<<

Критическое приложениеПОТЕРЯННЫЙ КОНТИНЕНТ

  Читатель мог заметить, что история, о которой он прочитал, нетрадиционна. Ее основа, реальные жизненные корни того, что происходило с христианством, сосредоточены на наборе обстоятельств, которые только при поверхностном взгляде и, разумеется, непостижимо связаны с содержанием Нового Завета.

Загадка проблемы, связанной с возникновением христианства, заключается в преобразовании первоначальной веры в грядущее Царство Божье, разделяемой Иисусом, Иоанном Крестителем и Савлом из Тарса, в спасительную религию, основанную на воплощении, то есть на поклонении Иисусу Христу, сыну Божьему

Очевидно, Иисус никогда не объявлял себя Сыном Бога, или даже Мессией, ожидаемым многими евреями. Савл сообщает только самые скудные подробности об Иисусе-человеке, одновременно связывая свой собственный взгляд на Царство Божье с воскресением Иисуса Христа как гарантией его неминуемости.

Ключ к этой загадке будет найден в ответе на простой вопрос. Почему посланник Царства Божьего действовал как бунтарь против государства? Никакого реального жизненного объяснения этого представляющегося странным факта в самих документах не дано. Г лубокое значение, извлеченное Савлом из Тарса из распятия, является, конечно, основанием Церкви, но само Царство Божье, исходный пункт, не объясняется вовсе.

Несмотря ни на что, это, по-видимому, и есть суть дела. Итак, каким образом случилось, что Царство Божье неправильно воспринималось в течение почти двух тысяч лет?

Как могло получиться, что движения «активистов» Царства Божьего — зелотов и других, — которые послужили причиной уничтожения еврейского государства римлянами и таким образом положили начало христианству, совершенно не принимались во внимание? Каким образом осталась намеченной очевидная взаимосвязь между Иудой Галилеянином, а также Иисусом Назарянином, Иоанном Крестителем и Савлом из Тарса и зелотами?

Должно быть установлено понимание причин организующего принципа той скудной документации, которая является опорой для обширной литературы об истоках христианства.

Мы можем начать с ясного факта, что все эти документы были составлены после смерти Иисуса и, кроме того, на фоне растущей агитации зелотов, которая привела к римско-иудейской войне, к разрушению Храма в Иерусалиме, к ликвидации еврейского государства, к порабощению и широкомасштабному рассеянию евреев в Палестине.

Движение зелотов, которое включало в себя самых различных антиримских «активистов», всколыхнуло массы евреев в попытке отчаянной атаки на римскую власть и на еврейскую «партию мира» царскую семью и большую часть аристократичных саддукеев. Идеи Савла, как мы увидим, не имели решающего влияния до тех пор, пока зелоты не потерпели фиаско в войне против Рима.

Послания Савла однозначно описывают ситуацию, полную соперничества, трений и борьбы. Он не просто абстрактно втолковывает свои идеи невежественным читателям, он борется против иерусалимских последователей Иисуса. Неистовый полемический тон Савла связан с его вынужденным признанием их власти.

Далее все, что возбуждало конгрегации диаспоры, должно было покрыться массивной системой взглядов нормативного иудаизма. В пределах еще большего концентрического круга, так сказать, кипучее мессианство, которое охватило многие слои еврейства внутри и за пределами Палестины, партизаны Иисуса, еврейского Мессии, должны были считаться безвредными. Они ни в какой мере не впали в ошибку, совершенную властями Храма; иначе их легко можно было изгнать. Мы знаем, что руководство Храма могло многое сделать, поскольку иудаизм все еще оставался авторитетной религией (religio licita), следовательно, был под особой защитой римского государства даже в то время, когда различные группы иерархии Храма сами были охвачены брожением и занимались подстрекательством.

Подобным образом в пределах меньшего концентрического круга самого движения последователей Иисуса — иерусалимские ли деры легко могли внезапно прервать деятельность антиохийской конгрегации или собственную активность Савла, как мы можем увидеть из поездки Савла в Иерусалим и его согласия с необходи мостью выбора, перед которой его поставил Иаков.

В перспективе грядущего мирового переворота, возвещенного еврейским Мессией, с переносом Бога на орбиту истории в любой момент до конца природного мира и установления Мессианского Царства, ответвления новой и отличающейся веры уже не могли рассматриваться как таковые. В этой структуре они были совершенно бессмысленны, поскольку, не имея определенной направленности, они были бы с установлением Мессианского Царства просто уничтожены, как и все остальное в природном мире.

Таким образом, если другие еврейские конгрегации подчеркивали ту или иную отличающуюся точку зрения насчет валидности конкретных ритуалов, выходящих за рамки нормативного иудаизма, они делали это по-разному и несистематически. Знаменитые последователи Иисуса не осознавали скрытый смысл таких нововведений или не интересовались ими, за исключением тех двух кардинальных пунктов, которые и положили начало трениям между ними и Савлом: обрезание и братание с язычниками, что воспринималось как отвержение Торы. Кроме того, возможно, конечно, что это случилось только в нескольких местах и приобрело значение только после того, как в 70 г. Храм был разрушен и иерусалимские последователи Иисуса исчезли.

Таким образом, ссора между Савлом и иерусалимскими иису- систами зависела от конфликта евреев с римскими властями. В течение своей жизни Савл не играл важной роли. Для еврейских лидеров в Иерусалиме не представляло никакой трудности избавиться от него. 'Авторитет последователей Иисуса был просто единственным элементом во всем движении «активистов» против Рима, который после кипения в течение нескольких десятков лет, во время восстания, связанного с Иисусом, и после него, начал раздуваться приблизительно в 55 г. и достиг кульминации через десять лет, вероятно, после смерти Савла во время войны против Рима.

Когда римляне четыре года спустя подавили отчаянное сопротивление евреев, более миллиона евреев было вырезано; оставшиеся были депортированы в качестве рабов. Осталась лишь горстка. Война, разрушив древний Храм и истребив евреев как народ, укоренившийся на своей земле, оказала глубочайшее влияние на всю диаспору, которая с того времени и вплоть до современной эпохи заключала в себе всех евреев.

Именно после римско-иудейской войны и разрушения Храма были созданы и (или) переработаны исключительно тенденциозным образом документы нарождающейся секты. Они, естественно, затемнили тот фундаментальный факт, что новая секта находилась в самом разгаре развития. Развитие новых институтов, в конце концов, полностью перекрылось гармонизирующей официальной версией.

Поскольку христианство включает в себя и светскую историю, какова бы ни была ее теологическая интерпретация, и поскольку воплощение и воскресение, связанные с распятием, воспринимаются как реальные события в человеческой и божественной истории, то, разумеется, с точки зрения христиан, жизненно важными являются пять документов, составивших исторический элемент Нового Завета, — четыре евангелия и Деяния. Они устанавливают историческую структуру, которой Послания Савла придали значение как увиденному с выгодного положения гораздо более поздней веры.

Посмертное возвышение Савла и, несомненно, неосознанную манипуляцию историей в ранней документации легко продемонст- рировглъ, стоит лишь посмотреть на дошедшие до нас источники и представить соотношение включенного и не включенного в канон материала.

Послания Савла, разумеется, являются старейшим источником истории новой веры, но Савл писал через несколько лет после событий, описанных в евангелиях. Его собственная точка зрения повлияла на авторов и редакторов евангелий и Деяний. Более конкретно, Савл умер до римско-иудейской войны 66—70 гг., что, несомненно, больше всего занимало мысли автора Евангелия от Марка, основному плану которого следовали остальные два синоптических евангелия.

Но не только это: Деяния, в которых Савл является «звездой», описывают его жизненный путь практически независимо от его посланий, с выгодной точки зрения гораздо более поздней эпохи, когда вся перспектива развивающейся секты уже трансформировалась и когда сам Савл в результате этого был неправильно понят. Бессилие Савла в течение его жизни ясно видно не только из непрерывной полемичности посланий, но и из его действительного физического состояния.

Исходя из его собственных посланий, можно предположить, что Савл написал очень много. Он, по-видимому, начал активно действовать вскоре после казни Иисуса, — скажем, в 35—36 гг. — и деятельность его продолжалась в течение двух последовавших десятилетий, то есть незадолго до смерти Иакова. Эти два десятилетия, несомненно, были очень плодотворными; поскольку Савл привык писать, нет никакой причины считать дошедшие до нас Послания всем его литературным наследием.

Его главные послания были написаны, по-видимому, много времени спустя после его припадка по дороге в Дамаск, к примеру через четырнадцать лет, то есть действительно спустя очень длительное время. Небольшое количество посланий, которое теперь составляет костяк Нового Завета, не могут быть всем, что он написал. Само состояние посланий указывает на многое; они явно выбирались наугад, в придачу часто оказывались фрагментарными. Одно из главных посланий — Второе Коринфянам — практически невразумительно; лучше всего его можно понять, если представить как мозаику из обрывков других, неоконченных посланий, собранных вместе после того, как возникло явление «паулинизма».

Многие исследователи сходятся в том, что 16-я глава в Послал нии к Римлянам является отдельным документом. Важное послание, как известно, написанное к общине в Лаодикее, было полностью потеряно: сохранилось (несомненно, случайно) лишь незначительное упоминание (Филимон).

Более того, из контекста Посланий Савла, которыми мы располагаем, видно, что во всех его главных посланиях доминирующей темой, которая часто заставляет их звучать истерически требовательно, является его конфликт с другими; он явно описывает ситуацию, в которой он выдвигает свои собственные идеи, направленные против соперников. А в число соперников, что также ясно, входят лидеры иерусалимской общины последователей Иисуса.

Таким образом, апология, содержащаяся в Деяниях, грубо приукрашивает факты, которые в жизни Савла слишком очевидно свидетельствовали о том, что в определенных кардинальных пунктах его взишды считались неудобоваримыми; они были отвергнуты авторитетами института, обладавшего почти государственной властью, и фактически привели к его падению.

Следовательно, писания Савла при его жизни, видимо, были пренебрегаемы; фактически их раскопали в архивах нескольких местных общин только после разрушения Иерусалима. Именно тогда Савл появился как автор документов, которые могла использовать небольшая, все еще несколько бесформенная конгрегация, которая сократила его писания и вынуждена была отказаться от случайных посланий, состоящих из разрозненных обрывков.

Таковы были обстоятельства, которые следует учитывать при рассмотрении восхождения Савла, — вытеснение краткой традиции о действительной деятельности Иисуса в жизни комплексом новых идей, связанных с уникальной интерпретацией значения Иисуса. Из-за страстного темперамента Савла и его интеллектуальных способностей эти новые идеи могли, по крайней мере, быть представлены развивающейся бюрократической структурой церкви как корпус веры. Несомненно, главный акцент его мысли уникальным образом неправильно интерпретировался в течение длительного времени, почти с самого начала, но этим MCI ли воспользоваться лидеры последующего поколения как интеллектуальной структурой для нарождающейся веры; затем за восстановление действительных копий его посланий боролись и собрали их, чтобы создать то, что теперь высокопарно называется Corpus Paulinum.

Негативным образом этот любопытный выверт эволюции соответствовал тотальному отсутствию каких-либо писаний, вообще чего бы то ни было, что сохранилось бы от иерусалимских последователей Иисуса. Правда, у них не было никакой потребности что- либо записывать — зачем? В конце концов, они укрепились, как они думали, на фундаменте издревле установленной религии; новизна их взглядов насчет Иисуса ни в какой мере не была чужда еврейству в целом. Кроме того, их надежды кристаллизовались в ожидании, осуществление которого считалось настолько близким, что в действительности казалось, будто для этого ничего не нужно делать. Это был просто аспект почти универсальной мессианской агитации против Римской империи. Даже если бы иерусалимские иисусисты призваны были играть стабилизирующую роль по отношению к небольшим таким же общинам в диаспоре, члены которых были признаны в качестве дружественных верующих, все равно не было никакой причины писать что-либо идеологическое.

Случайная конструкция Посланий Савла, нашего единственного авторитетного источника по зачаточной фазе христианства, приходящейся на период до разрушения еврейского общества в 70 г., и полное отсутствие каких-либо других источников до 70 г. указывают на то, что в общине последователей Иисуса, исчезнувшей в тот год, едва ли имелись даже какие-то зачатки бюрократии. Поскольку ясно, что все жили в непосредственном ожидании Конца света, фактически, по-видимому, не было ни малейшей причины для возникновения чего-то еще. Должно быть, бюрократия в иисусистских общинах стала развиваться гораздо позже.

Существует только одно упоминание о бюрократическом процессе в Деяниях — указание (15:23, 30) на рассылку письма различным церквам с «наставлением» «собрания всей Церкви» в Иерусалиме. Савл в своих посланиях даже не упоминает об этом, ибо этот эпизод во времена Савла полностью выходит за пределы возможного и, несомненно, отражает положение дел уже после краха еврейского государства. Сами по себе Деяния являются первой гармонизацией, то есть организованной апологией.

Причина отсутствия бюрократии в ранних общинах иисусистов очевидна — время. Не было ни времени, ни благоприятной возможности для того, чтобы на свет появилась организация какого- либо рода. В лихорадочной атмосфере той эпохи бюрократия была последней вещью, которую следовало бы затевать. Последователи Иисуса не нуждались ни в теологии, ни в бюрократии.

Их молчание нельзя объяснять и разрушением Иерусалима в 70 г. Если бы что-либо было написано, оно бы, естественно, циркулировало во всей еврейской диаспоре; иерусалимская община, в конце концов, была связана с огромной сетью зарубежных синагог.

Недостаток документов по этому веку или заполняющее этот пробел повествование о рождении Иисуса, которое акцентируется до полного стирания его реальности в течение двух десятилетий иудейского восстания против Рима, — ничего из этого не осталось, ни одного отрывка. Фактически во всех христианских документах хранится полное молчание относительно иудейской войны, за исключением нескольких случайных замечаний, сделанных во II в., насчет так называемой «Матери Церкви», полностью мифологического, вымышленного названия, само существование которого можно объяснить лишь необходимостью замаскировать фактическую ситуацию.

Молчание на отчеты об иудейском восстании против Рима было наложено уже самой значительностью этого события. Если сам Иисус умер как повстанец против Римской империи, если Храм был стерт с лица земли в результате жестокой войны против Рима, если община последователей Иисуса вслед за этим была уничтожена вместе с иудейской общиной в целом, то не существовало никаких причин для того, чтобы отдельные бесформенные конгрегации верующих, рассеянные по всей Римской империи, даже упоминали о катастрофе еврейской нации. Фактически именно в вакууме, возникшем благодаря отсутствию или уничтожению документов, традиционная теория церковной истории могла быть поставлена на твердый фундамент, дающий возможность крупному сектантскому центру развить совершенно иную концепцию собственного спасения и разработать, исключительно в целях гармонизации, систему мифов, подчеркивающих преданность возникающей религии ее мнимым основателям.

Именно в рассеянности общин этих городов, поскольку Церковь объединялась медленно, понятие об организованной религиозной общности было понято и воплощено в той форме, которую не мог предвидеть никто из иерусалимской общины последователей Иисуса: ни Савл, ни тем более — сам Иисус!

Мы видели, что первоначальное возвеличивание Иисуса происходило благодаря событию, обычному для истории религии, — видению, а именно видению Симона-Камня (Петра) на Г алилейском море почти сразу после казни Иисуса.

Это оказало электризующий эффект на непосредственное окружение Иисуса. Однако для этого окружения, которое очень быстро достигло Иерусалима, видение, хотя и представляло собой уникальное событие, тем не менее находилось в пределах структуры еврейских идей; это видение просто подтвердило, так сказать, статус Иисуса как Мессии. Его мессианство все еще находилось в соответствии с базовой концепцией Царства Божьего — преобразование реального мира, осуществляемое по решению Бога. Следовательно, теперь функция Иисуса-Мессии заключалась просто в том, чтобы снова прийти, на этот раз принеся с собой Царство Божье.

Но другая тенденция — схизматическое, антиторианское направление — начала проявляться в том кругу евреев, которые верили в особый статус Иисуса. Резюмированное в имени первого христианского мученика — Стефана — это направление подняло Иисуса гораздо выше статуса иудейского Мессии, вплоть до статуса Г оспода Вселенной и Спасителя человечества. Когда Стефан был побит камнями до смерти как вероотступник и его последователи были изгна

ны из Иерусалима, они перенесли свои взгляды в Антиохию в Сирии и, несомненно, во многие другие еврейские общины в диаспоре. Именно эти взгляды были расширены, разработаны и оформлены Савлом, они обеспечили ту доктринальную структуру, которая послужила в качестве сверхструктуры для апологетической цели авторов евангелий, заключающейся в маскировке истинной истории жизненного пути Иисуса. Однако пока стоял Храм, оплот и магнит для евреев всего мира, это обожествление Иисуса не имело силы.

Таким образом, это было естественное развитие, происходившее приблизительно в то время, когда движение зелотов вовлекло огромные массы палестинских евреев в колоссальную войну против Рима, ибо автор Евангелия от Марка не просто принизил и исказил реальное значение Царства Божьего — то есть его политический элемент, — но одновременно подчеркнул трансцендентализацию Иисуса, которая продолжалась в диаспоре.

В происхождении первых трех евангелий имеются два важнейших фактора.

Во-первых, глобальная трансформация перспективы между событиями собственной жизни Иисуса и зарождением новой веры, основанной на явлении воскресшего Иисуса Симону-Петру, проходила параллельно социополитическому перевороту — разрушению Храма в Иерусалиме, последующему освобождению новой веры от ее институциональных ограничений; во-вторых, тот сопутствующий факт, что в течение многих поколении после разрушения Храма новая секта верующих в Иисуса находилась в оппозиции еврейской элите, раввинам, которые унаследовали фарисейскую традицию.

Здесь авторы и редакторы евангелий, чья вера в видение воскресшего Иисуса неизбежно исказила их прежний (до видения) взгляд на мир, посчитали естественным переместить свои собственные споры с раввинами на время жизни Иисуса, поскольку к этому времени евреи больше не рассматривались как объекты для обращения, а лидеры новой секты направили свою пропаганду на все человечество.

Таким образом, евангелия, написанные под давлением конкретной ситуации, структурно запечатлели пристрастное отношение к событиям. Это объясняет их вневременность, их статичность. Иисус выражает различные идеи без читателя, способного понять их значение на историческом фоне. Трудно увидеть из одного только текста только то, что там говорится о Царстве Божьем или о его идеях в целом, которые могли привести его к распятию. Как мы уже видели, весь жизненный путь Иисуса, как это описывается в первых трех евангелиях, едва ли длился более нескольких недель; Царство Божье, которое он провозглашает в начале всех трех повествований, кажется особенно абстрактным и успокаивающим.

Домашняя, мелкомасштабная, интимная атмосфера, которая излучается от некоторых частей евангелий, не делает их историей; они фактически полны замаскированной полемики, закоснелость которой делает невозможным ее наивное толкование. Ключевой элемент в этом затемнении реальной жизни — полное исключение римлян.

Евангелия и основанная на них церковная традиция не показывают никаких трений вообще между римлянами и евреями в Палестине. Все, что случается с Иисусом, происходит в еврейской среде; даже суд над ним, совершающийся под началом римского прокуратора, объясняется, как мы видим, как еврейский заговор. Придавая простым анекдотам внешнюю величественность, разрастающуюся в соответствии с замаскированными теологическими мотивами, церковная традиция набрасывает флер застывшего великолепия на то, что, мы знаем, было самой бурной эпохой.

Евангелия подавляют любую критику в адрес римлян. Само это слово, разумеется, встречается только раз (Ин. 11:48), и римлянам предназначено играть роль только дважды; сам Пилат и римский центурион, который, увидев Иисуса на кресте, называет его «Сыном Божиим» (Мк. 15:39).

А римляне, которые распяли много тысяч евреев, так что крест стал традиционным символом еврейского сопротивления римской власти, продолжают полностью игнорироваться авторами и редакторами евангелий. С другой стороны, фарисеи, отождествляемые с раввинами, главные оппоненты нарождающейся секты к тому времени, когда были составлены евангелия, более или менее постоянно осыпаются бранью (хотя в данном случае сквозь рутину апологетики проблескивают и многочисленные проявления противоположного).

Деяния апостолов (единственный христианский источник этого периода) также ничего не говорят об эпидемии насилия в Иудее I в. Римляне упоминаются редко; еврейские власти трактуются двусмысленно: последователи Иисуса описываются как возвышенно набожные, враждебность религиозных лидеров остается необъясненной. Все видится сквозь призму гораздо более поздней теологической пропаганды, целью которой является гармонизация и согласование всего материала. Никогда не ссылаются на обширные движения религиозно-политического недовольства, которые будоражили всю страну.

Именно глобальное изменение перспективы, присущей зарождению новой веры, инспирированной видением воскресшего Иисуса Симоном-Петром, подкрепленное реакцией новой секты на разгром евреев в 70 г., систематически искажало евангелие. Все основные идеи, которые обладали ранее в жизни евреев вполне конкретным значением — Царство Божье, Мессия, сын Давида, спасение, — были вырваны из их подлинного контекста национального восстания. Во время жизни Иисуса не проходило, должно быть, ни одного дня без какого-нибудь случая всеобщего возбуждения; уже простое присутствие римлян заключало в себе постоянную провокацию. Все это в евангелиях было замазано.

Набрасывать пелену гармонизации и теории происхождения на весь сложный процесс эволюции новой веры было естественной склонностью протохристианских общин. Документы благочестиво собирались, благочестиво просеивались, благочестиво подделывались, а результаты канонизировались. Их авторитет был установлен, подкреплен и обобщен; была придумана согласованность между историей и идеями, она сама по себе становилась канонизированной, авторитетной и исключительной. Обрывки реальной истории, содержавшиеся в первоначальных документах, были забыты, снова собраны и интегрированы в совершенно другую структуру. Реального осталось совсем мало.

Следует признать, что эта бессознательная техника, так сказать, замалчивания и затемнения была весьма успешной. Фактически потребовалось почти два тысячелетия, чтобы реальная ситуация в Иудее добралась до нас — в порядке рабочей гипотезы, на ощупь, почти бессознательно, через стену мифологии, окаменевшей в традиционных документах. Фактически лишь наше поколение оказалось способным перепрыгнуть через пропасть тенденциозного искажения и восстановить историческую ситуацию, которая благодаря неосознанному отклонению породила мифологию.

Короче говоря, тот простой факт, что ни один из документов последователей Иисуса не сохранился, а Послания Савла остались, проливает свет на главную аномалию наших источников, полный провал того способа документации, которого придерживается христианская традиция, чтобы объяснить драматическую трансформацию перспективы в течение двух богатых событиями десятилетий, на фоне которых происходило разрушение еврейского государства. Молчание всех христианских историков о событиях, которые стерли с лица земли общину тех, кто был ближе всех к Иисусу в социальном и мирском смысле, просто подтверждает то, что известно из фундаментальной композиции этих документов. Они были предназначены как раз для преобразования значения того, что в действительности случилось с евреями в эту бурную эпоху.

Выражаясь полулогическим языком, ученый консенсус, который стремится объяснить происхождение христианства на основе оставшихся документов, становится жертвой обширного petitio principii; как само собой разумеющееся воспринимается то, что должно быть доказано. Подобный консенсус использует эти документы, оправдывающие определенный поворот событий, не как результат этих событий, а как их объяснение.

Если в эволюции нарождающейся веры существует какая-то загадка, то она явно связана с очевидными противоречиями, отразившимися не только в евангелиях, где снова и снова повторяются отголоски того, что Иисус был набожным в древней вере Израиля и был казнен римлянами как еврейский национальный лидер, но и в контрастах между посланиями Савла и Деяниями. Ученый консенсус, который длился столь долго, невозможно понять как одну только ученость. Это можно понять только как иллюстрацию уклона в сторону предубеждения при интерпретации, которая преобладала и авторитет которой соответственно бессознательно был принят

И, несомненно, самым поразительным элементом в этой почти полной неразберихе является особенно плотное молчание, окутывающее судьбу последователей Иисуса (иисусистов), той самой общины, которая дала начало новой вере. Разрушение «Матери Церкви» как неотъемлемая часть разрушения Иерусалима почти не упоминается ни в Новом Завете, ни где бы то ни было еще.

Причина глубокого молчания, окутывающего приблизительно десятилетие, когда происходила иудейская война 66—70 гг., слишком очевидна. Действительно жившие последователи Иисуса перестали иметь значение, стали, конечно, чуждыми развивающейся мифологии, которая с устранением институционального торможения новой веры в 70 г. сильно и внезапно ударила по величественным масштабам греко-римского мира.

Лишь после разрушения Храма в Иерусалиме несколько Посланий Савла — приукрашающих основные идеи, приложимые к новой ситуации, — были извлечены из забвения и собраны вместе для того, чтобы служить в качестве обоснований новой теологии, о которой сам Савл никогда и не помышлял.

Ирония также заключается и в том, что этот необычный феномен едва ли можно было предвидеть. В евангелиях римляне упоминаются крайне редко, а Иосиф Флавий, чья подробная, насыщенная действиями, живая история иудейской войны является нашим единственным источником для всего этого периода, интересовал Церковь только потому, что в его труде содержится фальсифицированное упоминание об Иисусе как Мессии. Со своей стороны, иудеи традиционно сбрасывали со счетов Иосифа как предателя и выделяли у него только один-единственный эпизод, стоящий упоминания, — разрушение Храма.

В результате всего этого иудейская война, изученная, главным образом, учеными с ограниченными интересами, не оказала никакого влияния на народное сознание как иудеев, так и христиан.

Еврейская катастрофа 70 г. имела роковые последствия. Уничтожив еврейское ядро мессианства, она расчистила путь для популяризации самых квиетистских, трансцендентальных и мистических аспектов идей Савла, которые теперь могли быть без помех направлены на язычников, ставших единственным объектом их воздействия.

Таким образом, запутанная загадка, порожденная густой темнотой, нависшей над двумя крайне важными десятилетиями (приблизительно 60—80 гг.), проясняется благодаря контрасту между посланиями, написанными Савлом, реальным индивидом и анонимными компиляциями в евангелиях, которые были объединены после разрушения еврейского государства и Храма в 70 г.

Этот контраст дает нам возможность ясно увидеть глубокое, необъяснимое и, конечно, замаскированное расхождение между официальной версией происхождения христианства и проблесками реальности, мучительно угадываемыми за страстной жизненной борьбой Савла, а также кусками исторической действительности, запечатленной в самих евангелиях

С этой точки зрения безразличие обоих историков Церкви и академических ученых к судьбе иерусалимской общины последователей Иисуса, возглавляемой, в конце концов, братом Иисуса, приводит в недоумение. Если «Матерь Церковь» когда-либо существовала как христианский институт, то полное ее молчание непостижимо. Если бы у ее лидеров было, так сказать, какое-нибудь самоосознание, то оно легко и естественно касалось бы всего, что было связано с обширной еврейской диаспорой. Очевидно, что понятие «Матерь Церковь», как и сам этот термин, вводило в глубокое заблуждение.

Приблизительно в середине 50-х гг., то есть во время вызванного Савлом бунта в помещении Храма, можно предположить, что еврейское государство находилось в кризисе, и, следовательно, он коснулся и общины иерусалимских последователей Иисуса. С этого времени все дальнейшее остается сплошным белым пятном. Нас отбрасывает назад к эволюции кризиса зелотов, который разразился во время римско-иудейской войны 66—70 гг., а затем начали собираться (как и евангелия) самые ранние писания Савла по поводу новой секты. Первым было составлено Евангелие от Марка, и снова мы можем увидеть начало непрерывности, в которой, однако, начальная фаза эволюции новой веры — жизнь Иисуса, Иоанна Крестителя, Иакова и самого Савла — извращается, приспосабливаясь к более поздней традиции, воплощенной в Евангелиях от Марка, Матфея, Луки, в Деяниях и в Евангелии от Иоанна.

Для автора Евангелия от Марка эта проблема, как я уже гово рил, была простой.              чь°

Для того чтобы стереть любое отождествление Иисуса с зелотами, чья агитация привела к войне 66—70 гг., он должен был снять с того обвинение в принадлежности к «активистам» вообще и, в частности, во враждебности к Риму. Для того чтобы сделать это, он должен был лишить естественности Царство Божье — деполитизи- ровать его, вырвав несомненную связь его с Иисусом из реального социополитического фона, и придать ему исключительно потусторонний смысл. Следствием этого стал пропуск в тексте сообщения о нападении на Храм и о последующей попытке Иисуса к подстрекательству.

Именно конвергенция этих двух тенденций привела к апологетическому искажению исторического повествования в синоптических евангелиях. Одно отношение должно было подчеркнуть транс- цендентализацию Иисуса, происходившую в еврейской диаспоре наряду с существованием первоначальной традиции Иисуса как Мессии и его Славного пришествия как носителя Царства Божьего. Другое отношение, отчаянно назойливое из-за горечи происходящей войны, должно было освободить общины последователей Иисуса в Римской империи от позорного клейма зелотов.

С другой стороны, поскольку не было способа вырвать базовые факты из формы, то есть обвинение и казнь Иисуса как «Царя Иудейского» римским должностным лицом, то необходимо было создать повествовательную структуру, которая, содержа неоспоримый факт казни Иисуса, правдоподобно бы его разъясняла.

Это происходило отнюдь не из лицемерия. Мы уже видели, как в диаспоре — под первичным влиянием Савла — Иисус как Мессия был возвеличен до Г оспода Вселенной, Сына Божьего и Спасителя человечества. Психологически тот же самый импульс, который оторвал реально жившего Иисуса от его исторического фона, был аналогичен первоначальному импульсу в душах евреев диаспоры типа Савла, что заставило их трансцендентализировать также и все традиционные еврейские национальные идеи, оставаясь в то же время убежденными, что это и представляло из себя реализацию еврейской идеи.

Тем не менее очевиден простой факт: то, что Иисус провозглашал, было Царством Божьим, то есть трансформацией мира, в которой языческие силы, преимущественно Рим, должны быть уничтожены, это вместе с казнью его римлянами за подстрекательство неотвратимо напоминает нам об агитации за Царство Божье, которая определяла жизнь в Палестине с момента установления непосредственного римского управления в 6 г. н. э. вплоть до начала римско-иудейской войны в 66 г., и даже более поздней вспышки неудавшегося восстания Бар Кохбы в 132—135 гг.

Короче говоря, очевидно, что любая дискуссия о жизненном пути Иисуса, даже если ограничиваться лишь данными евангелий, сталкивает нас лицом к лицу с зелотами. Эти несгибаемые борцы против иноземного угнетения, способные ввергнуть огромные массы еврейского населения Палестины в отчаянное восстание против Рима, представляли собой кульминацию того настроения, которое нарастало в течение длительного времени.

И мы можем говорить об этом с уверенностью благодаря истории Иосифа Флавия, нашего единственного реального источника для изучения затянувшегося беспорядка, который привел к римско-иудейской войне. Его история необходима не только для учета еврейской политики, проводимой в течение нескольких поколений, предшествовавших войне, она также заполняет фон, стертый в огромной степени, хотя и не полностью, евангелиями.

Аристократический священник, Иосиф был на этой войне командиром. После того как он переметнулся в лагерь римлян, он стал выдающимся пропагандистом династии Флавиев, которая вышла из этой войны победоносной. Отцы Церкви приняли работы Иосифа — он умер в конце I в. — очень рано, потому что его тексты были единственным повествованием, открывающим эту плотно упакованную эпоху, и служили в качестве носителя для очень ранней подделки, предназначенной для того, чтобы сделать Иосифа «свидетелем» сверхъестественного статуса Иисуса, подделки, фальшивость которой, хотя она и становилась явной при любом беспристрастном исследовании, не была раскрыта вплоть до XVI в.

Однако Иосиф стал особым предметом исследования. Специалисты сосредоточиваются на тонкостях, каждая из которых требует особого рассмотрения. Таким образом, замыкая хроники Иосифа в пределах конкретной области специализированной, хотя и заумной, учености и проецируя собственную версию событий как исключительно авторитетную, церковная традиция изолировала целую эпоху от эмпирических исследований. В то же время писания Иосифа с презрением отвергались «официальной» иудейской традицией, несмотря даже на то, что они были направлены против «приближа- телей конца», как был против них и сам Иосиф. Его образ как вероотступника заслонил от иудеев его приемлемый для них отрицательный взгляд на зелотов.

Повествование Иосифа заполнено действиями и личностями; оно безошибочно передает пульсацию жизни в Палестине на протяжении нескольких поколений, предшествовавших вспышке римскоиудейской войны. Повествование насквозь пропитано кровью: убийства, восстания, жестокость, жадность, катаклизмы всех видов переплетены между собой. Повествование монотонно перемалывает притеснения со стороны римлян, отчаянные восстания со стороны еврейских «активистов» Царства Божьего на фоне почти тотальной коррупции, жестокости и лживости. Его описания совершенно контрастируют с мрачной тишиной евангелий.

Повествование Иосифа, изобилующее реальными жизненными деталями и яркими характеристиками, которые выражают затянувшийся процесс отчуждения, приведший к упорному восстанию, заполняет, таким образом, фон агитацией зелотов.

Несомненно, он имеет собственное пристрастие. Он огульно обливает грязью движение зелотов во всех его вариациях, частично будучи убежденным, несомненно искренне, что «активисты» Царства Божьего уничтожили еврейство и что сам Бог благоволит к римлянам, давая им победу, а частично, конечно, потому, что он занимается пропагандой в пользу своих римских покровителей.

Г ораздо серьезнее то, что он явно приуменьшает значение «активистов». Из баланса и акцента в его повествовании ясно видно, что их агитация, способная бросить массы населения против Римской империи, должна была вовлечь огромное множество народу, однако Иосиф, поливая грязью и очерняя «активистов», говорит о них очень мало. По контрасту с этим он подчеркивает поведение римских прокураторов, личные интриги, проявления личного героизма и т. д.

Несмотря ни на что, структура его хроник настолько связная, что широкие ответвления агитации зелотов, начинаясь с инициативы Иуды Галилеянина в 6 г. н. э., показаны безошибочно. Можно легко не принимать в расчет пристрастия Иосифа. Когда он ссылается на «воров» и «разбойников» как на замученных до смерти за отказ назвать императора Г осподом, мы вынуждены заключить, что они вряд ли могли быть простыми ворами и разбойниками.

С другой стороны, он ничего не говорит об Иисусе (кроме упомянутого выше поддельного параграфа). Он безобидным образом упоминает Иоанна Крестителя, а также вкратце Иакова, в равной степени в безобидном отрывке, который, упоминая Иисуса как Мессию без всяких объяснений, подразумевает предшествующее упоминание о нем в, вероятно, исчезнувшем отрывке.

Но для получения конкретного представления о жизни в Палестине этого времени и для изучения самой ранней фазы развития веры в Иисуса Иосиф неоценим. Его хроника создает более широкую, более глубокую и более объемную структуру для оценки исторического материала, содержащегося в Посланиях Савла, евангелиях и Деяниях апостолов.

Если мы сравним трактовку движения зелотов, данную Иосифом, с трактовкой, данной евангелиями, особенно Евангелием от

Марка, в отношении комплекса идей, личностей и событий, связанных с движением Царства Божьего, мы увидим поразительную параллель. Обе стороны — в сущности, по одинаковым причинам — игнорируют истинное содержание всего этого движения. Иосиф описывает «активистов» Царства Божьего таким образом, что принижает значение их идеологических, идеалистических интересов; евангелия также полностью игнорируют их политические цели.

Самым показательным из этого негативного отношения евангелий является, несомненно, полное молчание Иисуса по поводу зелотов. Авторы евангелия, занятые выгораживанием римлян и отмежеванием нарождающейся секты от любой связи с «активистами» Царства Божьего, которые после раздражающих действий против римлян в течение столь многих десятилетий стали причиной жестокой войны 66—70 гг., несомненно, посчитали наиболее удобным приписать Иисусу слова обвинения в адрес архитекторов этой катастрофы, как будто он когда-то что-то подобное произносил.

В Риме, где во время или вскоре после войны было написано Евангелие от Марка, некоторые негативные замечания, приписанные Иисусу, уменьшали затруднения его последователей. Но поскольку автор или авторы Евангелия от Марка ничего не выдумывали, они были вынуждены проигнорировать этот предмет совсем; все это выглядит еще поразительнее, если учесть, что они нашли — в своих свежих воспоминаниях — отзвуки мнений Иисуса о реальных людях (фарисеях, иродианцах, иногда даже о саддукеях).

Однако взятые вместе Иосиф и евангелия дают нам возможность догадываться о наличии бурного грандиозного движения, достаточно широкого для того, чтобы привести евреев Палестины к уничтожению во время римско-иудейской войны. Соответственно оба повествования, радикальным образом контрастирующие друг с другом во всех других отношениях, единодушным негативным отношением подтверждают существование исчезнувшего движения, которое в пустыне нашей документации может быть собрано по кусочкам только благодаря дедукции.

Таким образом, основная проблема в оценке официальной традиции, возникшей из евангелий, заключается не только в недостаточности исторического материала. Дело в том, что недостающие свидетельства на самом деле были вытеснены традицией.

Следовательно, евангелия являются тенденциозными текстами; многое в них игнорируется, опускается или искажается не из-за желания фальсифицировать, а потому, что вера в воплощение стала той перспективой, в которой вспоминается прошлое. И этот сдвиг перспективы естественным образом породил соответствующую «забы вчивость».

Очевидно, были совершены попытки записать воспоминания тех, кто находился в контакте со средой Иисуса, поскольку они начали вымирать; это делалось не ради получения самой информации, а как способ конкретизации земного фона жизни воскресшего во славе. Судя по скупости этих отрывков, можно заключить, насколько ограниченной была сохранившаяся информация и насколько отличающаяся реальность проглядывала из прорех, оставшихся между несогласованными фрагментами, которые позже были более или менее гармонизированы друг с другом.

Поскольку эти воспоминания были преломлены через гораздо более позднюю точку зрения и в то же время с ними обращались с глубоким уважением, многие фрагменты были перепутаны, став невразумительными при наивном чтении. Например, некоторые иносказания относились более или менее ясно к раннему взгляду на Царство Божье; другой материал очевидно утратил свою укорененность в реальной жизни, поэтому некоторые иносказания остались загадочными. Иносказание обычно придумывается для того, чтобы прояснить что-то темное. Если же иносказание само по себе является темным, то это следует объяснять как результат какой-то перестановки.

В природе вещей глубоко почитаемые реликты не могут быть подделаны; то, что случилось в данном случае, стало структурой, которая органически возникла из новой перспективы Иисуса как Сына Божьего и Спасителя мира, объединила воедино всю массу фрагментов и придала им значение — значение, короче говоря, этой новой перспективы.

Если предположить, что евангелия были полностью сфабрикованы, то не было бы никакого способа узнать что-либо о жизни Иисуса как человека. Если мы вспомним широкие полномочия, присвоенные Церковью, когда христианство стало государственным институтом при Константине Великом в первую четверть IV в., и строгость цензуры, автором которой он стал, которая после него, начиная с V в., стала применяться со всей энергией, то «выживание» нескольких отрывков информации, которые дошли до нас, просто удивительно. Мы обладаем такими отрывками, в сущности, благодаря безразличию к светской истории и благодаря благочестию, которое не позволило исказить традиционные тексты. Несомненно, эта всеохватывающая пристрастность позволяет объяснить отсутствие ясных письменных ссылок на восстание, возглавляемое Иисусом, которое, судя по оставшимся фрагментам и исходя из самой сути данного предприятия, было явно грандиозным.

Необходим некоторый принцип различения между степенями свидетельства. Мне кажется разумным принять в качестве исходного положения глобальную трансформацию перспективы, о которой я уже упоминал, то есть зарождение веры в видение воскресшего Иисуса, трансформацию, которая произошла в период между самим событием и его освещением летописцами.

Я уже упоминал выше о «кардинальном критерии». Все, что в традиционных текстах вступает в противоречие с этой глобальной трансформацией перспективы, является, вероятно, исторически точным. Это дает возможность выделить тексты, противоречащие преобладающей тенденции, в евангелиях и в других источниках, тенденции возвеличивать Иисуса, проповедовать его универсальность и подчеркивать его уникальность.

Мы уже видели, что вскоре после казни Иисуса и до начала римско-иудейской войны преобладающим отношением среди верующих в это видение было отношение иерусалимского круга и что в то же время противоположная тенденция — против Торы и за возвеличивание Иисуса как Господа Вселенной — уже чувствовалась даже в Иерусалиме, когда так называемые эллинисты, резюмированные в образе Стефана, были оттуда изгнаны. Сам Савл после его нападок на новую секту, как он сам говорит, был затем обращен и начал выражать точку зрения, которую он разделял с некоторыми неизвестными предшественниками. Разумеется, собственная враждебность Савла по отношению к последователям Иисуса, несомненно, была связана с антиториански- ми взглядами «эллинистов», поскольку до своего обращения Савл со всей силой своей страсти отдался, по-видимому, защите Торы и только впоследствии пришел к противоположной крайности.

При обсуждении Савла мы видели, что его взгляды неизбежно затемнялись и подавлялись иерусалимскими последователями Иисуса, действовавшими под контролем Храма. Мы видели, что его аудитория неизбежно состояла как из иудеев, так и из новообращенных в иудаизм, полностью или частично. Его взгляд на Царство Божье, которое он так же, как Иисус и Иоанн Креститель, считал вскоре грядущим (т. е. при его жизни) и которое, в конце концов, должно было восторжествовать и послужить в качестве матрицы для новой религии, что он, конечно, не мог предвидеть, этот взгляд по самой своей концепции был совершенно иудейским; но, несмотря ни на что, он основывался на ненациональной, то есть универсальной, идее. Савл в своих скупых замечаниях об Иисусе как человеке игнорирует местнический или, по крайней мере, национальный аспект Царства Божьего, как его воспринимали Иисус и Иоанн Креститель, и, не упоминая о Риме как угнетателе и соответственно опуская конкретный случай казни Иисуса, создает возможность для того, чтобы его собственная версия Царства Божьего продолжала существовать достаточно долго, давая импульс для формирования новой религии.

Таким образом, изобилие местнических иудейских ссылок, которые мы уже рассматривали, было, несмотря на собственное еврейство Савла, полностью вытеснено из его грандиозного, неземного, но все еще ощутимо реального (по его мнению) Царства Божьего. Короче говоря, идеи Савла одержали верх над национально ограниченными идеями последователей Иисуса в Иерусалиме и, несомненно, в других городах, а также над взглядами его соперников, кто бы они ни были (см. гл. 11).

Как я уже отмечал выше, это было затемнено тем фактом, что, хотя Послания Савла были написаны задолго до евангелий, они отражают ситуацию, которая наступила, в сущности, после всех событий жизни Иисуса.

Мы уже рассматривали специфически еврейский, разумеется зелотский, фундамент Иисуса и Иоанна Крестителя, нападение на Храм, а также различных соперников Савла, изменившихся, но не устраненных из традиционных текстов.

Даже при поверхностном взгляде на традиционные тексты ясно видно, что многие драгоценные крупицы, самородки действительной истории, бессознательно собранные вместе, были втиснуты в определенные рамки для приспособления их к гораздо более поздней ситуации. А историческая причина этого очевидна. На первый взгляд, должно быть, источник острого замешательства для верующих, живших в Риме в годы, предшествовавшие зелотской войне против Рима, заключался в том, что их собственный лидер Иисус из Назарета был на несколько десятилетий раньше казнен по той же самой причине — за подстрекательство к восстанию. Для них жизненно важным было отделиться каким-то образом от позора, так или иначе связанного с последователями врага Рима в то время, когда Рим был занят жестокой борьбой против «активистов» Царства Божьего.

Разумеется, именно этот кризис в римской общине последователей Иисуса и привел к данной композиции первого евангелия, Евангелия от Марка, автор которого решил эту проблему более чем адекватно. Он создал фактически образец, который все еще очаровывает сотни миллионов людей, знакомых с теорией евангелий и обширным культурным наследием, которое они подразумевают.

Мы уже видели, что в Палестине времен Иисуса наставление «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мк. 12:13—17) было бы воспринято в реальной жизненной ситуации любым агитатором Царства Божьего как самоочевидно повстанческое. Для такого агитатора это значило бы безусловно, что Святая земля принадлежит только Богу и никакие язычники не могут пользоваться ею и в особенности что налогообложение, установленное в 6 г. н. э., является преступным. Но Марк помещает это наставление в такой контекст, в котором оно звучит так, будто Иисус поддерживал дань Риму. Он использует эту фразу как ответ Иисуса на ловушку, расставленную для него «фарисеями и иродианцами». Для римлян естественным было ожидать, что подчиненный народ платит дань, точно так же, как естественным было для агитатора Царства Божьего отказываться платить эту дань. Соответственно, перенося вопрос в иной контекст, создатель сюжета Евангелия от Марка устранил политический оттенок, который там был, и успокоил своих читателей из среды римских последователей Иисуса, поскольку война зелотов была выброшена из текста.

В общем, Марк изображает еврейские власти как враждебные Иисусу с самого начала: «фарисеи» вместе с «иродианцами» (проримские иудеи, возглавляемые сыновьями Ирода Великого и управлявшие в то время Г алилеей) составили заговор против Иисуса, хотя в конечном счете распятие было подстроено первосвященниками (Мк. 15:10—11).

К тому времени, когда евангелия были составлены, первосвященники вместе с культом Храма были устранены, но фарисейская традиция продолжала поддерживаться раввинами, которые теперь стали главной оппозицией новой секте. Таким образом, в подаче авторов Евангелия от Марка слово «фарисеи» обозначало еврейские власти в самом широком абсолютном смысле. Иисус, в свою очередь, поливает грязью все еврейские власти как культово, юридически и духовно бесплодные, даже порочные.

Враждебность к Иисусу, приписываемая еврейским властям, распространяется на весь еврейский народ, который не смог постичь, что некто, с кем они были знакомы с детства, достоин великой хвалы; отсюда комментарий Иисуса, что «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников и в доме своем» (Мк. 6:1—6); еврейский народ как таковой обвиняется в ритуализме (Мк. 7:6—8) и в трагическом завершении этой истории: толпа евреев действительно требует смерти Иисуса и издевается над ним (Мк. 15:11 и след., 29—30).

Кроме того, Иисус описывается как отказавшийся от кровного родства не только со своим народом, но и со своей собственной семьей;

«И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его... И отвечал им: Кто матерь Моя и братья Мои? ... кто будет исполнять волю божью, тот Мне брат и сестра и матерь» (Мк. 3:31—35).

Короче говоря, Марк говорит нам, что одна только биология не имеет никакого значения; римские последователи Иисуса могут быть так же близки к Иисусу, как и его собственные родственники. Если мы вспомним важность династического фактора в появлении Иакова

в иерусалимской общине перед римско-иудейской войной, то мы увидим полемический удар, нанесенный по семье Иисуса в то время, когда записывалось это евангелие.

Следовательно, когда превосходство семьи Иисуса в иерусалимской общине было объявлено устаревшим, так как она исчезла вместе с Храмом, стало возможным бросить вызов исчезнувшей власти и виртуозно отделить от нее римских последователей Иисуса.

Таким образом, дело представлено так, будто Иисус просто выбросил из головы членов своей семьи, начав с того, что явно отрекся от них.

Это дополняется презрительным описанием апостолов, которые вместе с Иаковом составляли сердцевину иерусалимской общины последователей Иисуса. Они описываются как постоянно ссорящиеся из-за старшинства и наград (Мк. 9:34, 10:34—45) и как лишенные замечательных сил Иисуса (Мк. 9:6, 10, 18). Один из них предает Иисуса (Мк. 14:10, 11, 20, 21, 43—45); а во время его ареста все они покидают его и убегают (Мк 14:50). По этой причине о лидирующем апостоле Симоне-Петре, хотя и признаваемом в качестве первого увидевшего в Иисусе Мессию, сообщается, что он «упрекает» Иисуса за то, что тот говорит о своем будущем воскресении, и из-за этого, разумеется, Иисус называет его «сатаной». Вдобавок ко всему существует повествование о неприглядном отрицании Симоном-Петром любого знакомства с Иисусом. Оно не только чрезмерно затянуто в таком коротком документе, но и отрицательно во всех отношениях.

Противоречие между этими двумя отношениями — что Симон- Петр признал Иисуса как Мессию, но отрицал спасительную функцию воскресения — не более чем способ показать, что иерусалимская группа, возглавляемая Иаковом, верила в Иисуса лишь как в еврейского Мессию, а его роль как Г оспода Вселенной, Божественного Спасителя человечества ничего для них не значила. Короче говоря, точка зрения Савла дала ростки в Евангелии от Марка таким образом, чтобы воспользоваться разгромом евреев.

Основной план Евангелия от Марка выходит далеко за пределы деталей: у него глубокая апологетическая цель. Будучи вынужденным принять тот исторический факт, что за римским обвинительным актом последовало исполнение (казнь), Марк говорит нам, что Пилат был понуждаем евреями сделать то, что они хотели. При изложении это повествование было уже встроено — «имплантировано» в литературной манере — посредством совершенно ясных внушений о еврейском заговоре уничтожить Иисуса.

Приписывание исполнительной роли еврейским властям в разъяснение римского обвинительного акта и казни Иисуса само по себе выражает антиеврейскую тенденцию основного плана Марка

Разумеется, более чем вероятно, что агитация за Царство Божье, которой занимался Иисус, противопоставила его как еврейской аристократии, так и римлянам, но у них не было вообще никакой необходимости участвовать в действительном суде. Конечно, трудно понять, почему римлянам понадобилось проводить суд. Несмотря на важность религиозной политической агитации Иисуса, поверхностных слухов, по-видимому, оказалось достаточно.

В любом случае, как мы уже видели, все агитаторы за Царство Божье, мнимые мессии и претенденты всех родов постоянно уничтожались римлянами. Для еврейских властей не было вообще никакой необходимости вмешиваться в это.

Кроме того, поскольку тенденция, содержащаяся в Евангелии от Марка, в любом случае заключается в том, чтобы выдвинуть на первый план злые намерения евреев, которые фактически заключались в любом еврейском вмешательстве с целью погубить Иисуса, было бы легко и естественно подчеркнуть эту тему и полностью пренебречь ролью римлян.

Тот факт, что первоначальный автор основного плана Евангелия от Марка был вынужден, несмотря на свое нежелание, зафиксировать важную роль римлян, подтверждает фактическую историчность ответственности римлян за сам крест — «Царь Иудейский» — и доказывает тенденциозную искусственность подчеркивания Марком роли евреев.

Эта тема жизненно важна для Марка. Расширяя ее, он распространяется о том, как Иисус, будучи, конечно, сам евреем, не был оценен евреями и как он впечатляюще отрицал важность любого кровного родства.

С самого начала читателя информируют о том, что Иисус не следовал традиции, представленной «книжниками»; он, наоборот, «имел власть» (Мк. 1:22). Иисус, простив грехи паралитику, которого он только что исцелил, вызвал со стороны «книжников» обвинение в свой адрес в богохульстве (2:6—7). Затем он нападает на «книжников и фарисеев» за то, что те осуждали его за обед с «мытарями и грешниками», и, объясняя, что его ученики не постятся как «ученики Иоанновы и фарисейские», он прибегает к метафоре: «никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани», «никто не вливает вина молодого в мехи ветхие», очевидно намереваясь убедить в устаревании иудаизма,

Эта метафора обладала неотразимой силой сразу после разрушения Храма, но не до того. Это придает яркую убедительность тому, что теперь стало историческим фактом: римские последователи Иисуса с большой примесью новообращенных и полуобращенных нашли решение проблемы, которая, как мы видим из эволюции идей Савла, должна была приобретать для них значение заранее; это — проблема авторитета Торы и еврейских традиций в целом.

Это мало связано с гораздо более поздней теорией организованной Церкви. В этом поколении после того, как возникла вера в воплощение, и с учетом того, что продолжало жить трансцендентальное понятие Царства Божьего, считалось само собой разумеющимся, что Иисус —• Сын Божий, а не основатель новой религии.

Конечно, вполне возможно, что некоторые актуальные высказывания Иисуса могли быть втиснуты в развивающийся культ. В иудаизме Иисус, по-видимому, принадлежал к терпимой, небуквалистской школе Хиллеля, противостоявшей другой школе — Шам- мая; Савл, несомненно, учитывал неодобрительное отношение Иисуса к разводам, однако снисходительный взгляд Иисуса на прелюбодеяние — «пусть тот, кто без греха, первым бросит камень» — может, пожалуй, удивить своей мягкостью. Это может служить указанием на то, что он игнорировал некоторые аспекты Торы, а также на то, что он, конечно, говорил как «имеющий власть», а не как «книжники».

Но поскольку нет никакой записи о том, что Иисус в действительности сформулировал свое «кредо», то очевидно, что основные документы, содержащиеся в Новом Завете, были оформлены в систематический корпус верований лишь гораздо позднее. В эпоху авторов и редакторов евангелий это все еще откладывалось на будущее.

Фундаментальную тему Марка можно кратко подытожить так: евреи, как лидеры, так и народные массы, ответственны за смерть Иисуса; его близкие родственники считали его сумасшедшим; а апостолы, недопонимая, покинули его.

Сам Иисус выражает точку зрения, противоположную этому ряду негативов: он отвергает тех, кто отвергает его, подчеркивает, что почитание Бога для него важнее кровнородственных отношений, и осуждает шовинистические ограничения Симона-Петра, своего главного последователя. Короче говоря, Марк, изображая Иисуса в окружении евреев, извлекает его из этой среды и прославляет его как далеко превосходящего их.

Здесь, возможно, содержится дальнейшее усложнение в трактовке Марком еврейского фона жизни Иисуса. Если, что вполне вероятно, агитация, связанная с Иисусом, которая должна была предназначаться для апологетического согласования текстов, была истинным началом переворота, который предзнаменовало более ограниченное восстание Иуды Г алилеянина, и если именно движение Иисуса породило быстрое взрывоподобное сосредоточение повстанческих сил в Палестине при Понтии Пилате, то возможность царского статуса Иисуса и, более конкретно, его значение в политике этой эпохи невозможно игнорировать.

Если мы вспомним прямое, хотя и случайное утверждение Савла в контексте, не имеющем для него никакого духовного или интеллектуального значения, что Иисус был потомком царя Давида, а также тот факт, что Иисус был распят как «Царь Иудейский» (не существует никаких доказательств того, что кому-либо из бесчисленных тысяч «активистов» Царства Божьего, распятых римлянами, приписывался подобный статус), то кажется разумным предположить, что восстание, которое возглавил Иисус, было исключительно важным.

Несомненно, это поразительный факт, что имперский указ, осуждающий всех «потомков Давида» на смерть, оставался действующим в течение двух поколений после восстания Иисуса Деятельность Иисуса следует считать особенно важной, если члены его семьи, в частности, продолжали преследоваться римской полицией даже во времена правления Домициана.

Не следует также забывать еще один момент. Существуют указания в евангелиях (Мф. 19:23—24), что Иисус считал богатых недостойными войти в Царство Божье.

Мы знаем от Иосифа Флавия, что некоторые из зелотов были сторонниками установления равенства (левеллерами, «уравнителями»), они и являлись виновниками поджога хранилищ, содержащих расписки должников. Мы также знаем это от двух главных лидеров еврейского восстания 66—70 гг.: один, Симон бар Гиора, был «уравнителем», в то время как другой, Иоанн из Гуш Халева (Иоанн Гисчала), придерживался традиционных взглядов на бедность и т. д. Симеон бар Гиора был казнен, а Иоанн Гуш Халев просто на некоторое время посажен в тюрьму. Если все это имеет отношение к кажущемуся предубеждению Иисуса против богатых, то это может оказаться еще одной причиной, по которой римляне смотрели на его предприятие с особой враждебностью.

Кроме того, Марк в своей решимости пренебречь элементом родословной Иисуса, что отчасти принижало все еврейское окружение Иисуса, проигнорировал приземленный политический смысл, присущий тому времени. Остался только символический, почетный элемент.

В любом случае отделение Марком Иисуса от его еврейских корней не оставляет сомнений в том, что тематически является сутью этого евангелия. После изображения того, как евреи не смогли понять божественную природу Иисуса, повествователь вкладывает ключевое утверждение — «истинно Человек сей был Сын Божий» — в уста римского сотника, руководившего распятием (тот факт, что Марк использует латинское слово «центурион», в то время как Матфей и Лука использовали греческое слово, подтверждает предположение, что Евангелие от Марка было составлено в Риме). Таким образом, базовая идея, воспринимаемая ранее в Евангелии от Марка только демонами (в античности ответственными за сверхъестественное знание, приписываемое сумасшедшим), выражается здесь обычным человеком, к тому же — язычником; возможно, как он, думала и основная масса последователей Иисуса, живших в Риме.

Хотя называются разные промежутки времени, понадобившиеся для того, чтобы идея о Конце света полностью исчезла, ясно, что ко времени, когда было написано Евангелие от Луки, приблизительно через 10 лет после разрушения Храма, эта идея стала, по крайней мере, бездейственной. Она больше не воспринималась всерьез. И самое важное — она не ощущалась.

Таким образом, общее настроение определенно исходило из состояния ума Савла. Он писал потому, что чувствовал неминуемость наступления Конца света, несмотря на его отсрочку, но к этому времени данное чувство превратилось в убеждение, что отсрочка больше не является отсрочкой, а является состоянием природы; возможно, это было необходимо для того, чтобы написанное выглядело авторитетно.

Следовательно, спустя некоторое время после Марка были набросаны Евангелие от Луки и Деяния (части обоих произведений были, по-видимому, написаны одной и той же рукой). Деяния, разумеется, являются нашим единственным источником по самому раннему периоду новой секты. Они несут в себе следы процесса ее социополитического приспособления, начатого Марком, а теперь продолженного дальше.

Источники, использованные в Деяниях, настолько фрагментарны, что никакое связное повествование невозможно; еще меньше мы можем узнать из них о каком-либо индивиде, за исключением самого Савла; о тех, кто упоминается в Деяниях, практически нет никакой информации. Разумеется, индивидам даются имена и приводятся одно или два случайных высказывания, чтобы конкретизировать неразвитое повествование, но нет никакой возможности понять мотив, характер их деятельности.

У этих писаний, созданных в самый ранний период, была функция установления, то есть установления лидерства новой секты; они были главной попыткой создания организации. А для того, чтобы это сделать спустя несколько десятилетий после разрушения Храма и через два поколения после смерти Иисуса, жизненно важным для лидеров нарождающейся религии было провозгласить живую связь между Иисусом и ими самими. Соответственно объявлялось, что развивающаяся Церковь была установлена двенадцатью апостолами или, более точно, апостолами во множественном числе. Это провозглашение, тесно связанное с тем провозглашением, тайным или явным, что авторитет апостолов-основателей является обязательным, стало теологическим принципом, подводящим фундамент под Церковь.

Этот принцип сам по себе никогда не опровергался великими ответвлениями более поздней Церкви (католиками, православными и протестантами); спор касался только того способа, которым авторитет, приписываемый апостолам, был фактически обязательным (протестанты, конечно, приняли для себя обязательным только Священное Писание; католики посчитали необходимым дополнением и церковную традицию).

Но фактически апостолы были просто частью теории. В самом начале не было такого института, как двенадцать апостолов. Само по себе это число, отражая ожидание Конца света «активистами» Царства Божьего, просто соответствовало двенадцати коленам Израиля. Исторически же двенадцать апостолов никогда не играли какой-либо роли. После первого упоминания о них (в поздних источниках) двенадцать апостолов, за исключением Симона-Петра, нигде не упоминаются, несмотря даже на то, что главный союзник Иисуса, Иаков сын Зеведеев, жил еще десять лет после распятия Иисуса и, видимо, был известным и активным, поскольку был казнен в 43 г. Агриппой I.

Самое удивительное, что при обсуждении своей поездки в Иерусалим Савл совершенно не упоминает о двенадцати апостолах; он говорит только о трех «столпах», с кем он только и совещается: очевидно, они являются лидерами иерусалимской общины. То есть, даже если и была такая группа, как двенадцать, она больше не существовала в середине и, возможно, в конце 40-х гг. (44 или 48). Позже только Иаков, брат Иисуса, упоминается как лидер иерусалимской общины (Деян. 32:15 и след.).

Таким образом, утверждение, что были такие апостолы, является, очевидно, частью ранней церковной традиции. Это был способ, с помощью которого эта традиция придавала себе прочность.

Хотя «теория» Церкви очень стара, она, следовательно, восходиттоль- ко к тому времени, когда уже образовалась огромная пропасть между реальной жизненной основой и осознанием этой пропасти — то есть приблизительно к 100 г., когда еврейский Храм был уничтожен для целого поколения и когда сами последователи Иисуса быстро трансформировались в первую стадию того, что теперь можно назвать «христианами» или, возможно, только «протохристианами», поскольку, хотя Савл уже был принят и соответственно были заложены основы религии, организация самой Церкви все еще оставалась рудиментарной и неопределенной, а догма, которая была необходима — учение о Троице, — все еще не была установлена, возможно, только разрабатывалась.

Но поколение 100 г. осознало, что они были другими, поскольку это поколение, в сущности, происходило от исторического Иисуса, Симона-Петра, Иакова и Иакова и Иоанна — сыновей Зеведеевых, и осознало пропасть между ними и собой, думая о себе не как о втором звене связи в цепи поколений — возникшая пропасть делала это невозможным, — а как о третьем, то есть они должны были создать связь между собой и первым поколением. Это было то, что зафиксировало и расширило понятие «апостолов». Это стало «апостольской традицией», как если бы была такая традиция, связанная с исторической ситуацией.

Таким образом, традиционная дефиниция «апостольский век», заканчивающийся смертями Симона-Петра, Савла и, возможно, Иакова, основывается на том утверждении, что за несколько лет до 66 г. воспоминания, непосредственно исходившие от учеников Иисуса, еще были живы. Несмотря ни на что, эта «живая традиция» насчет Иисуса сама по себе состоит из утверждений, сделанных о ней самой традицией.

Следовательно, евангелия и Деяния, содержа в себе крупицы исторической реальности или возможности, как я уже указывал, больше не отражают обстоятельств реальной жизни Иисуса, а содержат в себе псевдотрадицию о них, воплощенную в почитаемых документах. Пригоршня того, что могло бы оказаться историческими воспоминаниями, была записана, и, поскольку реально жившее первое поколение начало вымирать, эта пригоршня осталась только в виде фрагментов, включенных в теологически окрашенные и адаптированные тексты, которые начали составляться в виде канона приблизительно в середине II в.

Даже самое раннее направление веры в Иисуса было выражено уже в двух различных стилях. Один был связан с простой традицией об Иисусе как еврейском Мессии, который жил в Палестине, был распят и, воскреснув, воссел одесную Бога; а вторая традиция была о воображаемом Иисусе, полностью лишенном всех земных атрибутов и воплощающем простой принцип, то есть традиция о том, что он умер и снова воскрес во славе.

По существу, две эти традиции стали одной, поскольку традиция, связанная с земным Иисусом, хоть и подразумевает то, что, по-видимому, было фактами, содержащимися в евангелиях, — высказывания, чудеса, обрывки наставлений и т. д. — в действительности была искажена повсюду как форма адаптации к бесплотной, духовной, абстрактной, принципиальной структуре конфессиональной формулы, очень рано унаследованной Савлом от его собственных предшественников. Следовательно, значение, по всей видимости, исторической структуры евангелий фактически обнаруживается только в пределах рамок конфессиональной формулы смерти и воскресения Иисуса Христа. То есть внешняя фактическая структура евангелий сама по себе была адаптацией исторических или полуисторических фрагментов, касающихся жизни Иисуса на земле, только с точки зрения конкретизации этой формулы вероисповедования.

Здесь мало было общего с ходом времени; трансформация взгляда происходила очень быстро. Савл дал этому нечто вроде схематического представления. В то время как до своего воскресения Иисус был сыном Давида, го есть еврейским Мессией, после воскресения он стал Сыном Божьим, Господом Вселенной (Рим. 1:3—4). Таким образом, процесс преобразования исторических материалов в теологические, который происходил после разрушения Храма, был точно таким же (только глубже), как и трансформация, уже заметная в действиях в Посланиях Савла, написанных до 55 г.

Кроме того, для Савла общинная трапеза уже стала сакраментальной. Это можно подытожить в одном-единственном предложении:

«Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой?» (1 Кор. 10:16).

Переход от времени, в которое ранние последователи Иисуса интерпретировали Вечерю Господню как пасхальную трапезу (евр. «се- дер»), к тому времени, когда самого Христа стали называть пасхальным агнцем, очевиден.

Хотя фактическая информация в Посланиях Савла периферийная и скудная — часто он доказывает какой-то случай, поучая своих слушателей, оправдывая свою позицию, — она, несомненно, показательна. Она дает нам, например, возможность проникнуть в суть авторитетного положения Иакова и угадать его возможную роль в политике Храма непосредственно перед римско-иудейской войной. Негативным образом Послания Савла говорят нам также, что до разрушения Храма Савла затмевали иерусалимские последователи Иисуса. Мы можем также оценить скорость экспансии в этой самой ранней традиции. Когда Савл упоминает о явлении воскресшего Иисуса «более нежели пятистам братии» (1 Кор. 15:6), то очевидно, даже если мы примем это число, что он ссылается на момент времени, наступивший вскоре после видения Симона-Петра.

Иерусалимская община, как мы уже видели, не препятствовала новым спекуляциям, которые под влиянием эллинизма начали возникать в еврейской диаспоре после этого видения; несомненно, они были неоформившимися и несистематическими. Возможно, такие спекуляции вышли на поверхность только в нескольких центрах, таких, как Антиохия, которые стали важными после исчезновения иерусалимской общины во время разгрома 70 г. И именно этот факт был утаен благодаря инстинктивному сотворению легендарного мифологического фабриката, выражающего непрерывность, приписываемую всем институтам новой веры.

Обычный взгляд теологов нашего времени заключается в том, что антиторианская трансцендентальная концепция Иисуса, поддерживаемая Савлом и Стефаном, уже пустила глубокие корни во всем христианском обществе задолго до разрушения Храма в 70 г. С этой точки зрения соответственно уничтожение «Матери Церкви» и гем более Храма и еврейского государства, ничего не значило — это было просто очищение от обломков, давно уже оставленных позади развивающейся верой.

Этот традиционный взгляд также является важной темой Деяний — практически их целью. Однако это едва ли может быть исторически обоснованным. Мы уже видели доказательство второстепенного статуса Савла, что зафиксировано в его посланиях, написанных за много лет до разрушения Храма и задолго до развития каких-либо теологических взглядов вообще. Мы уже видели раздражение Савла по поводу соперничающих благовествований, с которыми он сталкивался, враждебное отношение к нему со стороны иерусалимских «столпов», ощутили атмосферу конкуренции и самооправдания. Впечатление, оставленное этими поразительными мотивами, содержащимися в Посланиях Савла, отрицательно подкрепляются, как мы уже видели, их физическим состоянием.

Несомненно, Савл нападает на «евреев» за преследование последователей Иисуса в Иудее (1 Фес. 2:14—15), но это не могло быть так, поскольку нет никаких указаний на то, что после изгнания «эллинистов», последовавшего за казнью Стефана в 40-е гг, на общину последователей Иисуса кто-либо нападал вплоть до римско-иудейской войны и во время нее. Это становится еще очевиднее, если вспомнить, что обстановка испытания Савла под руководством Иакова во время его последней поездки в Иерусалим и его полное приятие Иаковом и общиной последователей Иисуса в среде Храма воспринимается как само собой разумеющееся. В любом случае антиеврейские замечания, содержащиеся в Послании к Фессалоникийцам, всесторонне противоречат Посланию к Римлянам (11). Большинство ученых сомневается в авторстве Савла.

Савл умер задолго до триумфа своих идей. Разрушение Храма расчистило путь для тенденциозного освещения в евангелиях, начиная с Евангелия от Марка, реального жизненного пути Иисуса, казненного римлянами за подстрекательство к мятежу, что и превратило его в миролюбивого Христа, Господа Вселенной и Спасителя человечества, чьи спасительные силы передаются верующим через магическую Церковь.

В одном отношении протохристианство продолжало традицию иудаизма. Оно основывалось на светской истории, а также на рефлексиях о ее значении. Однако гораздо более важным было различие между ними Воплощение, связанное с двумя великими событиями—распятием (и его значением) и видением воскресшего Иисуса (и его значение), — стало сердцевиной новой веры.

По этой причине объединение в один канон псевдоисторических евангелий и Деяний апостолов и теологическая структура, которую придали им оставшиеся Послания Савла являются фундаментальными для понимания значения фактического материала, столь тщательно замаскированного.

После разрушения Храма в 70 г. идеи Савла могли уже расцвести полностью. А поскольку в то же время новая секта верующих в Писуса испытывала противодействие со стороны еврейской элиты — раввинов, которые унаследовали фарисейскую традицию, — авторы и редакторы евангелий, чья трансцендентализиругошая тенденция преобладала в их взгляде на историю, посчитали естественным беспредельно развивать свою враждебность к раввинам и евреям, которых они изображали.

Все это стало более соблазнительным после разрушения Храма и еврейского государства, когда евреи больше не являлись уже стоящими объектами для обращения; лидеры новой секты направили свою пропаганду на все человечество.

Таким образом, идеи Савла, первоначально воспринимаемые как объяснение того, что, по его мнению, было текущим историческим кризисом — временной интервал между установлением Мессианского Царства, следовательно, Царства Божьего и воскресением Иисуса, — стали благодаря систематическому и тенденциозному недопониманию ключевого выражения «Царство Божье» фундаментом того, о чем и не мечтали ни Савл, ни Иисус, — вневременной теологией.

Взгляды Савла, искренне воспринимаемые им как реакция на еврейскую проблему — каким это образом Бог мог отсрочить установление своего Царства, когда он уже начал его устанавливать? — сами по себе естественным образом отвлекали внимание от чисто земных обстоятельств агитации против Рима. Его взгляды, в дальнейшем неправильно понятые в виде идеи Царства Божьего, которая быстро увяла после разгрома 70 г., стали простой духовной метафорой к середине следующего века, после разгрома восстания Бар Кохбыв 132—135 гг

Весь этот процесс, совпавший с лакуной в еврейской историографии, создал фундаментальный пробел в еврейской истории, и этот пробел сам по себе перекидывал мостик на уровень светской и религиозной истории посредством огромного сооружения — системы христианской мифологии.

Соответственно еврейские историки, как и историки вообще, которые оказались с «подрезанными крыльями» из-за острой нехватки документации и составили необоснованные суждения по причине своей радикальной неприязни к «активистам» Царства Божьего (как будто лишь их провалом доказывалась утрата благоволения Божьего), волей-неволей прошли мимо реального значения движения за Царство Божье.

Разумеется, это заключает в себе значительную иронию. Еврейская историография потеряла столетие, которое было свидетелем превращения евреев в народ диаспоры; то есть еврейскому самосознанию не хватает реальной укорененности в своем собственном состоянии.

Хотя поражение евреев в 70 г. не уничтожило еврейское население Палестины, кровопролитие было огромным; кроме того, большое количество людей было продано в рабство за пределы Палестины. А с разрушением Храма разбросанные на огромной территории еврейские общины, долгое время бывшие характерной особенностью еврейской жизни, больше не имели центра. Неудавшееся восстание Бар Кохбы, вспыхнувшее через два поколения после этого и наложившее отпечаток на территориальную базу еврейской истории, сделало еврейский народ таким, каким он с тех пор и остался.

Точно так же, как христианская мифология уничтожила свой собственный реальный жизненный фон, так и в еврейском сознании во время затянувшегося существования в форме диаспоры разгром 70 г. органическим образом привел к поражению религии — несомненно, лейтмотив самого происхождения евреев как народа. Таким образом, катастрофа 70 г. как раз вплеталась в еврейскую историографию, основывающуюся на намерениях божественной воли в истории.

Из-за этого светские компоненты катастрофы 70 г. были восприняты через религиозную призму; в религиозном сознании евреев разрушение Храма полностью затмевает разрушение самого государства, или, скорее, эти два разрушения соединяются, составляя одно религиозное несчастье.

Несомненно, это объясняет тот факт, что традиционная еврейская историография не освещает многое из того, что составляет значительный пробел в национальной эволюции — переход от народа с центром, укорененного на своей собственной земле, к особому положению народа, который полностью лишен территориальной основы, оставшейся только в письменных источниках.

Верно, что благодаря древности евреев легко подогнать разгром 70 г. к длинной череде триумфов и бедствий, связанных с рабством в Египте, через славу Царств к сложностям, порожденным победой эллинизма в античном мире, когда евреи после яркого, но краткого возвращения своего суверенитета при Маккавеях начали сталкиваться с Римской империей и потерпели ряд военных неудач — от завоевания Иерусалима в 63 г. до н. э. Помпеем до предпоследнего, но решительного поражения от римлян столетием позже.

Несмотря ни на что, ликвидация еврейского центра в 70 г. была уникальным явлением. Это качественно отличалось от вавилонского пленения, происшедшего на шесть столетий раньше, которое просто вытеснило из страны на короткое время высшие классы. Разумно было бы ожидать, что еврейские историки будут придавать большое значение радикальному повороту в еврейской истории, возникшему из-за уничтожения территориальной основы еврейской жизни и замены ее институтами, очерченными и осуществленными абстрактными идеями.

Могучая традиция объяснения разгрома 70 г., как и всех других разгромов, наказанием Божьим означала, что еврейские историки попались в ловушку, так сказать, отделения светской основы вавилонского пленения и перенесения ее на веру в мифологию, заключенную в Новом Завете.

Неспособность оценить качественную уникальность этого разрыва в еврейской истории радикального поворота, который сделал диаспору тождественной с еврейским национальным существованием на протяжении почти двух тысячелетий, объясняется тем фактом, что еврейские историки тоже приняли христианскую точку зрения на происхождение христианства.

Итак, подведем итог. «Активисты» Царства Божьего, одним из которых был Иисус, будоражили Палестину на протяжении жизни двух поколений. Их агитация завершилась массовым восстанием, которое привело к разрушению римлянами Храма и Иерусалима в 70 г. Христианство в своем начале было побочным продуктом мессианистского рвения. Разрушение Храма и государства устранило препятствие для распространения новой веры, разработанной благодаря эллинистическим идеям на основе мессианистского зародыша.

Короче говоря, огромная арка христианской доктрины покрывает два недостатка: отказ принять память о Царстве Божьем в его первой фазе — ожидание Иисусом скорой трансформации природного мира, разрушающей языческие силы и восстанавливающей счастливую жизнь евреев, — и убеждение Савла в грядущем установлении неземного, но каким-то образом реально жизненного мира, возникшая из проеврейских и антиримских мотивов и гарантированного воскресением Иисуса.

Эмоциональная потребность в Царстве Божьем, перенесенная на эллинистическую среду, была поглощена, упрощена, возвеличена, возвышена благодаря обожествлению человека, который провозгласил это Царство Благодаря обожествлению Иисуса Царство Божье можно было теперь совсем отбросить.

Документы, которые дошли до нас, были организованы в результате конвергенции двух тенденций" потребности в нарождающемся движении веры в Иисуса, затемняющей реальные жизненные причины его распятия как повстанца против Рима, и параллельного отвер- гания, хотя и по другим причинам, авторитетным еврейским мнением Царства Божьего как лозунга для политической активности.

Искажение перспективы, присущее нашим источникам, едва ли можно преувеличить Из-за факта, что христианская традиция сама по себе была сфабрикована искаженными документами, традиционная точка зрения настоящего времени принимает, без сомнений, трансцендентальную интерпретацию христианских истоков, интерпретацию, которая, будучи затемнена поначалу историческими ожиданиями первой общины последователей Иисуса, впоследствии, после разгрома евреев в 70 г., расчистила себе дорогу и позже была расширена, возвеличена, разветвлена и объединена именно как институциональное выражение торжествующей тенденции.

Этот вакуум в огромной массе литературы о христианских истоках еще больше озадачивает, поскольку ключ к реалистической трактовке евангелий был указан некоторыми два века назад, в самом начале «высокой критики» в Германии.

Герман Реймарус, первый ученый, реалистически подошедший к изучению евангелий, считал очевидным, что Иисус просто-напросто был казнен римлянами за подстрекательство — подстрекательство, неизбежно возникшее из «активистской» интерпретации Царства Божьего. Но в течение многих поколений после Реймаруса это простое разумное объяснение смерти Иисуса игнорировалось; бесчисленные биографии Иисуса, которые появились в XIX и XX вв., снова вернулись к апологетическому выводу, что казнь Иисуса как повстанца была результатом простого недоразумения.

Несмотря ни на что, самое простое объяснение казни Иисуса является BMecie с тем и самым правильным, разумеется, сама очевидность этого факта, как мы уже знаем, объясняет, прежде всего, то, зачем были составлены евангелия. Политическая и эмоциональная потребность отделить Иисуса от его непосредственных корней привела к полному игнорированию движения за Царство Божье и соответственно к возникновению христианской мифологии.

Это игнорирование, которое радикальным образом исказило структуру скудных документов, оставшихся в Новом Завете, само по себе ввело в заблуждение даже светских историков, от которых можно было бы ожидать проникновения сквозь пелену, созданную комбинацией искажений в компиляциях и неубедительностью документов. Это привело к постоянному искалечиванию научного подхода. Более или менее как само собой разумеющееся воспринималось то, что происхождение христианства и поражение евреев в восстании против Рима, несмотря на их глубокий симбиоз в период агитации за Царство Божье I в., остались не связанными воедино.

Это заблуждение в среде ученых усугублялось курьезным отсутствием какой бы то ни было еврейской историографии в течение нескольких столетий, начиная с последней книги еврейских писаний (Книга Даниила, написанная приблизительно в 165 г. до н. э.) и до фиксации Талмуда (на несколько столетий позже). А поскольку римские авторы практически ничего не говорили об истоках христианства, то не было никаких источников, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся из-за пренебрежения реальными жизненными обстоятельствами самой ранней агитации. В результате этого светская история I в. — фундаментальной эпохи в установлении современного мира — оказалась окутанной пеленой на почти два тысячелетия.

Нежелание понять истинную динамику истории, лежащую в основе настоящей скудости и путанности наших традиционных источников, несомненно, является причиной радикальной неудачи критики Нового Завета. Ученые, ограничивающиеся этими источниками, в основе своей неосознанно тенденциозными, с неизбежностью приходят к неисторическим выводам, основанным на неисторических допущениях. Исторические загадки, созданные апологетикой (как теологической, так и практической), которая породила Новый Завет в целом и в особенности евангелия и Деяния апостолов, не могут быть решены без глубокого анализа.

Даже самое усердное исследование только тех текстов, которые явно относятся к Иисусу, — евангелий, Деяний апостолов, Посланий Савла — не дает нам никакой реальной информации об Иисусе как человеке После почти двух столетий самого тщательного интенсивного исследования десятками тысяч способных добросовестных ученых количество информации, почерпнутой из этих источников, может уложиться в несколько строчек.

Не существует никакой уверенности в достоверности даже самых простых фактов об Иисусе как о человеке, значение слова «назарянин», дата и место его рождения, его родители, его семья, его среда. Вся подобная информация суммируется в одном смущающе бессодержательном утверждении. По словам Шарля Гиньебера, Иисус «родился где-то в Г алилее во времена императора Августа, в добропорядочной семье, в которой, помимо него, насчитывалась добрая полдюжина детей»1.

Кроме того, недостаточность информации об обстоятельствах жизни и личности Иисуса как человека усугубляется полным отсутствием любых указаний о сути его первоначального учения. Все, что Иисус думал о религии, и в особенности об иудаизме, его собственные идеи не смогли пережить его смерть. Он не мог ни предвидеть, ни желать того положения дел, которое вытеснило идею Царства Божьего, вдохновлявшую его. И, несмотря на то что генетическая связь между ним и христианством очевидна, можно только в узком смысле рассматривать то положение, что новая религия сформировалась благодаря спекуляциям вокруг значения его смерти.

Этот разрыв между историческими обстоятельствами жизни Иисуса и более поздней верой в его воскресение, а также то, что оно означало, повлек за собой неспособность документации перекинуть мост через эту пропасть. Развитие веры сделало невозможным для верующих понять историческую ситуацию, которая противоречила бы их вере; даже первичный факт распятия потребовал трансформации его в метафору с глубоким значением, составлявшим суть веры. Распятие, подытоженное в знаменитом афоризме Савла: «Я проповедую Христа распятого, для евреев — позор, для язычников — глупость», является, разумеется, моделью для всех подобных трансформаций.

Но то, что было понятно для верующих I и II вв., сбивало с толку ученых XIX и XX вв. Поколения «высокой критики» упрямо не обращали внимание на факт, который бросается в глаза именно из-за самого недостатка документации, — именно на причинную связь между первоначальным появлением Иисуса как посланника Царства Божьего и его казнью римлянами как повстанца. Они приняли в качестве правдоподобного то, что было простой апологией со стороны верующих первой фазы развивающейся веры.

Ученые фактически не смогли разглядеть главный элемент в истории рождения христианства: то, что это была история трансформации. Вера, можно сказать, зарождалась, затем была оформлена, поглотив в ходе этого процесса главные события и различные точки зрения и идеи, которые представлялись важными для самых ранних основателей того, что стало Церковью.

Таким образом, «высокий критицизм», который породил сотни тысяч книг, анализирующих в основном тексты евангелий и Нового Завета, параллели, отголоски, повторения, нюансы, копии, охватывающие рассеянное повествование о жизни Иисуса, и идеи Савла, неизбежно обошли главный фактор в происхождении новой секты — агитацию за Царство Божье, которое только и может объяснить все это.

Но если только принять, что мысль об основании новой религии никогда даже не приходила Иисусу в голову, становится очевидно, что христианство происходит не от того, что делал Иисус, а от того, что случилось после его смерти. Таким образом, именно после его смерти произошло зарождение и наступил расцвет новой религии, коренившейся в первичном видении Иисуса воскресшим и «во славе».

Это само по себе является просто другими словами повторенным афоризмом Савла: если Иисус не воскрес, то вера напрасна. В самом буквальном смысле именно видение Иисуса воскресшим начало процесс, завершившийся в христианстве.

Но если это так, то это означает только, что вся обширная литература о христианских истоках в той степени, в которой она борется за перекидывание моста от самой религии до фигуры ее предполагаемого основателя, обречена на бесплодие.

А также и труд, лежащий в основе этой литературы! Сотни тысяч книг, которые, предложение за предложением, разбирают евангелия, Деяния апостолов, Послания Савла, выкристаллизовывают из этих бедных содержанием источников слои, подслои, вставки, цитаты, тщательно исследуют тексты, руководствуясь теорией, по которой если бы можно было понять происхождение текстов, то можно было бы каким-то образом узнать больше и об Иисусе. Так было даже с теми критиками, которые признали факт, что Иисус ничего не создал в религии, возникшей на его мертвом теле.

Однако урок, который следует извлечь из этого разрыва между живым Иисусом и более поздней религией, совершенно ясен. Хотя именно Иисус был принят в качестве объекта развивающейся религии с самой ранней ее фазы, его появление как фигуры в Израиле следует объяснять на фоне агитации за Царство Божье, отзвук которой, ослабленный и искаженный, остался в документах, объединенных в ранний период развития новой религии.

Соответственно Иисуса можно включить в число агитаторов за Царство Божье, живших в период между 6 г. н. э. и вспышкой антиримского восстания 66—70 гг. Как только это становится ясным и становятся известны цели агитаторов за Царство Божье, приходит понимание того, каким образом произошло, что пророк Царства Божьего, последователи которого полюбили его после смерти, смог избежать забвения, столь обычного для множества неудачников в этом мире, и через одно-два поколения был преобразован в объект совершенно непредвиденного культа.

Короче говоря, идеи, порожденные видением воскресшего Иисуса, послужили в качестве поворотного пункта для отклонения одного агитатора за Царство Божье от судьбы, которая выпадала на долю всех остальных подобных агитаторов; и преобразования его памяти, видимой теперь в небесной перспективе, в элемент новой религии, хотя исторически и не относились к делу, метафизически были необходимы для укоренения в реальном мире потрясающей уникальности воплощения.

Если логическое обоснование Церкви суммировано в фразе, приписываемой воскресшему Иисусу: «Я всегда с вами до скончания века» — и если институциональная непрерывность церкви гарантируется пассажем, относившимся к Фоме Неверующему: «блаженны невидевшие [ран воскресшего Иисуса] и уверовавшие» (Ин. 20:29), мы видим, насколько существенным было для христианской теологии с самого начала вырвать Иисуса и Царство Божье из их исторической матрицы.

Сама по себе теология была продуктом истории. Ее потребность в рационализации на ее собственном языке первостепенных событий — казни Иисуса, ее предполагаемого основателя как «Царя Иудейского», и неудачи с материализацией Царства Божьего — создала воображаемую историю, паутина мифа которой задушила реальную жизненную историю реальных людей.

Что удивительно здесь, так это долговечность данной вымышленной истории. Христианство является единственной мировой религией, сущность которой основывается на сверхъестественных заявлениях, сделанных от имени исторического индивида, — заявлениях, выраженных к тому же в действительных документах. Можно было предположить, что как только документы будут тщательно исследованы, так реально жизненные обстоятельства сверхъестественных заявлений, в конце концов, будут установлены или, по крайней мере, изменятся сами заявления. Однако до сего дня традиция выдерживала противовес возможных допущений, явных невозможностей, просвечивающих повсюду несоответствий и очевидных противоречий.

Сотни миллионов протестантов (к которым недавно присоединились и католики, теперь также свободно читающие Библию), даже в детстве читающие и изучающие Новый Завет, в том числе евангелия, которые постоянно намекают на реально жизненные ситуации, смотрят — и ничего не видят. Там демонстрируются живые картины — в натуральной обстановке изображаются предполагаемые события жизни Иисуса в римской Палестине. Эти живые картины, сознательно созданные под руководством искренних специалистов, настолько нелепы на своем реальном жизненном фоне в яркости, предусматриваемой натурализмом, что можно подумать, будто они проникли сюда сквозь изолирующие стены традиционного восприятия.

По-видимому, они не вызывают никакой рефлексии. Слушатели настолько пропитаны теологической интерпретацией исторической обстановки, что сама эта обстановка воспринимается или туманно, или вообще не воспринимается; мифология достаточно могущественна для того, чтобы залепить все трещины между собой и реально жизненным правдоподобием.

Обширная литература о христианских истоках не оказала большого влияния на широкую публику. В общем, «высокая критика» после двух столетий анализа в действительности стала уже обширной бюрократией, занимающейся своими собственными материалами. Даже те критики, которые опровергли традиционное повествование о христианских истоках, не смогли заполнить оставшийся эмпирический вакуум. Несомненно, это произошло от нежелания отважиться на догадку, отказаться от убежища документации даже в том случае, когда документация может оказаться самоуничтожением. Таким образом, «высокая критика», по словам Альберта Швейцера, «мастерская работа немецкой теологии», была смертельно ранена. Все ее достижения выкипели практически до дна.

Разумеется, все это является только еще одним способом сказать, что структура христианской теологии, умственная работа Савла из Тарса, выдержала бесчисленные факты современного мира, которые соединяются в требовательных, рациональных натуралистических объяснениях прошлого. Личная агония Савла через создание символической структуры, проникнутой глубокой эмоциональностью, предохранила традиционные верования от коррозии анализа.

Верно, что идея о Царстве Божьем •— глубокое ощущение того, что Бог должен управлять миром непосредственно, — выражалась неоднократно на протяжении всей истории христианства. Это, так сказать, подразумевалось Библией, а в Средние века нашло выражение в многочисленных вспышках «тысячелетней лихорадки». Впоследствии, в XX в., как мы уже видели, эта идея вспыхнула в заразительном влиянии на главные направления христианства обедненной версии марксизма, которая вслед за большевистским путчем в 1917г. включила многие элементы христианского истэблишмента в политические действия.

Однако первоначальная формулировка идеи Царства Божьего была полностью забыта, и агитация за Царство Божье против Рима в первом столетии нашей эры, уничтоженная огромной волной ее же ответвления — христианской церковью, — стала чем-то вроде потерянного континента.

Тем не менее мы уже видели, что общая история может быть восстановлена через обломки фактов, распознаваемые в сохранившихся документах; набожность бесчисленных авторов, редакторов и компиляторов воспрепятствовала подделкам и обеспечила уважение к элементам истории, которые были просто непонятными. В конце концов, три главных факта, которые выделяются при анали

зе, — Иисус, провозгласивший Царство Божье, его казнь как «Царя Иудейского», плотное иудейское окружение Иисуса и Иоанна Крестителя — дают нам такой треножник, который является достаточно устойчивым для того, чтобы прояснить корни интеллектуальной работы Савла и таким образом подтвердить реально жизненное повествование о хрис!ианских истоках.

Вышеупомянутое повествование помещает Иисуса, Иоанна Крестителя и Савла из Тарса в определенное время и пространство; оно показывает, как реальные жизненные события преобразовались в великую Церковь с мифологическими, мистическими и магическими основами, воплощающими теологию, на которую после смерти Иисуса наслоились понятия Сына Божьего, Господа Вселенной и Спасителя Мира. Это позволяет разглядеть истинное значение того события, которое сделало возможной римско-иудейскую войну 66— 70гг.

Общее игнорирование связи между началом христианской веры и разрушением еврейского государства и Храма в Иерусалиме становится все более странным в связи с глобальными последствиями последнего.

Разрушение Храма устранило фундаментальное препятствие для распространения христианства на обширных территориях, связанных с иудаизмом.

Вдобавок, разгром зелотов привел к изгнанию значительного количества евреев, а также к рассеиванию ранних христиан — несомненно, и схизматических последователей Иисуса, отрицательно относившихся к обожествлению Иисуса, — во внутренние области Аравии. Мухаммед, вдохновленный как евреями, так и христианами, объявил себя «посланником Аллаха» с миссией распространения в мире «послания Моисея» на «благородном языке арабов».

Запад, объединившийся с христианским миром, породил космические процессы — французскую и американскую революции, демократию, марксизм.

Короче говоря, идеи, сформированные евреями в I в., слились с христианством и исламом — с одной половиной рода человеческого непосредственно, а с другой — косвенно. 

<< |
Источник: Кармайкл Дж. Разгадка происхождения христианства. 2002

Еще по теме Критическое приложениеПОТЕРЯННЫЙ КОНТИНЕНТ:

  1. Континенты и океанические впадины
  2. Глава IX. Вторжение на Европейский континент в 1944 г.
  3. ГЛАВА ПЯТАЯ ОКЕАН: БЕРЕГА И РОСТ КОНТИНЕНТОВ
  4. Континенты и плиты коры
  5. КОНТИНЕНТ ИЗОЛИРОВАННЫЙ, НО ДОСТУПНЫЙ
  6. 1. Фантомный мир Черного континента
  7. ПОГОДА И КЛИМАТ НА ШЕСТИ КОНТИНЕНТАХ НАШЕЙ ПЛАНЕТЫ
  8. 3. КРИТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ
  9. 2. КРИТИЧЕСКАЯ ОНТОЛОГИЯ
  10. Терапия критических состояний в психиатрии
  11. Критическая философия Канта: учение о способностях
  12. ФИЛОСОФИЯ: КРИТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА ПРОБЛЕМЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  13. Бахтин М.М.. Литературно-критические статьи, 1986
  14. 2. КРИТИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКЕ
  15. СТАДИЯ РАЗВИТИЯ КРИТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА
  16. КРИТИЧЕСКАЯ ПРОЗА АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА
  17. «САМЫЙ КРИТИЧЕСКИЙ МОМЕНТ РЕВОЛЮЦИИ»
  18. Критический анализ экономической теории
  19. 14.3. Концепция науки в критическом рационализме