<<
>>

2.2. Экзистенция в субъект-объектной топологии

Концептуальная кодификация опыта встречи «другого-чужого» в рамках субъект-объектной схематики ярко представлена в работах Ж.-П. Сартра, который стремился артикулировать «другого» в размерности повседневного, непосредственного опыта взаимодействия.
Сартр в «Бытии и ничто» (1943) обращается к очевидности присутствия «другого» в нашей реальности, к очевидности, которая обнаруживается уже в переживании: беспокойство, стыд, страх, гордость. Подобные состояния всегда связаны с наличием в «моем» «мире» кого-то, по отношению ко «мне» внешнего, «иного». Сартр замечает, что в отсутствии «другого» пространство группируется вокруг Я. Вещи находятся в индифферентных отношениях друг с другом. Я структурирует их, собирает в «инструментальные комплексы». Именно Я выступает как абсолютный центр, мера, в соответствии с которой выстраивается «мир». Ситуация изменяется, когда в «моем» поле появляется «другой», - «другой», который даже не имеет на «меня» интенциональной направленности. Теперь вещи «моего» универсума обнаруживают свое местонахождение не по отношению ко «мне», а по отношению к нему, к «другому». В «моем» восприятии они находятся от него, «другого», на таком-то и таком-то расстоянии. «Мир» переструктурируется: «другой», вместо «меня», становится центром, вокруг которого разворачивается пространство. «Появление другого в мире соответствует, следовательно, фиксированному перемещению всего универсума, смещению центра мира, подрывающего снизу централизацию, которую я в то же самое время провожу» , - пишет Сартр. «Другой» похищает у «меня» «мир»; «мой» «мир» будто убегает от меня к «другому». Выражаясь словами автора «Бытия и ничто», «мой» универсум «пронизывается опустошающей дырой в середине своего бытия и ... постоянно течет в эту дыру». Сартр замечает, что в подобной ситуации «другой» еще остается объектом, хотя и привилегированным. Ситуация эта, вообще, еще не затрагивает глубины отношений Я/ «другой», а касается лишь «человека и вещей мира».
Ж.-П. Сартр обращает внимание и на случаи, когда «другой» вовсе не проявляет направленности вовне, представляет собой нечто, вроде замкнутой на себе системы (примером может служить человек, погруженный в чтение книги). Тогда «другой» может быть удерживаемым в статусе объекта без особых усилий, практически, он становится взаимозаменяем с пространственно-временными явлениями, такими как дождь или камень. В этих модусах взаимодействия с Я «другой», однако, не раскрывается как субъект, или, иначе, не раскрывает своей человеческой сущности. Он трансформируется из объекта в субъект в момент, когда направляет на «меня» взгляд; Я же, напротив, преображаюсь в объект наблюдения. Для Сартра отношения Я / «другой» - это, прежде всего, отношения взгляда. Они видятся философу субъектно-объектными, и притом, - основанными на постоянном чередовании позиций: как Я могу быть увиден другим, так и «другой» может быть увиденным «мною». Говоря словами самого философа, «то, к чему относится мое восприятие другого в мире (как являющегося, вероятно, человеком), и есть моя постоянная возможность бътъ-увиденным-им, то есть постоянная возможность для субъекта, который меня видит, замениться объектом, увиденным мной. “Быть-увиденным-другим” является истиной “видеть- другого”». 80 При этом отношения взгляда являются всеобъемлющим отношением, взгляд проникает везде и всюду, он «не связан ни с какой определенной формой»: «Конечно, то, что чаще всего обнаруживает взгляд, так это направленность двух глазных яблок на меня. Но он хорошо обнаруживается также в шорохе ветвей, в шуме шагов, следующем за тишиной, в приоткрывании ставни, в легком движении занавески» . С этой точки зрения, глазные яблоки, кусты, ферма уравниваются Сартром в своем воздействии. Надо заметить, дело не только в том, что за вещами угадывается интенциональная направленность на Я другого человека, человеческий взгляд. По Сартру, активность «живых существ», возможность воздействовать на Я принадлежит вещам и как самостоятельным сущим.
Так, герой «Тошноты» (1938) Антуан Рокантен изначально придерживается точки зрения, что мир обустроен субъектом, наполнен предметами и объектами. С позиции «здравого смысла», он делает следующую запись в дневнике: «Предметы не должны нас БЕСПОКОИТЬ: ведь они не живые существа. Ими пользуются, их кладут на место, среди них живут, они полезны - вот и все» . Неожиданно вещи, однако, выходят за пределы установленных для них границ. Результатом встречи Рокантена с до-, внеобъектной размерностью мира становится утрата героем внутренней точки опоры, субъектной позиции и переживание тошноты и отвращения. В «Тошноте» Сартра и мысли предстают как само-сущие, а не как порождение демиурга-человека. Мысли словно приходят извне, атакуют Рокантена, который не может о-своить, упаковать их в оболочку слов. Соприкосновение с субстанцией мыслей вызывает все ту же тошноту у заглавного персонажа произведения. «... передо мной, раскинувшись с этакой небрежностью, маячила некая мысль - обширная и тусклая. Трудно сказать, в чем она заключалась, но я не мог на нее глядеть: так она была мне омерзительна» , - фиксирует Рокантен свое состояние. Другой пример, иллюстрирующий 81 82 83 самостоятельность существования мыслей в повести Сартра, связан с воспоминаниями Рокантена о детстве: его встречами во время прогулок в Люксенбургском саду со странным «типом», внушавшим ужас. Герой объясняет происхождение этого чувства: «Этот тип внушал нам ужас не жалким своим видом и не потому, что на шее у него был нарост, который терся о край пристежного воротничка, а потому, что мы чувствовали: в его голове шевелятся мысли краба или лангуста. И нас приводило в ужас, что мысли лангуста могут вращаться вокруг навеса, вокруг наших обручей, вокруг садовых кустов»84 85. В «Бытии и ничто» Сартр пытается выяснить смысл взгляда другого человека, его значение для моего Я. Анализ воздействия взгляда осуществляется им на примере ситуации ревности: человек смотрит за происходящим в комнате в замочную скважину, и его сознание рассеивается в рассматриваемых вещах: «Моя позиция ...
не имеет никакого “вне”; она является чистой постановкой в отношении инструмента (замочная скважина) с целью, которой нужно достигнуть (зрелище, которое нужно увидеть), чистым способом потеряться в мире, впитаться вещами, как промокательная бумага чернилами, чтобы инструментальный-комплекс, ориентированный к цели, синтетически выделился на фоне мира» . Инструментальный комплекс, присутствующий в данной ситуации, конституируется «моей» свободой, «моей» целью. Все изменяется, когда Я обнаруживаю на себе взгляд «другого». Воздействие «другого» на Я имеет пространственный аспект: «другой», лишая Я трансцендентности, суживает его границы до границ физического тела: «...для другого я являюсь расположенным, как эта чернильница расположена на столе; для другого я наклонен к замочной скважине, как это дерево склоняется ветром»86. Чувства, испытываемые «мной» при встрече с собой, каким Я представляюсь «другому», описываются философом следующим образом: «То, что я постигаю непосредственно, когда я слышу треск ветвей позади себя, не означает, что кто-то есть; это значит, что я уязвим, что я имею тело, которое может быть ранено, что я занимаю место и ни в коем случае не могу избежать пространства, в котором я беззащитен, короче говоря, я рассматриваюсь» . Кроме того, что взгляд «другого» объективирует «меня» в пространстве, он также определяет «меня» во времени, чуждой «мне» темпоральности. Из своего субъективного времени Я оказываюсь перенесенным во время универсальное. Таким образом, взгляд «другого» превращает меня из субъекта в «пространственно-временной объект мира». Специфика «моего» бытия «Для-другого» состоит в том, что оно не определяется «моим» «бытием-для-себя», не является результатом «моего» выбора или «моей» свободы. «Моя» свобода оказывается ограниченной свободой «другого». «Другой» конституирует «мое» бытие как нечто для «меня» неопределенное и непредсказуемое. «Мое» бытие «Для-другого» не есть «строгое следствие моих действий, как, например, моя тень на земле, мое отражение в зеркале колеблются в соответствии с жестами, которые я произвожу...
если оно сравнимо с моей тенью, то именно на тени будут проектироваться деформации, которые проистекают из движущейся и непредвиденной материи, и которые никакая расчетная таблица не сможет вычислить». Философ ссылается на А. Жида, который, с его слов, «удачно» сравнивает вмешательство «другого» с вмешательством дьявола. «Другой» наделяет «мои» действия смыслом, для «меня» неизвестным. Он оценивает «меня», но Я пребываю в неведении относительно сути этих оценок. Я же вбираю в себя эту неопределенность: «Именно первоначально я чувствую себя находящимся там, для другого, и этот проект - призрак моего бытия проникает внутрь меня самого, так как через стыд, досаду, страх я не прекращаю брать на себя его как такового. Брать на себя его вслепую, поскольку я не знаю то, что беру на себя. Я просто этим являюсь» . «Другой» раскрывает во мне чужака для «меня» самого, или, как выражается Сартр, раскрывает во «мне» «иностранца». 87 88 Таким образом, экзистенция предполагает не только бытие «Для-себя». Присутствие «другого» раскрывает в ней еще одну, принципиально отличную от первой структуру - «Для-другого». Я включает в себя элементы, рассогласованные, не связанные между собой, что сводит на нет возможность самопонимания. Ж.-П. Сартр отмечает, что «другой» необходим для «меня» в той же мере, в какой он несет в себе для «меня» ад. Следуя его мысли, Я не может быть явлено своему сознанию непосредственно; оно предстает перед ним только в качестве объекта, в своем бытии «Для-другого». В этом смысле «другой» - необходимое условие всякой мысли, которую Я могу о себе сформулировать. В данном случае, речь не идет о формировании Я-концепции в процессе взаимодействия структур «Для-себя» и «Для-другого». Структуры «Для-себя» и «Для-другого» связываются философом не отношениями познания, а отношениями бытия. «Под этим, - пишет автор “Бытия и ничто” о процессе самосознания, - нужно понимать не то, что я поселяется в нашем сознании, а то, что самость укрепляется, возникая как отрицание другой самости, и что это укрепление положительно постигается как непрерывный выбор самости ею самой как той же самости и как этой самой 89 самости» .
В силу всего обозначенного, метафорой существования в присутствии «другого» у Сартра является ад. В пьесе «За закрытыми дверями» (1943) именно там и разворачивается действие. При этом в аду, изображенном Сартром, нет ни «колов», ни «жаровен», ни «медных воронок». Герои оказываются осуждены на вечную пытку самими собой и «другими», в комнате с которыми оказываются запертыми. Несовпадения персонажей пьесы Инэс, Эстель и Гарсэна проявляют себя во всем: бытовых привычках, поведенческих установках, образе мысли. Так, например, Эстель выражает раздражение относительно снятия Гарсэном пиджака из-за невыносимой жары в помещении. Для Гарсэна, который может молчать часами, невыносима болтовня Эстель и Инэс. Не говоря уже о том, что Инэс, которая принадлежит к числу «проклятых женщин», влюбляется в Эстель и 89 начинает до нее домогаться; Эстель нуждается в постоянном внимании мужчин и домогается до Гарсэна; Гарсэн не стремится ответить Эстель в силу различия телесности (поз, жестов, интонирования и т.д.), экзистенциального опыта, настроя, интенционциональности сознания и присутствия Инэс. Вместе с тем, когда отпирается дверь, ни один из персонажей не покидает комнату: Эстель остается в ней из-за Гарсэна, Инэс - из-за Эстель, а Гарсен - из- за Инэс, объясняя привязанность к ней общностью опыта зла и возможностью обретения в ее глазах адекватного этому - своему - опыту отражения. «Дело закрыто, больше я ничего из себя не представляю на земле, я уже даже не трус. Инэс, мы теперь одни: только вы обе еще можете думать обо мне. Она не в счет»90, - артикулирует герой пьесы необходимость для себя «другого» с его взглядом. Следуя Сартру, однако, действительное понимание «другого» невозможно, это - не более чем иллюзия. Недаром сразу вслед за выражением Гарсэном доверия Инэс между ними разражается ссора. После этой - последней в пьесе - словесной перепалки герой и произносит знаменитую фразу: : «Так вот он какой, ад! Никогда бы не подумал... Помните: сера, решетки, жаровня... Чепуха все это. На кой черт жаровня: ад - это Другие»91 92. В соответствии с логикой отношений Я / «другой», заданной подобным образом, понятно, что Я присуще желание трансформировать «другого» из субъекта в объект, охраняя свою трансцендентность и статус субъекта. Сартр: «Объективация другого . является защитой моего бытия, которая как раз освобождает меня от бытия для другого, придавая другому бытие для меня» . Сначала Я осознаю о-граничения, налагаемые «другим» на «мою» свободу. Вместе с тем, возникает осознание себя как субъекта, способного закрепить «другого» в определенных рамках, осуществить его отрицание. Объективация «другого» есть жест защиты «моего» бытия, аффект, который направлен на преодоление стыда или страха, связанных с его («другого») присутствием. Субъект табуирует право на взгляд сущего, отклоняет какую-либо возможность взгляда со стороны этого сущего, оставляя за ним лишь статус видимого, просматриваемого. Нужно заметить, вслед за Сартром, что «другой» как объект - вовсе не абстракция. Он то и дело возникает перед нами в повседневной жизни как наделенный такими-то и такими-то «качествами» («является “живым”, или “радостным”, или “внимательным”, он “симпатичен” или “антипатичен”, “скуп”, “вспыльчив” и т. д.»), и эти «качества» «другого» и являются его для «меня» объектной данностью. В рассказе «Герострат» (1939) переживание чуждости «другого» представлено Ж.-П. Сартром в гипертрофированной форме - предельных страхе и ненависти; также в нем показан бунт как следствие, выражение этих переживаний. Герой рассказа Поль Ильбер всеми способами добивается собственной неуязвимости для других: он наблюдает за ними c над-стоящей позиции (из окна, расположенного на высоте седьмого этажа), оставаясь невидимым (потушив свет); оплачивая услуги проституток, ставит их в унизительное положение (раздевает, сам оставаясь одетым); избегает обнажения какой-либо из частей тела (никогда не снимает перчаток для рукопожатия). Он приобретает револьвер и долгое время питается фантазиями о том, как расстреливает из него первых встречных. Сигналом к воплощению фантазий в жизнь для Ильбера становится услышанная история о Герострате, который сжег храм в Эфесе - одно из семи чудес света, с чем остался в памяти многих поколений: «Вот уже две с лишним тысячи лет, как он мертв, а поступок его все еще сияет черным алмазом. Я подумал, что и моя судьба должна быть короткой и трагичной» . Герой тщательно продумывает план, в который входит разрядить обойму в пятерых прохожих и оставить одну, последнюю пулю для себя. В итоге, Ильбер совершает только одно из пяти убийств, запланированных им, да и то из 93 страха: испугавшись «раздраженного» взгляда прохожего. Застрелиться самому Ильберу уже не хватает сил, и он сдается в руки полиции. Итак, то, что совершенно невозможно в отношении другого человека - так это понять его. «Другой» в обращенности ко «мне» предстает лишь своим «бытием-для-другого», храня при этом в себе «бытие-для-себя». Как объект он является «мне» в «мире», задаваемом «моей» трансцендентностью, - «мире» как системе орудий и препятствий, организуемых вокруг «моих» целей. Мое Я конституирует «мирской образ» «другого», участвует в формировании его «Для- другого» бытия. «Другой» как субъект, или «другой» в своем бытии «Для-себя» остается невидимым для «меня», недоступным: «Принципиальное различие между Другим-объектом и Другим-субъектом исходит единственно из того факта, что Другой-субъект совсем не может быть познан и даже представляем как таковой; не существует проблемы познания Другого-субъекта, и объекты мира не указывают на его субъективность; они относятся только к его объективности в мире как смысл внутримирского течения, переведенный к моей самости»94. Таким образом, следуя мысли Ж.-П. Сартра, объектный тип познания «другого» всегда заставляет обознаваться в схватывании его субъективности. И это обознание достаточно четко формулирует Э. Левинас в работе «Ракурсы»: «Сартр замечательно скажет, правда, слишком рано прекращая анализ, что Другой - просто дыра в мире»95. Действительно, бездна непонимания, разделяющая «меня» и «другого» - последнее, что видит автор «Бытия и ничто» на пути следования мысли об интерперсональности. В «Бытии и ничто» Сартр принципиально исходит из того, что описание воздействия «другого» на Я должно быть осуществленным «целиком в плоскости cogito». Однако подобная аналитика неизбежно провоцирует замыкание понимания «другого» исключительно в эпистемическом измерении, отклоняя те срезы феноменальности «другого», которые вовсе не поддаются объектному познанию. Такое понимание неизбежно порождает универсализацию «познания», и в результате сложный онтический комплекс «другого», который включает в себя и когитальность, и страсти, и телесность, и языковой срез, «перечитывается» на кодах исключительно когитальности. Но тогда и работа сапожника, и занятие живописью, поэзией, и эротика, и прием гостей, и застолье предстают только как знание и, соответственно, артикулируются исключительно в опыте и на языке объектного познания. Однако и прием гостей, и застолье - это не только и не столько знание: это и связанность тел, жестов, сцепление или расхождение интонаций и настроев, это - всегда страсти, всегда воля. При обращении к такой связанности становится совершенно очевидной ограниченность «когитально»-объектного истолкования «другого», как и неизбежность трансформации аналитической техники: конституирование такой логики познания, которая бы, не отторгая «когитальность» в представлении о «другом», в тоже время позволила бы выявить связанность в самом феномене сознания фрагментов различных измерений здесь- бытия и Я, и «другого», и «чужого», как и артикулировать процедурность встраиваемости сознания, в том числе и объектного, в эти измерения.
<< | >>
Источник: Ватолина Юлия Владимировна. Гостеприимство как антропологический феномен. 2014

Еще по теме 2.2. Экзистенция в субъект-объектной топологии:

  1. § 2. СУБЪЕКТЫ ПРАВА НА ТОПОЛОГИЮ ИНТЕГРАЛЬНОЙ МИКРОСХЕМЫ
  2. § 4. Объектно-вещная активность в облачении категории деятельности: логика самоутверждения субъекта как логика самоутраты
  3. ГЛАВА 22. ПРАВОВАЯ ОХРАНА ТОПОЛОГИЙ ИНТЕГРАЛЬНЫХ МИКРОСХЕМ
  4. § 1. ПОНЯТИЕ И ПРИЗНАКИ ТОПОЛОГИИ ИНТЕГРАЛЬНОЙ МИКРОСХЕМЫ
  5. § 3. РЕГИСТРАЦИЯ ТОПОЛОГИИ ИНТЕГРАЛЬНОЙ МИКРОСХЕМЫ И УВЕДОМЛЕНИЕ О ПРАВАХ
  6. § 5. ЗАЩИТА ПРАВ АВТОРОВ ТОПОЛОГИЙ ИНТЕГРАЛЬНЫХ МИКРОСХЕМ И ИНЫХ ПРАВООБЛАДАТЕЛЕЙ
  7. § 4. ПРАВА АВТОРОВ ТОПОЛОГИЙ ИНТЕГРАЛЬНЫХ МИКРОСХЕМ И ИНЫХ ПРАВООБЛАДАТЕЛЕЙ
  8. Джеймс Ф. Мастерсон ЭВОЛЮЦИЯ МЕТОДА РАЗВИТИЯ ОБЪЕКТНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ПСИХОТЕРАПИИ
  9. Глава третья Объектно-вещная активность: ее собственный смысл и ее гиперболизация
  10. в) ценность и экзистенция