<<
>>

СОВРЕМЕННАЯ КОНСТЕЛЛЯЦИЯ: ПРИНЦИП РАЗУМА И ПРИНЦИП ЭКЗИСТЕНЦИИ Грета Соловьева

Сократ. Один из учителей человечества, всемирно-историческая личность, один из героев «галереи мыслящего духа» (Гегель). Человек, чья жизнь и смерть стали легендой. Философ, положивший начало цивилизации западного типа.

Именно он впервые выдвинул принцип разума, с позиций которого должны быть подвернуты суду все жизненные феномены.

Перед нами две струи - одна струя удовольствий, сладкая, как мед. Другая струя - разума и познания - чистая и здоровая вода. И высшее благо - это их правильная смесь.

Но чтобы добиться гармонии и меры, следует изучить, изведать все виды удовольствия и познания. Они столь многочисленны, пестры, ярки, противоречивы, что с трудом поддаются определению. Можно говорить о ложных и истинных, порочных, дурных и добродетельных. Те, кто вследствие болезни испытывает сильнейшую жажду и потом удовлетворяют ее, переходят от страдания к покою и воспринимают свое состояние как радость. Но это - только ложное удовольствие. Истинная радость не связана с прекращением страдания, а появляется в созерцании прекрасного самого по себе, прекрасных очертаний, звуков, красок.

Только смесь сладкого меда удовольствий и чистой, холодной воды познания придает душе счастливое расположение, соразмерность и гармонию. Если они нарушаются, душа чувствует недомогание и скорбь. Стоит возобладать гармонии, и мы достигаем блага, как самодостаточного, первого и необходимого начала. Недаром Сократ и Платон так настаивают на необходимости обучения музыке: она приучает к гармонии и соразмерности, воспитывает души чуткие, подчиненные ритму и симметрии.

Но в этой гармонии определяющий голос - разума, знания. Большинство же людей считают, что ими управляет не разум, не знание, а страсть, любовь, удовольствие, страх. Сократ убежден: тот, кто познал прекрасное и справедливое, хорошее и плохое, уже не будет гневаться на разум и считать себя его рабом.

Он не сможет жить иначе, как согласуясь с разумом, следуя его руководству. Тот же, кто лишен знания и понимания того, что такое добро и справедливость, впадает в заблуждения и ошибки, творит несправедливость и зло.

Все, что имеет человек, - здоровье, красоту, богатство - не принесет ему пользы, если не будет управляться разумом. Тот, кто здоров, но безрассуден, потеряет здоровье, кто швыряет деньги направо и налево - разорится. Так и с добродетелями - мужество, справедливость, рассудительность только тогда приносят пользу, когда управляются разумом: тот, кто смел до безрассудства, и себе, и другим приносит лишь вред. Добродетель же непременно должна быть полезной, должна наставлять, как правильно управлять собственным домом и городом.

С Сократом продолжают спорить и полемизировать, поддерживая традицию диалогов Платона. О Сократе снимаются фильмы, ставятся спектакли, издаются книги, научные и популярные. Сократ - активный соучастник социальных сетей Интернета.

Его позиция - принцип разума - вызывает оппозицию современных экзистенциалистов, которые понимают сегодня разум иначе - в его органической связи с эмоциональным миром человека, его желаниями, стремлениями, пробуждениями. Их основной принцип - экзистенция, т. е. неповторимая, уникальная человеческая реальность, непосредственно связанная с духовным началом. Среди экзистенциалистов выделяется сегодня имя известного испанского мыслителя Ортеги-и-Гассета.

У Ортеги два главных оппонента - Сократ и Декарт. В разговоре с ними он определяет свою собственную, не совпадающую с мыслями великих мэтров идею, которая позволяет ему сказать «прощай» философской классике.

Как и Ницше, Ортега взывает к Сократу, но дает иной образ великого грека. Для Ницше Сократ - «исчадие ада», первый декадент, раскрутивший громадный маховик логического доказательства и бичом силлогизма изгнавший музыку из греческой трагедии - а, значит, и цветущего, жизнерадостного, увенчанного гроздьями винограда Диониса.

Ортега говорит нечто похожее - но, в то же время, принципиально иное: однажды на афинской площади Сократ открыл ...

разум. Размышляли, конечно, и до него. Но не отдавали себе в том отчета. Он, он первый сделал величайшее открытие, которое с таким энтузиазмом обсуждает Платон в своих великолепных диалогах. Что же он открыл? Новый универсум, чистый разум (позже, много позже Кант напишет «Критику чистого разума»). А во времена Сократа это было «темой дня», по выражению Ортеги, т. е. принципом, который дал толчок рождению Европы и определил ее историческую судьбу.

Никто до Сократа не задумывался над тем, что в противовес окружающим нас вещам, изменчивым, текучим, лукавым (впрочем, как и внутренним желаниям и настроениям, переменчивым, как неустойчивая погода) существует нечто возвышенное, устойчивое, непоколебимое. Добродетельный человек, к примеру, не может постоянно удерживаться на своем уровне, постоянно срываясь в пропасть ошибок и неблаговидных поступков. Зато сама добродетель как таковая - всегда сияет подобно ясному солнцу без единого пятнышка. «Не вызывало сомнений открытие подлинной реальности, в столкновении с которой автоматически дисквалифицировалась другая реальность, дар нашей спонтанной жизни», т. е. вся чувственность, импульсивность, упоение жизнью, веселящая душу неопределенность, проблематичность, загадочность - все, с чем было связано имя Диониса и чем так упивались греки на своих великих празднествах.

Но спонтанность не удалось полностью изжить, исключить, умертвить. Она оставалась притягательной, необоримой силой. И в этом внутреннем противоборстве, противостоянии, соперничестве заключались и вся прелесть, и вся драма европейской культуры. Были времена, когда казалось, что замысел Сократа осуществился и спонтанная жизнь покорилась чистому величественно-горделивому разуму. Грандиозные системы Декарта, Лейбница, Спинозы открыли небывалые горизонты чистого разума. Но. об этом «но» скажу чуть позже.

Декарт, после Сократа - второй важнейший персонаж европейской культуры, считает Ортега. Здесь он не расходится с мнением Гегеля, признававшего, что Картезий возродил после долгих веков безвременья дух подлинной философии.

Декарт, убежден Ортега, совершил новое открытие, интеллектуальное приращение к тому, что было сделано Сократом. Картезий открыл непосредственную первичную достоверность человеческого сознания, человеческой субъективности. И Ортега подробнейшим образом описывает философский эксперимент Декарта, перевернувший мировоззрение эпохи.

Все знают, говорит Ортега, что Декарт использовал против скептиков их же оружие сомнения. Во всем можно сомневаться, и прежде всего, в реальности мира - сомнение, как отлив, захватывает с собой и уносит в волны океана все нам знакомое, казалось бы, устойчивое, даже наше тело. Но вдруг сверкает зарница: твердым, устойчивым, несомненным является сам факт сомнения, т. е. мысли: есть все-таки нечто надежное, безусловное. И это отнюдь не каламбур, не игра с коварным термином «сомнение».

«Речь идет об очень важном положении - о теоретическом первенстве разума, духа, сознания, Я, субъективности как о явлении универсальном: это первичное явление Универсума. Итак, следует помнить, что это главная идея, которую новое время прибавило к сокровищнице Греции» [1].

Декарт не придал субъективности внутренней жизненности - в этом он прямой наследник Сократа. Чистая мысль, рациональность - вот его победный клич, прозвучавший в его время в университетах, в салонах, на площадях. Он определил стиль и метод мышления в своих безыскусных «Правилах для руководства ума», где он, согласно Гегелю, поступил как ребенок, откровенно описывая свои собственные мыслительные операции. Но ребенок оказался не таким уж наивным, формулируя свои основные правила: изгнание сомнения, ясное и отчетливое сознание, движение от простого к сложному, доказательность без возвратов, повторов, иносказаний - то, чему послушно следовала новоевропейская наука и что опроверг Адорно в своем знаменитом сочинении «Эссе как форма». Испанского философа Декарт интересует по преимуществу и в первую очередь потому, что именно он нашел такое первое и безусловное (мысль), которому Ортега намерен противопоставить другое первое и безусловное, чтобы сформулировать основной принцип своей философии.

Вспомним наше недавнее «но». В осуществлении, казалось бы, замыслов Сократа и возведении великих рационалистических систем, вдруг появились симптомы пробуждения спонтанности, жизненности, чувствований, увлечений, желаний, страстного томления по неизвестности, опасности, приключениям. Впрочем, это случилось чуть раньше. Тогда, когда дон Кихот смело и безбоязненно вступил в виртуальные, незримые мира, попирая все установления и запреты строгого разума. Именно Дон Кихот утвердил идею о другой «теме дня» - возрождении спонтанной жизни. Сократ был прав на своей площади, в Афинах - то было его время и его призыв. Дон Кихот оказался правым в своих жарких испанских просторах с бесконечными крутящимися мельницами - это было его время, его тема дня.

Ортега пишет о Дон-Кихоте в своих очерках о наиболее характерных явлениях испанской культуры. Но Дон Кихот оказался фигурой мирового масштаба. Он бунтует против старой морали, потому что она взбунтовалась против жизни. В пылающей от солнечного огня Ла-Манче, в поле Монтьель он открывает подлинно реальное в образе, во влекущем цветном мираже. Это тяга к неправдоподобному, невозможному, неукротимая воля к приключению, к миру сказки - вопреки суровой будничности Санчо- Пансо, считающего приключение невозможным.

Дон Кихот обнаруживает богатство внутреннего, интимного мира и поэтому именно он воплощает «кульминацию нового и существенного переворота, который произошел в культуре». Если Сократ иронизировал (издевался) над спонтанностью жизни, такой неуловимой, переменчивой - его ирония была темой его времени, то Дон Кихот иронизирует над разумом, возомнившим себя судьей мира. И его миражи тоже есть истина, хотя любое творение духа - мираж для реально мыслящей головы. «Дон Хуан может подчиниться только этике, считающей первейшей нормой полноту жизни» [2].

Чистый разум должен передать свою власть «жизненному разуму»: одна из первых формулировок того принципа, того философского открытия, которое Ортега, как он считает, свершает после открытий Сократа и Декарта.

Но что такое жизненный разум, что такое жизнь, как должна измениться философия в своем понимании человеком?

Пока скажу только, что тема дня Дона Хуана и Ортеги - как ни странно, и тема нашего дня. В эпоху глобализации (какой навязчивый термин!) и удаления человека от живой реальности, с превращением его в симулякр без корней и первоосновы, путешествующим по сайтам и порталам Интернета, нам так не хватает отваги Дон Кихота, его всепоглощающей страсти к жизни, приключениям, неожиданностям, пылающему солнцу и ветряным мельницам загадочных миражей. Нам не хватает жизни - тема нашего времени, поддержанная союзником Ортеги, французом Морисом Мерло-Понти: прорваться сквозь толщу знаков к живой плоти мира, что сблизило бы нас с загадочным, притягивающим своей неизвестностью (все еще!) Востоком.

Ортегу можно, конечно, назвать экзистенциалистом, раци- овиталистом, перспективистом и т. д. Но все наименования так поверхностны, скучны, бессодержательны в отношении горячей, южной, темпераментной мысли испанского мыслителя, который не желает втискиваться в рамки узаконенных «направлений». Он - не Санчо Пансо, а Дон Кихот в философии - с яркими, оригинальными идеями, сочным, живым словом, сближающим его философию с испанской живописью, музыкой и танцем. Значит, от чистого разума Сократа - к жизненному разуму? Ортега уточняет свою позицию, обращаясь к диалогу с Гуссерлем и Хайдеггером. Еще в 1925 г., поясняет философ, он сказал своим ученикам, что надо заново решать проблему Бытия (Хайдеггер - 1927!), что при этом надо использовать феноменологию с ее интуитивным мышлением, но придать ей систематичность, т. е. исходить из первичного феномена, который сам по себе есть система. «Этот систематический феномен есть человеческая жизнь, и из ее интуиции и анализа следует исходить». Это означало мгновенное прощание с феноменологией, где речь шла о сознании, хотя и интенциональном.

Когда позже у Ортеги появилась возможность встретиться с Гуссерлем, тот уже не мог дебатировать свои идеи и перепоручил это своему ученику Финку. Зачем, вопрошал тогда Ортега, открывая трансцендентальное сознание с помощью феноменологической редукции, отказываться и по существу дискредитировать другой тип сознания - обыденное, научное и т. д. Не значит ли это отречения от самой жизни (поздний Гуссерль, как помним, постарался исправить свою оплошность в концепции «жизненного мира»).

Следующий шаг Ортега делает, вступая в диалог с Хайдеггером. Немецкий философ, наступает Ортега, превратил жизнь в ничто, упиваясь тоской, игрой со смертью, одиночеством. Но жизнь, поправляет испанский философ, кроме своей драматической стороны, имеет еще множество других - она празднична, великолепна и ... неожиданный, термин - спортивна: как состязание, где нас ждет, увы, великое поражение. «Жизнь - это тоска и энтузиазм, сладость и горечь, а также множество других вещей. Именно потому, что с самого начала она по сути состоит из множества вещей, нам неизвестно, что она такое. Иначе исходный феномен, Жизнь, не была бы загадкой» [3].

Здесь я хочу провести параллель между пониманием жизни как проблемы, загадки, т. е. нечто открытого, нетождественного, неидентичного самой себе и аналогичным толкованием Ортегой философии и чуть позже - самого человека. Его концепция в этом ключе приближается к современным постмодернистским проектам с их установкой на радикальную и бескомпромиссную децен- тризацию всех форм культуры и, тем более, самого человека. В то же время, Ортега остро и непримиримо оппонирует постмодернизму, выступая с программой защиты жизни и человеческой индивидуальности в эру натиска информационных технологий. Этот парадокс, а я постараюсь его раскрыть, делает его философию необычайно актуальной, вступающей в aftepostemodern. Буду считать, что в первом приближении моя идея высказана, но требует дальнейших продумываний.

Уже в своем оправдании обыденного типа сознания, от которого дистанцировался Гуссерль, Ортега делает «крутой разворот». Если прежде его прельщали «миражи», вспыхивающие в пустынях реальности, то теперь он настаивает на том, что его исходный пункт - загадочный феномен жизни самой будничной, всегда привычно-непривычной, упорядоченной и одновременно непредсказуемой - жизни каждого из нас. «Жизнь не что иное, как повседневность, и не по ту ее сторону, в невероятном, берет начало особая прелесть романа, а именно по эту, в обыкновенном чуде простого мгновения» [4].

Такое признание влечет за собой далеко идущие выводы об историческом предназначении женщин, ведь в повседневной жизни именно женщина всегда была и есть главная фигура. «В царстве повседневности решающая роль принадлежит женщине, душа которой служит идеальным выражением этой повседневности» [5]. Не буду развивать этот гендерный аспект аргументации Ортеги, который настаивает на исключительном значении женского начала в историческом, особенно, этническом процессе. Для меня сейчас важнее другое - выяснить, что жизнь для Ортеги - это и миражи идеального (Дон Кихот), и чудо повседневности (Санчо-Панчо реабилитирован!). Это - и великая проблема, загадка, остающаяся нерешенной. И в то же время - в противовес декартовскому «cogito» - первый безусловный, не подлежащий сомнению феномен, из которого должна исходить философия - его философия, Ортеги.

Но прежде чем представить во всем величии свою философию, испанский мыслитель задается вопросом: что такое философия как таковая и почему люди так неудержимо стремятся философствовать? В 1929 г. он прочитал перед широкой публикой, в Мадридском театре, курс лекций, послуживших основой одноименной книги. Кто бы из наших современников решился на такое, кто бы смог собрать заинтересованную аудиторию непрофессионалов? Ортега считал себя представителем средиземноморской культуры, а потому человеком публичным: издавал статьи в газетах, журналах, выступал с лекциями в Мадридском университет и даже - в театре. К теме «Что такое философия» он обращается во многих своих работах: «Возникновение философии (послесловие к работе Х. Мариаса «История философии»)», «Идея начала у Лейбница и эволюция дедуктивной теории» и других. Он с научной пристрастностью и одновременно поэтическим блеском исследует исторические корни философии, ее драматическую и вместе с тем радостную природу, неустанно обнаруживая ее аналогичность жизни, о чем я уже говорила выше: открытость, проблемность, парадоксальность. Но никто, утверждает Ортега, не сделал еще «жизнь» темой философии, заменив ее претенциозным термином «бытие» («Сначала жизнь - потом философия» - его любимое изречение).

Философия, настаивает Ортега, родилась еще до Сократа вместе с именами Гераклита и Парменида. Ни тот, ни другой еще не стал «общественным лицом». Но то, чем они занимались, яснее и откровеннее всего было высказано в названии книги Парменида «Истина» (Алетейя). Философия призвана раскрыть Истину окружающего мира, сорвать с него маску, проникнуть к сокровенным глубинам сущего «Философия - это могучее стремление к прозрачности и упорная тяга к дневному свету. Ее главная цель - вывести на поверхность, обнажить, открыть тайное и сокрытое. В отличие от мистицизма, философия стремится быть произнесенной тайной» [6]. Философия - не прихоть, не каприз. Она есть основная потребность разума. «Ее существенным признаком мы назвали поиск целого как такового, захват Универсума, охоту на Единорога».

Именно имя «алетейя» и подобает такому роду деятельности, убежден Ортега. Но вместо него появился странный, манерный, боязливый термин - философия. Если мудрость - это знание о структуре мира и человеческой жизни, то философия - только любовь к мудрости, а вовсе не сама мудрость. Что это за парадокс появления на свет «любви» вместо подлинного дела раскрытия Истины?

Ортега объясняет факт терминологического унижения историческими обстоятельствами. Когда выступили Гераклит и Парменид, греки почитали за богов небесные тела, веруя, что есть некие сокрытые тайны, приближение к которым человеку недозволено. И потому они с подозрением и открытой враждебностью встречали все попытки посягательства на потаенное (судьба Анаксагора, Протагора и Сократа). Из соображений безопасности и появился трусливый, маловыразительный термин «философия»: в ней нет посягательств на запретное, это просто невинная любовь к мудрости. Ничего кроме туманности и двусмысленности подобный термин не содержал, поэтому Платон и Аристотель предпочитают говорить все же о самой мудрости, избегая коварных уловок.

Вот здесь не могу согласиться с Ортегой. Придется ему решительно возразить. Термин «философия», хотя и был, возможно, введен с целью безопасности (в том, он, наверное, прав), но оказался куда более точным по отношению к определенному типу деятельности, им поименованному. Философия, действительно, претендует на познание первосущностей, первопричин, первосмыслов Универсума. Но ее погоня за Истиной оказывается в итоге безуспешной. Она терпит поражение в самом для нее существенном. И Ортега этого не скрывает. Более того, он хочет превратить непростительную слабость и маломощность в величайшее достоинство. «То, что Философия несет в себе от поражения, и превращает ее в самую глубокую деятельность, на которую только способен человек.», но и «сущность человека - это его неизбежное и великолепное поражение» - снова аналогия, теперь уже философии и самого человека.

Но позвольте, если это - такое торжествующее поражение в деле алетейи, т. е. произнесения сокрытой тайны, то такому роду деятельности вполне соответствует скромное, непритязательное имя «философия», ибо подлинная мудрость не уклоняется от своего главного предназначения! Много позже это честно и правдиво признает Им. Кант: метафизика свергнута с королевского трона наук, поскольку чистый разум, пытаясь выйти за пределы возможного опыта, попадает в капкан антиномий.

То, что неподвластно чистому разуму (читай, логике), происходит в сфере нравственности, практического разума, где безусловно доказывает себя идея внутренней свободы, совпадающей с доброй волей, нравственным долгом. Тем самым доказывается и идея сверхчувственного вне нас. Кант, я думаю, намного ближе к истине в этом вопросе, чем Ортега. Я бы сказала даже так: только в союзе с религией философия способна стать подлинной мудростью, а не ее лукавым двойником, о чем свидетельствует опыт и православной, и исламской философии.

Для характеристики своей философии Ортега оставляет термин «алетейя», те самые миражи Дон-Кихота, призывно мерцающие во тьме реальности. Но, в то же время, он сохраняет и вторую сторону - ту, что поначалу отверг Гуссерль в осуществлении феноменологической редукции: жизнь, причем жизнь повседневная во всей ее трагичности и великолепии. Поэтому он не только сравнивает философию со спортом. Он прямо называет ее спортом. В ней утверждается «радостный стиль поединков и спортивных состязаний. Философия стала такой же игрой, как метание диска или борьба» [7]. И что по сути представляет собой философия, как не разгадывание ребусов, кроссвордов, загадок?

Испанский философ подмечает характерную черту народившейся в Греции философии, но не оговаривает, что рассуждения Фихте и Гегеля вряд ли можно назвать «метанием диска». Зато о своей собственной философии он мог бы высказаться именно так: она живет в светлом, праздничном воздухе спорта и игры.

Итак, принцип разума Сократа, оставаясь величайшим открытием в мировой культуре, отвечал духу его времени. Принцип экзистенции - тема нашего дня, когда речь идет о сохранении уникального жизненного мира человека, вступившего в эру глобализации и информационных технологий. Разум, согретый любовью и сердечным теплом - вот принцип экзистенции, отвечающий призыву нашего времени.

Литература 1.

Ортега-и-Гассет. Что такое философия? - М.: Наука, 1991. - С. 129. 2.

Там же. 3.

Там же. - С. 318. 4.

Ортега-и-Гассет. Эстетика. Философия культуры. - М.: Искусство, 1991. - С. 284. 5.

Там же. - С. 426. 6.

Что такое философия. - С. 103. 7.

Там же.

<< | >>
Источник: З.К. Шаукеновой. Человек и наука в современном обществе. Мат-лы Международной научно-практической конференции, посвященной 60-летию доктора философских наук, проф. М.З. Изотова. - Алматы: ИФПР КН МОН РК. - 432 с.. 2012

Еще по теме СОВРЕМЕННАЯ КОНСТЕЛЛЯЦИЯ: ПРИНЦИП РАЗУМА И ПРИНЦИП ЭКЗИСТЕНЦИИ Грета Соловьева:

  1. ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ТРАДИЦИОННЫХ РЕЛИГИЙ РЕЛИГИОЗНОМУ ЭКСТРЕМИЗМУ: РАЗУМ И ВЕРА Грета Соловьева
  2. ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ТРАДИЦИОННЫХ РЕЛИГИЙ РЕЛИГИОЗНОМУ ЭКСТРЕМИЗМУ: РАЗУМ И ВЕРА Грета Соловьева
  3. Глава III О СВОБОДЕ БОГА И О ВЕЛИКОМ ПРИНЦИПЕ ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ. ПРИНЦИПЫ ЛЕЙБНИЦА ЗАХОДЯТ, БЫТЬ МОЖЕТ, ЧЕРЕСЧУР ДАЛЕКО. ЕГО СОБЛАЗНИТЕЛЬНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ. ОТ- BET НА НИХ. НОВЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ ПРИНЦИПА НЕРАЗЛИЧИМЫХ [1NDISCERNABLES]
  4. § 78. О соединении принципа всеобщего механизма материи с телеологическим принципом в технике природы
  5. V. Принцип формальной целесообразности природы есть трансцендентальный принцип способности суждения
  6. § 35. Принцип вкуса есть субъективный принцип способности суждения вообще
  7. § 80. О необходимом подчинении принципа механизма телеологическому принципу в объяснении вещи как цели природы
  8. Причинность как принцип научного объяснения Принцип детерминизма: от античного к механистическому и вероятностному
  9. РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ ДВА ПРИНЦИПА МЕТАФИЗИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ, ВЕСЬМА ПЛОДОТВОРНЫХ ПО СВОИМ СЛЕДСТВИЯМ И ВЫТЕКАЮЩИХ ИЗ ПРИНЦИПА ОПРЕДЕЛЯЮЩЕГО ОСНОВАНИЯ
  10. Критика всякой теологии, основанной на спекулятивных принципах разума
  11. Критика всякой теологии, основанной на спекулятивных принципах разума
  12. § 68. О принципе телеологии как внутреннем принципе естествознания
  13. Об эмпирическом применении регулятивного принципа разума ко всем космологическим идеям
  14. РАЗДЕЛ ДЕВЯТЫЙ Об эмпирическом применении регулятивного принципа разума ко всем космологическим идеям
  15. РАЗДЕЛ ВОСЬМОЙ Регулятивный принцип чистого разума в отношении космологических идей
  16. V. Все теоретические науки, основанные на разуме, содержат априорные синтетические суждения как принципы
  17. V. Все теоретические науки, основанные на разуме, содержат априорные синтетические суждения как принципы
  18. РАЗДЕЛ ВТОРОЙ О ПРИНЦИПЕ ОПРЕДЕЛЯЮЩЕГО ОСНОВАНИЯ, КОТОРЫЙ ОБЫЧНО НАЗЫВАЕТСЯ ПРИНЦИПОМ ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ