вместе с последователями Иисуса в Иерусалим и таким образом соединило его судьбу с судьбой еврейской общины в Палестине, которая являлась центром обширной еврейской диаспоры, бесчисленных общин евреев, рассеянных по всей Восточной Римской империи и за ее пределами — от Египта и Малой Азии до Персии.
Сразу же после казни Иисуса или, скорее всего, после видения Симона-Петра небольшая община тех, на кого повлияло это видение, устроилась в Иерусалиме. Весть об этом видении дошла до грекоязычных евреев из диаспоры, которые построили различные синагоги в Иерусалиме, и от этих небольших групп грекоязычных евреев распространилась в самой диаспоре.
Савл присоединился к последователям Иисуса в возрасте примерно 34 лет, через несколько лет после распятия; спустя еще несколько лет он встретился с Иаковом в Иерусалиме, куда пришел посоветоваться с Симоном-Петром. В то время он просто увидел Иакова, не делая попыток обратиться к нему. Но во время своего следующего посещения Иерусалима — примерно через пятнадцать лет, в возрасте около 51 года — он отмечает первенство Иакова среди последователей Иисуса, называя его первым из трех «столпов». Это мнение подкрепляется одним местом в Послании к Галатам (2:1,9), где о Симоне говорится, что он покорно подчинился посланникам Иакова в Антиохии.
Едва ли можно переоценить значение еврейства иерусалимских последователей Иисуса. Что бы их позже ни отличало от Савла и каково бы ни было собственное отношение Савла к фундаментальному вопросу о статусе иудаизма, ясно (из Деяний), что последователи Иисуса были не кем иными, как благочестивыми евреями, полностью едиными — в своих обычаях и ритуалах — с храмовой средой. Подтверждение этому настолько отчетливо запечатлелось в ранних документах, что дожило до апологетически мотивированного презрения к евреям в целом, которое явно просматривается в основном в евангелиях и Деяниях,
Иерусалимские иисусисты были попросту неотъемлемой частью Израиля до тех пор, пока они не исчезли вместе с гибелью еврейского государства.
Единственной их перспективой было «восстановление Царства Израиля», которое произойдет во время Славного возвращения их Мессии; в тот период ими руководил брат Иисуса — Иаков.
По-видимому, ранняя группа иисусистов развивалась по династическим линиям. Несомненно, это было вполне естественно после смерти Иисуса и после того, как его братья каким-то образом, несмотря на враждебность к нему, зафиксированную в евангелиях, стали сторонниками его взглядов, ибо брат мог претендовать на первенство среди его последователей.
Поскольку мы не знаем нюансов того, что составляло суть веры в Иисуса, и поскольку дошедшие до нас документы, несомненно, были подогнаны под официальные взгляды более поздних поколений, мы можем только предполагать линию первоначального расхождения во мнениях, которое быстро увеличивалось в связи с видением Симона.
Воскресение Иисуса не означало, что его здесь больше не было. Какова бы ни была действительность воскресения, переживаемого ранними визионерами, это не имело никакого отношения к физичес - кому присутствию Иисуса — он победил смерть раз и навсегда и отныне находился на небесах (Деян. 1:11). Соответственно у первых последователей Иисуса была двойственная проблема. В чем был смысл произошедшего? И почему это произошло именно таким образом?
Очевидно (из Деяний, несмотря на намерения хрониста), что вначале иерусалимская группа не ставила себе целью пропагандировать среди язычников. Да и зачем им это было нужно? Они действовали в узких рамках ожидания; их ожидание выражалось в иудаистских понятиях и имело смысл, конечно, только в таком виде. Что могло значить для язычников «восстановление Царства Израиля»?
Именно бессмысленность всех подобных идей для любого язычника дает нам ключ к пониманию того, почему Савла называют «апостолом для язычников».
Ведь Послания Савла явно указывают на то, что он ни в коей мере не обращался к обычным язычникам. Напротив, как он, так и его слушатели чувствовали себя в мире иудейских священных писаний совершенно как дома; и Савл, и его слушатели воспринимали как само собой разумеющееся основные идеи, которые имели смысл только для тех, кто был уже пропитан идеями иудаизма.
Но хотя последователи Иисуса не имели намерения обращать в свою веру язычников, весть о воскресении, о котором свидетельствовало видение Симона и других, была настолько значительной и важной, что иисусисты вряд ли могли бы держать ее при себе — они были вынуждены проповедовать.
В еврейской среде объяснение этому было придумано мгновенно. Все было предсказано заранее! Сразу же было найдено соответствующее место из еврейских Священных писаний. (Эпизод о двух учениках на дороге в Эммаус — Лк. 24:13—21 — говорит о простом благочестии провинциальной среды.) Поскольку вера в воскресшего Мессию никогда ранее не была известна, ее должны были извлечь из матрицы писаний посредством, так сказать, рывка видения. Писания могли привести к подтверждению видения только после того, как люди поверят в само видение (Лк. 24:25—27; Деян. 3:18). Таким образом, сочувствующему слушателю легко было объяснить загадку распятия Иисуса. Но оставалась главная проблема — Царство Божье. Где же оно?
Это тоже можно было объяснить для восприимчивой публики без особых затруднений. Царство Божье тоже есть! Просто оно немного отсрочено. Таким образом, теперь страстно желаемая перемена была связана со Славным пришествием Иисуса, воскресшего Мессии, увенчанного сверхъестественными силами, грядущего на облаках.
У последователей Иисуса, которые сразу после распятия обосновались в Иерусалиме, несомненно, ожидая установления Царства Божьего в одном-единственном месте, где оно в действительности могло начаться, первоначальное кредо было необыкновенно простым: «Христос умер за грехи наши, по писанию...» (1 Кор. 15:3).
Вскоре это было расширено и стало означать, что Иисус, который пришел искупить Израиль, был расстроен ненавистью римлян и, несомненно (если замечание, вкладываемое в уста Симона (Деян. 3:14— 18), не является анахронизмом), слепотой иудеев (то есть они не последовали за ним в достаточном количестве). Несмотря ни на что, всемогущий Яхве, безусловно, отстоит честь своего Мессии, послав его обратно на землю, — на этот раз в силе и славе — для того, чтобы «восстановить Царство» раскаявшемуся Израилю. Последователи Иисуса должны были просто подготовиться к этому покаянию.
Соответственно для иисусистов как карьера Иисуса, так и его распятие были связаны только с Израилем, находившимся в лапах римских идолопоклонников. Язычников ничего не связывало с этой концепцией; это был чисто внутренний еврейский вопрос. Для них дело выглядело так, будто просто отдельная группа людей была обеспокоена произволом властей мира сего. Разумеется, язычники в целом должны были понести наказание, что было частью божественного плана ниспровержения Римской империи (например, Страшный суд начинается с того, что язычники выстраиваются перед Мессией Израиля в ожидании своего приговора) (Мф. 25:31).
В самый ранний период после видения воскресшего Иисуса истерия вокруг Конца света поддерживалась, по-видимому, экстатическими переживаниями верующих; это было совершенно обычным делом. За недолгое время истерия вокруг Конца света смогла преодолеть разочарованность по поводу провала Славного пришествия. По-видимому, с необычайной быстротой повсюду начали распространяться идеи; всего лишь через несколько лет после казни Иисуса в многочисленных общинах Восточного Средиземноморья уже соперничали друг с другом различные теории.
Назревающий кризис в Палестине естественным образом повлиял на еврейский мир в целом: на повсюду разбросанные общины диаспоры, преданные иерусалимскому Храму, который составлял центр кругозора Савла. Общины, разбросанные по всей диаспоре, были, несомненно, весьма разнообразны; были среди них и не связанные с Храмом. Бесчисленные синагоги привлекали к себе множество «богобоязненных» язычников и окончательно обращенных.
Интеллектуальная атмосфера разбросанных еврейских общин, глубоко связанных со страшной ситуацией в Палестине, вероятно, была настолько хаотичной, что Савл мог скитаться десятилетиями, разъясняя верующим различные вопросы таким образом, что лишь гораздо позднее это обстоятельство заставило его поссориться с иерусалимскими последователями Иисуса. Тогда не было никакой бюрократии, и авторитетная власть иерусалимских последователей Иисуса могла быть выражена только через добровольное подчинение всех, кто верил в исключительные качества Иисуса; следовательно, ситуация была достаточно неопределенной для того, чтобы Савл разрабатывал свои собственные идеи более или менее беспрепятственно. Конечно, в то время действительно это совершенно невозможно было контролировать. Основная схема, которая возникла при непосредственном осознании казни Иисуса, была настолько проста, что ее можно было расширить в любом направлении, особенно после того, как возникла необходимость чем-то заполнить период времени перед Славным пришествием, объясняя его отсрочку. Это неизбежно привело к некоторому приукрашиванию центральных вопросов, связанных с Мессией и его функцией.
Совершенно ясно, что Савл отрабатывал свои личные страдания на периферии той ситуации, которая с интеллектуальной точки зрения оставалась хаотичной на протяжении десятилетий. Поскольку борьба против римлян на протяжении многих лет неизбежно стала доминирующим фактором еврейской жизни в Палестине, собственный вклад Савла в то, что позже весьма медленно становилось доктриной, мог оставаться незамеченным для диаспоры. Фактически лишь после того, как он уже некоторое время проповедовал, он, по- видимому, привлек внимание Иакова, лидера иерусалимских последователей Иисуса.
Личная точка зрения Савла в тот ранний период после распятия Иисуса, вероятно, не была чуждой небольшим братствам энтузиастов. Его взгляды в той или иной форме уже имели хождение в среде грекоязычных евреев, к которым он обращался; он чувствовал, что просто напоминает своим слушателям о смысле чего-то, сущность чего они уже приняли ранее.
Савл, несомненно, обнаружил целый корпус идей, которые только его и ждали. Он не был новатором. Это очевидно из его собственных посланий, а также из того факта, что братства Антиохии, Рима и других местностей, несомненно, уже придерживались таких же взглядов до того, как он был выдвинут в качестве странствующего вербовщика. Все верили в одно-единственное элементарное учение: установление Мессианского Царства должно произойти через смерть и воскресение Иисуса. Таким образом, именно на основе идей, унаследованных им от своего непосредственного окружения, Савл начал говорить о том, на что он теперь постоянно ссылался как на «свое» евангелие.
Поскольку, несмотря на свою окончательную конфронтацию с Иаковом, Савл продолжал писать людям в течение многих лет (двадцати или двадцати пяти), ничем не досаждая при этом иерусалимским последователям Иисуса, его взгляды — своеобразные или нет — должны были стать, в сущности, приемлемыми или, по крайней мере, неприметными. Его похвала Торе, его постоянное подчеркивание первенства иудеев, его кажущаяся преданность Иисусу как еврейскому Мессии — все это выглядело неоспоримым.
Сам стиль Посланий Савла передает хаотичную, чреватую всевозможными сварами атмосферу, царившую в то время среди евреев и иудаизированных язычников, заразившихся возбуждением, связанным с Иисусом. Из его посланий, пронизанных тревогой, видно, что Савл чувствовал себя в невыгодном положении — фактически он боролся против конкурентов. В частности, он ссылается на «другого Иисуса» и «иное благовестие» (Гал. 1:6—9; 2 Кор. 11:4). Возникает ощущение чего-то вроде беспомощности, которое возникает даже при поверхностном чтении. Влияние Савла ограниченное; по-видимому, он находился в более низком положении по отношению к тем, кто владел неоспоримым авторитетом для последователей Иисуса — как для иудеев, так и для язычников. Из посланий видно, что существовала какая-то разновидность контроля, который осуществлялся над новыми группами, составленными из евреев и полуевреев, а также — что этот контроль исходил из среды иерусалимских последователей Иисуса.
Кроме того, только три человека в иерусалимской общине последователей Иисуса имели решающий голос — это те, на кого Савл ссылается (иногда, по-видимому, иронично) как на «столпов», а именно — на Иакова, Симона-Камня (Петра) и Иоанна, сына Зеведеева. Из этих троих Иаков признавался главным (Гал. 2:9, 12); подтверждение этому обнаруживается в гораздо более позднем повествовании Деяний (12:17; 15:13, 19; 21:18). При знакомстве с текстами евангелий, несомненно, складывается такое впечатление, что апостолы — какова бы ни была их действительная функция—находились под руководством Симона-Камня (Петра), в то время как имя Иакова встречается только во враждебном по отношению к нему контексте (как члена семьи, в которой каждый считал Иисуса сумасшедшим) (Мк. 3:21, 31—35; 6:3; Мф. 12:46—50; Лк. 8:19—21). Очевидно, эти «столпы» были высшими авторитетами для небольших конгрегации последователей Иисуса. Это ясно из Деяний (15:13—21), в которых утверждения Иакова просто принимаются без каких бы то ни было обсуждений, а кроме того, без всяких пояснений сообщается (21:18), что во время последнего визита Савла в Иерусалим он пришел «...к Иакову: пришли и все пресвитеры». В собственных Посланиях Савла, написанных в то время, когда Иаков был еще жив, Савл также принимает — без малейших возражений — обязанность, возложенную на него «столпами», собирать деньги для последователей Иисуса в Иерусалиме, и он берется за это с большим рвением (Гал. 2:10; 1 Кор. 16:1— 6; 2 Кор. 9:1—15; Рим. 5:25—27).
Совершенно очевидно, что Иерусалим был административным центром распространения новых взглядов. Сообщалось о создании особой комиссии с поручением проповедовать самаритянам (Деян. 8:14 и ел.), в ней обсуждалась проблема обращения язычников Кесарии (11:1—18), другая комиссия была послана иерусалимской группой для исследования антиохийских конгрегации в связи с проповедью тамошним язычникам (11.22, 23); а формальное собрание при этом установило условия принятия язычников в общину последователей Иисуса (15:6—29).
Савл находился в близком контакте с иерусалимской общиной (Деян. 9:27—30; 11:25,26,30; 15:2 и ел.; 18:22). Его личный отчет послужил причиной для его последнего визита в Иерусалим (21:18, 19), который закончился, по-видимому, его смертью, хотя ничего не говорится о том, какая ответственность за это легла на иерусалимских иисусистов.
Если говорить более конкретно, существует свидетельство, что Иаков обладал авторитетом за пределами Палестины, а также среди значительной части новообращенных язычников. В Антиохии Симон, «столп», без возражений принимает упреки со стороны посланцев Иакова, поскольку Симон сел за один стол с язычниками (Гал. 2:9, 11, 12). Короче говоря, Иаков — «брат Господень» — превосходит всех остальных (Гал. 11:19).
Вот формулировка, зафиксированная Савлом:
«Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был и что воскрес в третий день по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братии в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне как некоему извергу» (1 Кор. 15:3—8).
По-видимому, эта формулировка очень рано достигла нынешней литургической формы. Она выявляет в самых ранних конгрегациях иерархический статус свидетелей воскресения среди тех, кто упомянут по имени, кроме, разумеется, самого Савла. Личный статус Савла должен был поддерживаться различными способами из-за его опоздания в присоединении к новому течению и из-за его репутации противника, которой он пользовался, по-видимому, до того, как был захлестнут религиозными эмоциями по дороге в Дамаск.
Здесь вырисовывается загадка: чему такому мог научиться Савл под началом Иакова, что позволило ему продолжать свое дело до тех пор, пока он с ним не поссорился? И каковы были истинные его отношения с иерусалимскими последователями Иисуса?
Трудно понять различие между последователями Иисуса и Савлом до происшествия под Дамаском, которое преломило и усилило его рвение. В частности, невозможно понять причины его «гонений» на пос- ледователеи Иисуса, если не принимать во внимание то характерное для него неистовство, из которого столь многое следовало в Деяниях (7:58; 8:1—3; 9:1—2). Несомненно, это часть того замысла, который должен был выявить поразительный контраст до и после его обращения; его собственные замечания по поводу его ненависти к последователям Иисуса до его припадка под Дамаском (Гал. 1:13 и 1 Кор. 15:9) довольно загадочны, если, конечно, являются подлинными.
Если обратить внимание только на эмоциональный антагонизм, то с этих позиций наиболее вероятным может показаться следующее объяснение: если Савл тоже был зелотом, что, по-видимому, вполне вероятно, у него могли быть некоторые фракционные отличия от остальных зелотов, а кроме того, его горячий полемический темперамент — преувеличенный в ретроспективе и впоследствии дошедший до той точки, когда Савл оказался за бортом экстравагантного решения дилеммы еврейского мессианизма (как завоевать мир во имя Бога, который ничего не делал для того, чтобы помочь), усилил его оппозицию к последователям Иисуса до той взрывоопасной точки, которая впоследствии и разрешилась его приступом.
То есть если бы Савл перед своим кризисом был фанатичным зелотом, то он мог настолько горько разочароваться провалом мессианской агитации, особенно — унизительным крахом собственного движения Иисуса, что это вызвало бы резкие изменения в его взглядах и привело его к той точке зрения, которая выходила далеко за пределы местнической проблемы судьбы Израиля и которую он теперь принялся решать через свои собственные — гораздо более грандиозные — проекции. Однако ничего из всего этого нельзя утверждать с полной уверенностью.
Личный кризис Савла на его собственном пути вывел его за пределы круга последователей Иисуса, хотя в той беспокойной атмосфере данный факт также в течение некоторого времени не был явным. От первоначального пятнадцатилетнего периода деятельности Савла после его припадка не осталось никаких следов, а значит, нет никакой возможности узнать, о чем он думал, насколько он проникся взглядами тех конгрегации, с которыми он был знаком, и, вообще, каковы были его собственные оригинальные взгляды.
Несомненно, что его личная эволюция, поскольку она включала в себя формулирование определенного набора верований (сами по себе они — просто дополнение к лихорадочному ожиданию, которое должно было охватить всех мессианистов), не принимала в качестве своей исходной точки бесхитростную надежду иерусалимских последователей Иисуса. Савл не начинал с размышлений о зачатии Иисуса, а сразу перешел, как по мосту, через мнения об Иисусе, какие только бытовали в общине иисусистов; он должен был проявить свои характерные установки через иудейскую конгрегацию в эллинском мире.
Савл не только не знал Иисуса, но и не имел никакого отношения к формированию ранних групп последователей Иисуса, тех групп, которые помимо Антиохии и Рима возникли также в Финикии и на Кипре (Деян. 11:19).
Несомненно, в верованиях иерусалимских последователей Иисуса было что-то по самой своей сути бесплодное; в конце концов, поскольку они и не думали отказываться от традиционного иудаизма, то реально они ограничились таким набором установок, которые никуда не могли привести в том случае, если их основная надежда не осуществится — фактически, если Иисус не вернется во славе на облаках. У последователей Иисуса была простая проблема, которая решалась тоже просто.
Если бы Иисус воскрес, и это не было бы простым воскресением, подобным, например, воскресению Лазаря, а было бы его прославлением «по правую руку» от Яхве, то это могло означать только одно" у Яхве был замысел указать исключительно на Иисуса — он был Мессией'
Это было убедительно для тех, кого религиозный пыл привел к принятию видения Симона-Камня (Петра); это важное представление об Иисусе легко было подогнать под существовавшую мессианскую спекуляцию. Иисус мгновенно был отождествлен с «Сыном Человеческим», упоминаемым в Книге Даниила, которая является образцом лихорадочного фантазирования по поводу Конца света.
Но Савл даже не упоминал об этом; если даже он и знал об этом, что вполне вероятно, то но его не интересовало. Таким образом, даже в простом вопросе о главном атрибуте потерпевшего неудачу Мессии он уже расходился с иерусалимскими последователями Иисуса, хотя значение этого момента было пока еще неясным.
Для объяснения смерти Иисуса его последователям не требовалось никакой идеи об искуплении; для Савла формула, которую он обнаружил готовой в •эллинизированных иудейских конгрегациях, была совершенно категоричной: «Христос умер за наши грехи».
Сам Савл использовал другую формулу, также взятую из языческой среды; эта формула, фундаментальная не только для всех его посланий, но также и для всех новозаветных писаний, происходивших из языческой среды, была сосредоточена на понятии «Г осподь».
Подобным образом, несмотря на то что Мессию нельзя было представить как лично пострадавшего, позже удалось найти подходящую фразу у классических пророков: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезней... Он был презираем, и мы ни во что ставили Его» (Ис. 53:3 и ел.)
Несомненно, это можно отнести к любому иудейскому Мессии, если бы не идея жертвенной смерти или искупительных страданий Мессии, которая абсолютно ничего не могла означать для еврейской публики, поскольку последняя верила в Тору. В конце концов, для благочестивых людей Израиля мессианская надежда не представляла собой какого-то затруднения в плане соотношения с Торой, а была ее естественным следствием.
Таким образом, ни доктрина Савла о Мессии, ни ранние представления последователей Иисуса не являлись простым продолжением какой-либо части иудейского традиционного мессианизма, а были естественным следствием нового исторического факта — казни Иисуса. Именно этот плод спекулятивного размышления распространился после видения Симона.
Хронологически Савл был просто организатором второй фазы: в знаменитом отрывке (1 Кор. 11:23) он очень много и совершенно ясно говорит, что «принял» традицию от других до «передачи» ее коринфянам. Настоящими архитекторами нарождающейся веры были, по-видимому, основатели антиохийской конгрегации (кем бы они ни были). Именно там было придумано слово «христианин», и впервые стали проповедовать «Г оспода Иисуса» не только иудеям диаспоры, но и «язычникам» (Деян. 11:19—21), разумеется, «богобоязненным» язычникам, которые собирались вокруг синагог, воодушевленные последователями Стефана, первого мученика в христианской традиции. (Даже в таком позднем произведении, как Деяния, его благочестивым авторам казалось настолько странным, что язычники верят в Иисуса, что понадобилось особое откровение самого Симона-Петра (Деян. 10.)
В сущности, Савл установил орбиту как интеллектуальную, так и эмоциональную, посредством которой то, что когда-то представлялось божественным замыслом для пользы еврейского народа, было преобразовано в религию спасения, смоделированную приближенно к образцу распространенных в то время мистерий. Но все это происходило в регионе, который духовно был очень далек от деятельности иерусалимских иисусистов, что мы едва-едва можем различить по некоторым смутным отзвукам в Посланиях Савла и в совершенно тенденциозных, то есть благочестиво фальсифицированных, хрониках Деяний, а именно — по реакции последователей Иисуса на это.
Едва ли можно полагать, что основатели антиохийской конгрегации и сам Савл могли осознанно выйти в своей деятельности за рамки иудаизма, мощного института, который поддерживался могущественным правительством с помощью известного среди многих народов, богатого и солидно устроенного Храма. Да и невозможно, как мы увидим, чтобы Савл или кто-нибудь еще в рамках официального иудаизма просто не считался с желаниями центральной общины молящихся в Храме последователей Иисуса, возглавляемых братом Иисуса Иаковом.
Так что если мы признаем, что иерусалимские последователи Иисуса просто пришли к мнению, что Царство Божье по своей природе способствует разрушению всего мирского порядка (власти римлян, а вдобавок и всех ее реквизитов в местных аристократиях), то должен был произойти раскол в самой иерархии Храма между квиетистами (как мы увидим, с некоторыми известными исключениями), поддерживающими status quo мятежниками, включая низшие чины иерархии Храма.
Иудейская ортодоксия всех групп проявлялась очевидным образом. Все последователи Иисуса были прочно закованы в цепи несомненной преданности Торе; но важнее то, что, как мы увидим, они были вовлечены в национальное сопротивление Риму.
Очевидно, многие священники и фарисеи были членами небольшой общины иерусалимских последователей Иисуса (Деян. 6:7; 15:5). Многие последователи Иисуса приняли, как и сам Савл, обет назорей- ства (Деян. 21:23—24; 18:18). Иаков упоминает многих иисусистов как «ревнителей закона» (Деян. 21:20); даже если это не означает, что они фактически были зелотами, то, по крайней мере, это свидетельствует об их воинствующей ортодоксии. Однако это совершенно неудивительно, учитывая сущностное тождество между различными группами национальных «активистов». Поэтому когда священники присоединились к общине иерусалимских последователей Иисуса, то в их профессиональном статусе не произошло никаких изменений вообще.
Бунтари представляли собой неотъемлемую составляющую непокорной части палестинских евреев. Во всяком случае, их было достаточно много для того, чтобы всего лишь через несколько лет после смерти Савла вспыхнуло фатальное восстание 66—70 гг., которое вызвало разногласие в руководстве Храма.
В действительности это означало, что идея восстания против Рима буквально носилась в воздухе в общине последователей Иисуса, а также, что Иаков стал верным последователем своего брата в том, что касается кардинального аспекта его надежд на установление Царства.
Утверждение Савла о мистическом единстве Церкви — мистическом Теле Христа в видении идеальной общины Бога, окруженной «плотью и кровью», т. е. человеческими конгрегациями, состоящими из верующих в спасительную роль Иисуса,— автоматически влекло за собой принятие авторитета последователей Иисуса в Иерусалиме — несомненном центре нарождающейся веры (Рим. 15:19; Гал. 1:17 и ел.; 1 Кор. 16:3).
Возможно, так было потому, что во время драматической жизни Иисуса произошли все самые важные события (за исключением видения Симона), но, кроме того, несомненно, благодаря тому, что Иерусалим продолжал оставаться религиозным центром для всех евреев.
Проявления субординации Савла по отношению к Иакову многочисленны. В Послании к Г алатам Савл постоянно стремится щегольнуть своей независимостью, но тем не менее показывает себя зависящим от иерусалимских последователей Иисуса; он принимает их временный приоритет, называя их предшествовавшими ему апостолами (Гал. 1:17). Наиболее важно то, что он принимает на себя бремя сборов пожертвований для иерусалимской группы не только без возражений, но и со рвением.
Он выказывает свою зависимость от реально жившего Иисуса каждый раз, когда должен отстаивать свою собственную позицию. Хотя он пытается приравнять свой опыт к опыту апостолов, но, говоря о пятистах человеках, которые видели воскресшего Иисуса, он помещает себя в самый конец, вдобавок называя себя «наименьшим из Апостолов» и «недостойным называться Апостолом».
В то же самое время он, конечно, гордится своей исключительностью; он имеет в виду, что его полномочие исходит непосредственно от Бога, следовательно, это никак не связано с апостолами, чей статус является не чем иным, как отзвуком мирских воспоминаний (1 Кор. 15:1 и ел.). Он говорит, что Бог «...благоволил открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам...» (Гал. 1:15—16).
Конфликт, запечатленный во всех Посланиях Савла, вращается вокруг двух вещей: необходимости обрезания для претендующих стать членами нарождающейся секты, что является самым ярким примером бремени Торы, а также вокруг собственного авторитета Савла.
Даже поверхностное прочтение посланий показывает, что защита Савла принимает три формы, каждая из которых идет в одном из трех направлений.
Прежде всего, он подчеркивает свою независимость от иерусалимских последователей Иисуса (он с жаром говорит, что его собственное обращение произошло благодаря прямому вмешательству со стороны Спасителя).
Таким образом, в отрывке, звучащем весьма неудобоваримо, он утверждает, что ходил в Иерусалим намного позже «по откровению», но в то же время он был вынужден сообщить иерусалимским лидерам о своей агитации среди грекоязычных конгрегации в синагогах диаспоры, «не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (Гал. 2:1—10), то есть, иначе говоря, он опасался, как бы лидеры последователей Иисуса просто-напросто не аннулировали его усилия.
Таким образом, после сообщения об инциденте, связанном с обрезанием его новообращенного язычника Тита, он был вынужден допустить — причем самым окольным путем, — что, несмотря на его отрицание какой-либо особой связи с иерусалимскими последователями Иисуса, фактически его работа должна была признаваться тремя столпами (то есть Иаковом, Симоном (Петром) и Иоанном, сыном Зеведеевым).
Сущность этого «признания» остается неясной. Савл утверждает, что существует два евангелия (благовествования): одно — для «обрезанных», то есть для исполняющих законы иудеев, а другое для «необрезанных»; первое он закрепляет за Симоном, а второе за собой. В то же время, несмотря ни на что, он высказывает знаменитое замечание: «Для иудеев я стал как иудей, чтобы я мог получить иудеев» — и явно противоречит своему же распределе нию «территории» между Симоном и собой, как между обрезанны ми и необрезанными.
Савл говорит все это галатам, поскольку, предположительно, некоторые его соперники давали другое объяснение этого конкретного путешествия Савла в Иерусалим, подвергая сомнению его отношение к обрезанию и заставляя его изобрести несколько примиренческое объяснение этой своеобразной дихотомии в агитации, способствующей мессианскому возвеличиванию Иисуса.
Вне всякого сомнения, на это проливает свет эпизод с застольем в Антиохии. Симон сперва садится за стол с некоторыми язычниками, го есть, конечно, с «богобоязненными» язычниками, но, когда кто-то сообщает о прибытии людей Иакова, он уходит. Это показывает, что он подчинялся авторитету Иакова; данный случай мог привести к некоторого рода размолвке, поскольку если бы они могли согласовать этот вопрос, то, несомненно, Савл не пропустил бы возможности подогнать это под свое заискивающее отношение к последователям Иисуса. Эпизод в Антиохии показывает, что, независимо от того, получил бы Савл заранее некоторую поддержку от последователей Иисуса или нет, она стала бы недействительной из- за происшествия в Антиохии.
Это должно было привести к кризису. Давайте предположим, что Савл получил от последователей Иисуса некоторого рода полномочия общего характера и попытался как следует реализовать их в Антиохии, и тут-то как раз происходит моральное падение Симона. Но здесь полномочия общего характера были применены в особом случае, который исключался Иаковом (для всего корпуса законов Торы крайне важное значение имеют вопросы, касающиеся пищевых предписаний); Симон, видя это, подчиняется. Таким образом, имевшие место нападки на компетентность Савла подразумеваются во всем Послании к Галатам, которое, разумеется, не фиксирует последствия этого конфликта. В Первом послании к Коринфянам Савл тем не менее перечисляет четыре конфликтующие точки зрения: его собственную (подразумеваемую), Симона, Аполлоса и, как это ни странно, «партии Христа» (которая, поскольку первоначально не могла означать ничего большего, чем «мессианизм», по-видимому, являлась еще одной группой, возвеличивающей Иисуса по обычным человеческим меркам (1 Кор. 1:12; 3:22).
Деяния явно искажают то, что должно быть в действительной ситуации, описывая отношение Симона к обрезанию как идентичное отношению к этому Савла в то время, когда как раз произошел конфликт по вопросу пищевых предписаний, который поставил Савла в затруднительное положение перед лицом иерусалимских лидеров. По-видимому, по этому вопросу Иаков также составил лишь несколько простых моральных и диетических требований к новообращенным язычникам (Деян. 15:19—21).
Весьма вероятно, что сам успех распространения подобных идей среди «богобоязненных» язычников, противостоящих иерусалимской группе с fait accompli, на который та реагировала (по крайней мере, первоначально), настаивая на том, чтобы сторонники среди язычников новой веры (веры в особую роль Иисуса как иудейского Мессии) стали полноправными иудеями, то есть приняли обрезание, а также другие требования Торы. Именно эта ситуация фактически создала осевой момент для первого конфликта, который мы можем разглядеть между бывшим окружением Иисуса и растущим числом язычников за пределами Палестины, подвергшихся влиянию сначала иудаизма в целом, а затем и особой разновидности иудаизма, связанной с мессианской надеждой, представляемой Иисусом.
Евангелия и Деяния, несмотря на то что они составлены спустя много лет после смерти Иисуса, содержат в себе ядро историчности всякий раз, когда они проявляют антиязыческие настроения; по- видимому, последние являются подлинными, поскольку идут вразрез с апологетической тенденцией в целом (нашего кардинального критерия).
Отсюда мы видим, что эти антиязыческие настроения, считавшиеся вполне приемлемыми, должны были существовать в первой общине последователей Иисуса и были присущи этой общине в течение многих лет после распятия, т. е. на протяжении жизни нескольких поколений. Неисторичные по своему амплуа, авторы евангелий и Деяний невольно отразили положение, которое должно было преобладать в определенный период времени перед смертью Иисуса, когда бесчисленные экстатические, или так называемые активные, мессианисты были очарованы идеей о Царстве Божьем.
Важность обрезания, с точки зрения последователей Иисуса, была очевидной; конечно, у этого требования был и политический подтекст. Обрезание гарантировало подлинность обращения в иудаизм. Таким образом, категорическое неприятие Савлом обрезания как не имеющего само по себе ни малейшего значения*, несомненно, было тем, что непременно должно было его уничтожить и, в конце концов, уничтожило. Именно в этом состояла вся суть обвинения, сделанного Иаковом: Савл «всех иудеев, живущих между язычниками» учил «отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям» (Деян. 21:21).
Следовательно, даже через завесу, созданную предвзятостью Деяний, мы можем почувствовать первоначальное расхождение во мнениях в маленькой подсекции иудейской общины, дифференциацию, последствия которой должны были проявиться только после катаклизма 66— 70 гг. и разгрома евреев, живших в виде обычной общины, обосновавшейся на своей собственной земле. Эта дифференциация едва ли могла осознаваться самими участниками (что вполне характерно для истории!), поскольку все трения по различным деталям или даже принципам, которые могли тогда возникнуть, полностью перекрывались ожиданием грядущего вселенского переворота, которое, в сущности, было одним и тем же для всех «активистов» и экстатических группировок, то есть ожиданием нового вмешательства Бога в историю.
Для маленькой группы иисусистов в Иерусалиме, в центре (хотя и незрелом) для всех энтузиастов, разбросанных по всей диаспоре, это новое вмешательство было простым повторением того, что они ожидали при появлении самого Иисуса — Царства Божьего, устанавливаемого на этот раз через Второе — Славное — пришествие Иисуса. Эта горячая вера в надвигающийся переворот разделялась и грекоязычными евреями диаспоры; различие, которое должно было стать чрезвычайно важным, заключалось для них (на краткий период ожидания) только в том, что было бы вполне естественно — под давлением со стороны языческого окружения — начать трансформировать факт Иисуса в понятие Иисуса, а затем приукрасить его. Исключительно плодотворная деятельность!
Причина, по которой эксцентричность Савла оставалась незамеченной, заключалась в том, что она была относительно незначительной по сравнению с тем ожиданием, которое охватило всю ев-
*«...ничего не значит ни обрезание, ни не обрезание» (Гал. 6:15). — Примем. пер.
рейскую общину. В конечном счете, несомненно, странности Савла создали ему проблемы в отношениях с Иаковом и другими «столпами» в Иерусалиме, но на протяжении многих лет, когда он путешествовал туда-сюда между крошечными конгрегациями Северо-Восточного Средиземноморья, приукрашивая своими фантазиями образ иудейского Мессии Иисуса и пытаясь извлечь смысл из этого понятия для оправдания своего собственного приукрашивания, он, по- видимому, должен был лишь кое-что разъяснять той немногочисленной публике иудаизированных язычников, которая в любом случае вскоре должна была пройти через колоссальную трансформацию и таким образом войти в Царство Божье подобно всем остальным избранным.
Несомненно, только по прошествии времени, по мере того как великая перемена все никак не материализовывалась, а идеи Савла начинали фиксироваться путем повторения, подкрепленного дальнейшими проекциями его души, «столпы» выразили свою обеспокоенность и, пока еще не расходясь во мнениях с Савлом, потребовали определенных объяснений с его стороны.
Следовательно, поскольку Савл наверняка был знаком с бунтарскими настроениями иерусалимских последователей Иисуса, которые, в конце концов, просто продолжали «активистскую» линию Иисуса, он, очевидно, должен был чувствовать себя в этой среде как дома. Фактически он решал ту же религиозную проблему, которая решалась иерусалимскими иисусистами: как уничтожить существующий мировой порядок. При условии, что подход иерусалимских последователей Иисуса был несколько односторонний, недоработанный, упрощенный, Савл, обладая более широкой интеллектуальной системой, стирал в своем собственном представлении основания повседневного мира, объясняя то положение дел, которое уже в некотором смысле существовало и нуждалось в прояснении только из-за того, что очень много иудеев отказались понимать это. Таким образом, он должен был интерпретировать положение дел, возникшее в связи с воскресением Иисуса, и преодолеть озадачивающее непонимание столь многих евреев — его собратьев по вере.
В период перед разрушением Храма, когда Иаков был священником, обычно совершавшим богослужение в Храме, в первоначальной вере иисусистов не было ничего, что могло бы показаться оскорбительным для остальных евреев. Верующие в Иисуса жили обычной религиозной жизнью во всем, что касалось Храма, с головой погружаясь, как и неисчислимые евреи того времени, в фантазии по поводу надвигающейся последней катастрофы. Не было никакой необходимости в контролировании мыслей. Все еще было под сводами Храма.
Разумеется, единственной причиной для любого контроля вообще были деньги. Если ранние последователи Иисуса просто ожидали его второго, Славного пришествия, то иерусалимская группа должна была, прежде всего, требовать от сочувствующих ей людей только денег и ничего более. Это может объяснить, почему для поисков поддержки были разосланы посланники. В любом случае это само по себе указывало на подчиненное положение иностранных конгрегации по отношению к авторитету Иерусалима.
Однако, как мы знаем, расхождение Савла с последователями Иисуса, несмотря на объединяющее их неистовство по поводу Конца света, в конце концов, всплыло на поверхность, точнее, оно стало явным перед разрушением Храма в 70 г. Впоследствии, как мы увидим, специфическая позиция Савла восторжествовала.
Деяния являются нашим единственным источником для понимания распространения нарождающейся веры, как видно из перспективы поражения иудеев от римлян. Однако с исторической точки зрения достаточно странно, что Деяния являются одновременно бесценными и совершенно никудышными. Их отвергаемое апологетическое устремление очевидно; совершенно ясно, что автор пытался доказать, будто по милости Бога вера крошечной общины в Иерусалиме, насчитывающей каких-то 120 человек, мощно расцвела и, как утверждаем ся в конце Деяний, переместилась в огромную столицу мира — Рим, дабы проповедовать «со всяким дерзновением невозбранно» (28:31).
Деяния сглаживают все острые углы. В них отсутствуют какие бы то ни было настоящие разногласия, все расхождения во мнениях мирно улаживаются; хотя «Матерь Церковь» и имеет приоритет, но у нее ни с кем нет никаких разногласий. Савл, который умер, по меньшей мере, за сорок лет до составления Деяний, стал великим апостолом, авторитетным и т. д.
Существуют две совершенно различные дошедшие до нас версии о том, как новая вера была перенесена за рубеж. И Деяния, и Послания Савла совпадают в своем отношении к той территории, которая была главной ареной деятельности Савла, то есть к обширной территории, охватывающей северо-запад Палестины, Крит, а также города Греции и доходившей до Рима (там, как указывает Савл, задолго до него существовала одна конгрегация). Но эти версии полностью расходятся в том, каким образом распространялись новые идеи.
Ни Деяния, ни Савл не обращают никакого внимания на распространение новой веры на юге Палестины, особенно в Александрии (Египет), где была огромная еврейская община, которая, как и остальные евреи, должна была быть обеспокоена закипающим в Иудее мятежом. Ни Деяния, ни Савл не упоминают о какой бы то ни было деятельности последователей Иисуса в том районе, хотя Деяния

ссылаются (19:1—7) на некоторого рода интеллектуальное брожение в Александрии, происходящее вокруг Аполлоса, загадочной фигуры, о которой Савл упоминает как о своем сопернике.
Так что, поскольку ритуал крещения Иоанна первоначально должен был быть совершенно независимым от деятельности Иисуса, от страданий, упомянутых в евангелиях и во всех ссылках на Крестителя, до согласования его жизненного пути с жизненным путем Иисуса становится очевидным, что Креститель, хотя и в образцово-показательном смысле, был тем не менее субординационно ниже (с восторжествовавшей впоследствии точки зрения Церкви) Мессии-Иисуса.
Последователи Крестителя, какими бы ни были детали их верований, вероятно, были достаточно близки в тенденции к последователям Иисуса, и оба братства довольно рано должны были объединиться; группы, представляющие эти различные точки зрения, дружественно жили вместе в одних и тех же конгрегациях, как жили, к примеру, верующие в Коринфе. Следовательно, до того как идеи Савла появились в фиксированной форме «паулинизма», т. е. спустя многие годы после ei о смерти, совершенно ничего не было странного в том, что последователи Иисуса принимали в свою общину людей, которые верили только в крещение Иоанна. Они пока еще не подозревали о том, что более позднее развитие должно превратить Крестителя в простого Предтечу Иисуса.
Итак, что бы ни подразумевало крещение Иоанна в мессианском брожении того времени, оно, несомненно, не могло иметь ничего общего с понятием, что Иисус был Спасителем Человечества. Соответственно, что бы ни делало Аполлоса знаменитым среди александрийских евреев, он представлял собой то верование, которое, хотя и не имело ничего общего со сложной, тонкой и логической интерпретацией Савлом значения жизненного пути Иисуса, могло свободно циркулировать в конгрегациях, где Савл также обладал прочным положением.
Нарождающаяся вера должна была распространяться очень быстро, Симон-Камень (Петр), например, по-видимому, был известен всем новообращенным, живущим в Коринфе; Савл упоминает о нем как о вдохновителе одной из четырех тамошних групп. Кроме того, Савл, хотя и выражается осторожно, много говорит о противоборствующих людях с «иным благовествованием». Он не ссылается на свои собственный авторитет, а просто призывает тех, кого он привел в групцу последователей Иисуса, придерживаться его интерпретации, а не сбиваться вслед за другими с пути истинного (Г ал. 1:6 и ел.; 2 Кор. 11:1 и ел.).
Хотя Деяния поразительно немногословны, когда дело касается трений в ранней общине последователей Иисуса, все же эта скрытность оказалась далека от совершенства Апологетическая устремленность автора, будучи всеобъемлющей, все же позволяет обнаружить несколько несоответствий. Интересно отметить, что сохранились фрагменты, касающиеся более ранних, несомненно исторических, ситуаций. Вся вторая половина книги, например, занята обоснованием авторитетности Савла, хотя при этом, несмотря ни на что, сохранилось одно противоречащее воспоминание. Когда Савл пытался убедить некоторых евреев насчет Иисуса на основе Торы и еврейских писаний, «одни убеждались словами его, а другие не верили» (Деян. 28:23, 24). Несомненный отзвук реального факта!
Именно на фоне такой апологетики в Деяниях следует обсудить упоминание об Аполлосе (18:24); по-видимому, это пробивает весь камуфляж автора. Аполлос, как указывает Савл, вероятно, был в Коринфе значительной фигурой (1 Кор. 1:12; 3:4,21—23; 4:6); число его последователей увеличивалось в такой же степени, как и последователей самого Савла, Симона-Камня (Петра) и последователей группы, которая упоминается как группа «Христовых». Должно быть, это тот же самый Аполлос, который представлен в Деяниях как известный лидер в «апостольском поколении»; если это так, то здесь кроется большая загадка.
Случай с Аполлосом выглядит совершенно необычно. Хотя о нем и говорится, что он «был наставлен в начатках пути Г осподня» и, разумеется, был «сведущим в Писаниях», а также, «горя духом, говорил и учил о Господе правильно», однако (совершенно непонятно почему) «знал только крещение Иоанново». По-видимому, Аполлос даже не осознавал, что Иисус вообще играл какую-то особую роль.
Аполлос не только не разделял взглядов Савла на обрезание (не говоря уже о грандиозных концепциях Савла о Теле Христа, умершем и снова воскресшем вместе с Христом и т. д.), он даже не знал, что Иоанн предсказывал пришествие Иисуса. Фактически в Деяниях говорится — в их обычной приторно-льстивой манере, — что двое из Савловых друзей должны были «точнее объяснить» Апол- лосу «путь Господень»[††††]. Аполлос, совершенно не зная ни о какой более поздней «идеологии», выражается так, как будто он был просто крестителем-мессианистом, не более и не менее.
В историческом смысле это может сказать нам о многом. Должно быть, это запись об Аполлосе как о деятельном человеке в Александрии, которая в противном случае была бы полностью проигнорирована как Деяниями, так и Савлом. У Аполлоса, несомненно, был другой взгляд на всю мессианскую шумиху, будоражащую еврейские общины. Аполлос, вероятно, продолжал линию агитации в Александрии, совершенно не согласуясь с агитацией Савла; но к тому времени уважительное замечание об Аполлосе в Посланиях Савла уже не могло быть вычеркнуто Документы, упоминающие Аполлоса, невозможно было просто скрыть, они уже были ассимилированы — из самых лучших побуждений — в благочестиво-мошенническом духе; не было необходимости нарушать общее впечатление гармонии, якобы существовавшей в идеализированной ранней общине, поскольку эти упоминания уже были вплетены в примиренческую ткань повествования. Автор Деяний, не осознавая своего собственного исторически направленного критерия, просто с честной тупостью обрабатывал документы, О1ражающие целиком «раскольническую», то есть пока еще не сгармонизованную, ситуацию в Александрии.
В нынешнем контексте Деяний эти упоминания об Аполлосе обречены оставаться невразумительными Иоанново крещение, рассмотренное с гораздо более поздней, совершенно неисторической точки зрения ранних агиографов, было не чем иным, как туманным прообразом крещения Святым Духом и Огнем, приписываемого Иисусу, которого Креститель поддержал, просто указав на него как на более могущественного, чем он сам (Лк. 3: 15—17).
Таким образом, в Коринфе мы имеем скопление в аморфной среде взаимоисключающих точек зрения, выработанных различными индивидами и разными путями. В этом смысле бесценным является повествование о мученичестве Стефана.
Стефан во время судебного разбирательства в синедрионе (Деян. 7.1 —53) не только осудил иудеев за их черствость, но и нападал на Храм, по крайней мере, отчасти Поскольку евангелия никогда не нападали на Храм как таковой и, разумеется, сберегли многие замечания Иисуса, подтверждающие обоснованность поклонения в Храме, речь, вкладываемая в уста Стефана перед синедрионом, противоречит гармонизирующей тенденции автора Деяний. Если Стефан фактически действовал против устоев иудейского Храма, побивание его камнями должно показывать наличие противоречий между ним, что бы он при этом ни представлял, и остальными иерусалимскими последователями Иисуса, возглавляемыми Иаковом, который после казни Стефана остался целым и невредимым
Разница между Стефаном и «двенадцатью апостолами» показана здесь точно (Деян. 8:1), хотя автор, несомненно, был озабочен тем, чтобы объяснить, почему «апостолы», лидеры иерусалимских иисусистов, не испытывали никаких беспокойств в связи с делом Стефана и его группы. Фактически «семь диаконов», которые, предположительно, были просто раболепными администраторами об

щины последователей Иисуса, по-видимому, занимались точно такого же рода агитацией, что и «двенадцать»
Это курьезное противоречие может происходить просто от общей цели автора Деяний (который является также автором Евангелия от Луки), прослеживающего историю последователей Иисуса до событий в Иерусалиме. Отсюда, гораздо более поздний раскол в общине, раскол, который возник только после разрушения Иерусалима во время войны против римлян, прослеживается также в мыслях, содержащихся в Евангелии от Луки и в совершенно анахронической, полной ненависти к иудеям речи, которая приписывается Стефану.
Хотя Деяния могли вполне правдоподобно сочинить многое о Стефане, чей жизненный путь, по-видимому, был очень многообещающим с точки зрения проповедования язычникам, они каким-то необъяснимым образом неожиданно полностью бросают его и переключаются на рекламу миссионерских подвигов Симона-Камня (Петра), на эпизод, который достигает своей высшей точки —• опять- таки совершенно необъяснимо — в момент принятия в мессианскую общину Корнелия, римлянина, а также некоторых его друзей. Симон вынужден, по-видимому, защищаться от ортодоксальных последователей Иисуса в Иерусалиме, возглавляемых Иаковом
Это должно было означать, что Симон и Савл имели идентичные установки — еще один пример «гармонизации». Едва ли это является чем-то большим, чем фабрикацией в соответствии с траекториями, проложенными самой сущностью апологии; это — шероховатая судорожная попытка примирить Симона-Петра и Савла, которые во всех отмеченных выше пунктах должны были расходиться
Остальная часть Деяний посвящена Савлу; она делает его исключительным учредителем христианства, хотя на тот момент это было, по-видимому, чрезвычайно анахроничным. Александрия, где иудейский мессианизм должен был иметь прочную основу, с точки зрения размеров еврейской общины и бурных эпизодов в отношениях между иудеями и язычниками, даже не упоминается, не приводится также никаких указаний на то, что последователи Иисуса в Риме были еще до Савла.
Деяния дают краткий отчет об отношении последователей Иисуса к некоторым инновациям в принятии язычников в ранние христианские конгрегации Савл и Варнава (кроме этого, о последнем известно мало) описываются как люди, имевшие огромный успех среди антиохийских язычников. Некоторые из последователей Иисуса в Иерусалиме, по-видимому, настаивали (возможно, через посланников), чтобы принятие Торы было обязательным для новых верующих Делегация из Антиохии, возглавляемая Савлом и Варнавой, идет в Иерусалим;
у них было какое-то столкновение с некоторыми фарисеями из иерусалимских иисусистов (Деян. 15:1, 2, 4, 5). Проблема решалась на «общем собрании» «апостолов и старших», на котором председательствовал Иаков. Это собрание выдало сверху суждение, которое полностью соответствовало агитационной линии, приписываемой Сав- лу. Иаков, говорящий за все общее собрание, объявил, что все язычники полностью освобождены от всех требований Торы; все они должны соблюдать несколько элементарных моральных принципов (несомненный отзвук «Ноевых законов», придуманных евреями для всего человечества) и некоторые ключевые ограничения. Кроме того, особо осуждались евреи, которые были недовольны отменой Торы в Антиохии; а стойкость Савла и Варнавы прославлялась.
Но при жизни Савла его характерные взгляды не одобрялись иерусалимскими лидерами. Послание к Галатам, написанное Сав- лом в разгар столкновения с ними, по крайней мере, за два поколения до гармонизирующих потуг Деяний, энергично нападает на идею принуждения язычников к обрезанию перед допущением их в еврейское мессианское движение.
Савл полностью пренебрегает ссылками на так называемое общее собрание, упомянутое в Деяниях как некий совет, устанавливающий гармонию между двумя конфликтующими взглядами в пользу отступления от требований Торы, которая фактически стала пробным камнем нарождающейся веры. Савл никогда не упоминает о каком-то разрешении этого спора в его пользу; ввиду его явной озабоченности умиротворением иди успокоением иерусалимских последователей Иисуса, независимо от того, были ли они его оппонентами или просто дружественными конкурентами, мы можем увидеть, что при жизни Савла его взгляды не принимались.
Сбор Савлом денег в пользу «святых в Иерусалиме» был для него жизненно важным делом. Это должно было свидетельствовать о плодотворности его усилий среди конгрегации Греции и Малой Азии. В главе 15 Послания к Римлянам, написанного перед тем, как Савл покинул Коринф, направляясь в Иерусалим, говорится, что деньги были «для бедных между святыми»; то есть эти пожертвования давали иерусалимским последователям Иисуса возможность продолжать ждать его скорого Славного пришествия.
Цель сборов заключалась в том, чтобы показать, что язычники, конечно же, нашли спасение в еврейском Мессии, то есть расширение Савяом роли Иисуса уже фактически принесло плоды. Для Савла деятельность, связанная со сбором денег, продолжалась в течение нескольких лет; их нужно было передать в Иерусалим каким-нибудь эффектным образом, то есть благодаря присутствию, по крайней мере, восьми представителей языческих конгрегации (Деян. 20:4 и ел.), произвести такой публичной демонстрацией сенсационный эффект. Мир в широком смысле стал бы осознавать действенность роли Иисуса в спасении человеческого рода через массовое обращение язычников, то есть всего человечества. Савл был убежден в том (как показано в другом месте), что это является предпоследней стадией космической драмы, вершиной которой должно стать Славное второе пришествие Иисуса. Тогда подтвердились бы пророчества Исайи и Михея; вместе с обращенными язычниками иудеи также могли бы обратиться, и тогда божественная схема была бы доведена до своего логического конца.
Возможно, Савл считал, что эффектное представление собранных денежных средств должно было выставить его в хорошем свете в целом и компенсировать негативный эффект от тех тревожных сообщений о нем, которые, несомненно, уже просочились в иерусалимскую среду. Таким образом, могло бы осуществиться примирение между ним и его прежними наставниками, если бы они были такими, какими он их себе все еще представлял. Однако, как мы увидим, его планы были расстроены. Все его надежды, каковы бы они ни были, потонули в конфликте, с которым он столкнулся в Храме. Он встретил свою смерть как прямое следствие бунта в Храме. Хотя, надо сказать, эти обстоятельства пришлось извлекать из- под всего благочестивого камуфляжа Деяний и их последующих редакций.
После своей смерти Савл должен был появиться из мрака неизвестности и, возможно, очиститься от позора позднего периода своего жизненного пути. С точки зрения того поколения, которое появилось после его смерти, он был главным мыслителем нарождающейся секты, поскольку он, разумеется, жил во время расцвета христианства. Но через всю концовку Деяний, через апологетический туман и умышленную непоследовательность всего этого повествования, можно разглядеть зловещую нить предвещаемого несчастья. Разорванная и замаскированная требованиями апологии, эта нить все же просматривается как некое свидетельство конца Савла.
Поездка, которую Савл (что, на первый взгляд, кажется странным), по-видимому, вынужден был совершить в Иерусалим, упоминается несколько раз. Сначала просто рассказывается, что он должен «идти в Иерусалим» перед тем, как «видеть и Рим» (Деян. 19:21). Немного позже Савл объясняет эту поездку необходимостью передать своей нации пожертвования (Деян. 27: 17); затем говорится, что ему помешали плыть на еврейском плоту из Греции в Сирию, несмотря даже на то, что он просто вез пожертвования иерусалимской общине и членам иерархии Храма (Деян. 20:3). Тогда Савл, обойдя Эфес, так как спешил добраться до Иерусалима к Пятидесятнице, призывает старейшин из эфесской конгрегации в Милет в связи со слушанием его дела. Савл очень апологетичен; он подчеркивает, чго «не повинен в крови» всех присутствующих; он едет в Иерусалим совершенно чистым, но не «знает, что случится» с ним там. Он суммирует:
«Ибо я знаю, что по отшествии моем войдут к вам лютые волки, не щадящие стада; и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою» (Деян 20:29—30).
Этот отрывок полон необъяснимого дурного предчувствия. По-видимому, он собирался в Иерусалим, несмотря на предупреждения Святого Духа; его ведь могли ожидать страдания, возможно, и смерть. Он говорит сочувствующим ему, что никогда не увидит их снова; он мрачно предвидит те проблемы, которые должны возникнуть, когда он уйдет. По дороге в Иерусалим один пророк, устами которого вещал Святой Дух, предупреждает Савла, что фактически он будет арестован иудеями и предан в руки язычников (Деян, 21:10—12).
Несмотря на все эти предостережения, зафиксированные безо всяких объяснений, Савл упорствует; читатель Деяний должен поверить в то, что эта поездка была неизбежной. По-видимому, автор этой книги рассказал читателю тот минимум, который допускался его апологетическим намерением.
Разумеется, критическим эпизодом является поведение Савла в Иерусалиме. После того как он сообщает о своей работе Иакову в присутствии пресвитеров (Деян. 21:18, 19), вся эта группа «прославляет Бога». Затем Иаков указывает на то, что они наслышаны о противодействии Савла обрезанию язычников и соблюдению ими требований Торы (Деян. 21:20—22).
Теперь, хотя автор Деяний и не делает из всего этого никаких выводов, они тем не менее очевидны. Иерусалимские иисусисты преданы Торе; все они враждебно настроены по отношению к Савлу за его поведение в диаспоре. С их собственной точки зрения, как мы узнаем из Посланий Савла, они полностью правы.
Это то, что приводит к проверке ортодоксальности Савла (Деян. 21:23, 24). Кроме того, в данном случае фоном убедительным образом служит сам фактический материал, то есть материал, невольно включенный в книгу ее автором. Здесь совершенно не оспаривается власть «центра». Это, должно быть, отражало историческую реальность; Савл был вынужден принять решения ядра последователей Иисуса, обосновавшихся в Храме. Именно для них он сделал свой отчет, а они обвинили его в нарушении дисциплины.
Трактовка Савловой смерти в Деяниях подчеркивает крайне важный вопрос всей летописи — тот самый вопрос, который, разумеется, и представляет собой причину апологии летописца. Логически новая интерпретация Савлом Торы или, скорее, новая интерпретация взаимодействия между Торой и спасением после воскресения Иисуса, привела к отрицанию уникального положения Израиля (Гая. 1:10; 1 Кор. 16:1—6; Кор. 9:1—15; Рим. 15:25—27).
По этой причине Иакову легко было поставить Савла перед сложной дилеммой. Савл должен был показать, что он живет по Торе, что о нем говорили «несправедливо» (Деян. 21:24) Он должен был оплатить материальные издержки обета четырех назореев, которые должны были остричь свои головы; он также должен был очиститься вместе с ними.
Назорейский обет был древним и дорогим обычаем, который считался убедительным символом благочестия1. Сам Иаков был назореем; его голова была острижена, он не пил вина или крепких напитков и не ел мяса2. (Разумеется, именно поэтому его называли «Праведный».)
Поскольку Савла сопровождали несколько его языческих последователей, несомненно, эта проверка организовывалась в первую очередь для них, а также для иудеев (Деян. 20:4, 21—29).
Это была самая убедительная демонстрация субординации Савла по отношению к Иакову. Если бы Савл отказался от проверки, его могли убить прямо на месте, как вероотступника; подчиняясь же, он компрометировал себя в глазах своих новообращенных.
В запутанном повествовании Деяний все эти события приводят каким-то образом к мятежу; несмотря на демонстрацию Савлом своей ортодоксальности, некоторые иудеи из Малой Азии видят в нем соблазнителя, сбивающего с пути иудаизма. Кроме того, его обвинили в том, что он привел в Храм необрезанного язычника (преступление, за которое наказывали смертью). Во время мятежа Савла арестовали, по- видимому, для его же собственной безопасности. Его посадили в тюрьму и, в конце концов, отправили в Рим.
Таким образом, он был арестован не как христианин (в то время совершенно немыслимая идея), а как нарушивший табу Храма и вызвавший беспорядки в священном здании. Арест был совершен с разрешения части первосвященников, представляемых Иаковом и другими фарисеями, старейшинами и пресвитерами, которые составляли круг иисусистов. Следовательно, арест Савла не имел отношения к тому, считали его соблазнителем или нет. Повествование об аресте Савла в Иерусалиме и его необычайно долгом извилистом пути в Рим является явной нескладухой со всевозможными невероятностями. Утверждается даже, что он должен был связаться непосредственно с римскими иудеями, находясь при этом под римской охраной (!). Но по поводу его смерти в Деяниях хранится

полное молчание, что вполне соответствует духу этой в целом весьма туманной хроники.
Апелляция Савла к римлянам, на которую он имел право как гражданин Тарса*, неизбежно должна была оказаться бесполезной. В противном случае Деяния обязательно указали бы на это. Очевидно, в интересах их автора было бы тогда описать освобождение Савла от бесцеремонного обращения с ним римлян, на которое он мог надеяться. Если бы Савл был оправдан, то, разумеется, это был бы прекрасный повод, чтобы упомянуть об этом, даже выставить это напоказ; это прекрасно соответствовало бы апологетическим установкам автора. Или же, поскольку Деяния прилагали все усилия к тому, чтобы примирить Савла и иерусалимских последователей Иисуса, на которых они благочестиво ссылаются как на «Матерь Церковь», мы могли бы ожидать присутствия в этом повествовании некоторых признаков того, что они помогли ему.
Однако в нем ни слова не говорится о том, сделали ли иерусалимские последователи Иисуса хоть что-нибудь для того, чтобы помочь Савлу в течение пяти лет, предшествовавших судебному разбирательству по его делу в Риме. Заканчивая на характерной для них ноте «гармонизации», Деяния просто дают утешительный комментарий по поводу прибытия Савла в Рим и его временного пребывания там, где он жил, «...проповедуя Царствие Божие и уча о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно»**. В то же самое время — весьма любопытно! — Савл проживает там на своих собственных условиях (подумать только — за свой счет!).
Затем Савл исчезает; его смерть могла произойти примерно в 55 г., за несколько лет до смерти Иакова. Но хотя он на время выпадает из истории, ему суждено было оказывать влияние после смерти; его посмертный успех — как мы увидим, весьма странный — может быть понят только на фоне тех событий, которые привели к катастрофе, постигшей евреев в 70 г.


Точнее, как человек, имеющий римское гражданство.—Примеч. ред. **Деян. 28:31. —Примеч.ред.
<< | >>
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Г лава одиннадцатая СОПЕРНИКИ САВЛА:

  1. Соперники
  2. Медальерное искусство и новые соперники
  3. фейерверки, торжественные оды и первые соперники
  4. Г лава 3
  5. Лекция одиннадцатая
  6. Г лава 6 Экстремизм
  7. Г лава 8 Массовые беспорядки
  8. Г лава 9 Криминальная опасность
  9. Г лава 11 Информационная безопасность
  10. Глава одиннадцатая Плотин и неоплатонизм