<<
>>

2. Плюрализм нитей в индивидуационных схемах

Когда говорят, что интерпретаций текста может быть много, не всегда задумываются над тем, что интерпретаций может быть в принципе столько, сколько может быть найдено жанров. Жанр - это "не мир, в котором произведение функционирует, а способ, которым оно функционирует в этом мире" [Wassermann 1953:7].

Поэтому самое дурное, что можно сделать при трактовке жанра - всунуть проблему жанра в "теорию отражения", как, например, делает А.З. Васильев [1987:169]: жанр - "своеобразный художественный генетический код, который программирует способ моделирования действительности художником". В действительности программы такого рода отнюдь не закодированы, они реализуют соотношение между дискурсом, субъектом и ситуацией. Последняя - это "обстоятельства чтения" [Chambers 1984:19], не рассматриваемые в "нарративных грамматиках". Последние считались [напр. у Barthes 1966] как бы "вещью", анализируемой по имманентным законам. В это долго верили и другие [Todorov 1969; Bremonf 1973; Prince 1973], лишь позже возникли вопросы для интерпретатора: "кто говорит?", "чей голос слышен?", "кто усматривает так и в силу каких обстоятельств?" Выяснилось, что жанр - это набор специфических действий при чтении. Тот же Ц. Тодоров [Todorov 1970] даже полагает, что жанр зависит от того, какую грань понимаемого выберет реципиент: так повернет объект - будет реальное изображение, иначе - будет мистика, еще по-другому - фантастика. Как мы видим, одни и те же авторы довольно легко перешли от представления о "точных структурных соответствиях" к представлению о безбрежном, ничем не ограниченном плюрализме при выборе способа чтения и понимания.

Если не универсализировать крайности, то обе тенденции имеют основание, и к проблеме жанров можно подходить без особого "методологического трепета". Единственное обязательное правило здесь: проблема разрешима только вне рамок прескриптивизма, остальное "дозволено".

Жанровые определители строятся на знаковых средствах, поэтому они имеют несколько вариантов "прочтения". Вероятностное начало в жанроуказании - то условие, благодаря которому и возможно имитационное моделирование актов индивидуации. Начиная читать "Американскую трагедию" Драйзера, реципиент должен непременно пройти через какие-то жанровые двусмысленности: без такого "чередования горячей и холодной воды для купания" трудно   сформировать   установку   на   чтение   высокоидейного.   изобилующего

художественными идеями и одновременно высокосодержательного (содержащего много предикаций, образующих сюжет) произведения. Даже предложение должно побывать в статусе двусмысленного перед тем как реципиент определит жанр дроби, начинающейся со слов Themasswillexpand- то ли это научно-физическое сообщение, то ли текст революционной политики [McPeck 1981:24].

Принцип "неисключения другого способа" связан с историзмом жанра: реципиент понимает, что вопрос о способе чтения "с этого места" существует, но решался по-разному в разные эпохи. Схемы действования и - тем более - их отдельные растягивающиеся нити изменчивы, историчны, по-разному взаимодействуют с жанром в разные исторические периоды. да и сами жанры исторически меняются [Lejenne 1975]. Интерпретация ради жанроуказания является в таких ситуациях сознательной - в противоположность наивной: здесь преобладает стремление к "демистифицированному прочтению", к "подлинной деконструкции" [Saldivar 1984:23]. Жанр тем самым получает и синхронное измерение (систему кодифицируемых условий) и измерение диахронное (постоянно меняющийся культурный артефакт) [Kent 1985:133; также Firmat 1979].

Плюрализм означает многоликость, но и сам плюрализм многолик. Эта последняя многоликость заключается в том, что существует много плоскостей, в которых может быть проведена индивидуация, много критериев для подтверждения индивидуации, много оснований для ее осуществления. Жанрообразование зависит и от условий появления и бытования текстового материала, и от смыслов и содержаний текстов, и от способа предметного представления этих смыслов и содержаний средствами текста, и от отношения автора к реципиенту, и от множества обстоятельств существования реципиента, особенно от обстоятельств его действования с данным текстом с самого начала чтения.

Жанрообразования возникает на высоком и продвинутом уровне использования схем действования при понимании, когда реципиент пользуется уже не метаединицами, а метаметаединицами, растягиваемыми в этих схемах. Однако в каких-то герменевтических ситуациях могут быть индивидуированы не метаметаединицы, а лишь метаединицы, и этого будет достаточно для жанроуказания. Тем более это может быть в случае прозрачности потенциальных индивидуаций, обращенных на дробь текста. При этом чем ниже иерархический уровень категоризации задействованных единиц, тем больше вероятность того, что данная дробь текста поддастся индивидуации на основе какого-то одного очень частного жанроуказывающего признака [см. Скребкова-Филатова 1981:41]. Л.В. Чернец [1982:4] вводит понятие "объем жанров", имея в виду количество жанровых признаков, необходимых для постулирования наличия жанра. Впрочем, этот автор относит задачу жанроуказания все же к целому произведению; предложенное понятие не менее существенно и при индивидуации дроби текста. А. Фаулер [Fowler 1982:88] полагает, что "почти любая черта может функционировать как часть жанрообразующего репертуара". Среди черт он отмечает: (1) жанровый намек -напоминание о другом факте художественности (например, начало трилогии К. Симонова "Живые и мертвые" пробуждает рефлексию над опытом чтения начала "Анны Карениной "Толстого; несомненно Симонов хотел этого); (2) заглавия; (3) зачины, указания тем.

Список таких черт предлагается многими авторами, причем в перечне всегда оказывается не то, что предлагает любой другой из писавших по этому поводу. Поэтому удобнее классифицировать эти черты не как "вещи", а как компоненты действования    реципиента.    Это    жанрообразующее    действование    достаточно

разнообразно. Остановимся на некоторых типах жанроуказывающего действования реципиента. Все эти действия могут, разумеется, весьма разнообразно совмещаться или не совмещаться.

Первый из наиболее распространенных типов жанрообразующего действования - узнавание (рекогниция) жанра известного (уже известного).

Такое действование противоположно действованию по познанию жанра творимого. Овладев представлением об известном жанре, реципиент может подводить некоторые простые единицы под метасвязку "жанровая условность". Если жанр обозначен, то это переживается так: "То, что я читаю - это пародия". Фактически таким образом выполняется метаметакоммуникативная установка [Osolsobe 1973]. Некоторые авторы считают, что только такое - нормативное - жанрообразование является действительным нормообразованием: "Лишь в терминах данного правила можем мы приписать словам определенный смысл" [Winch 1967:27]. Сила известных и социально "согласованных" жанров - в их функциях, импонирующих множеству людей - от авторов до читателей: эти функции - инструмент литературной классификации; знак литературной традиции; обозначение устойчивого комплекса признаков произведений [Чернец 1982].

Авторы. ориентированные на жанры известные, в настоящее время отнюдь не настаивают на конечном числе жанров. Поэтому способ подведения под "известный" жанр стал важной разновидностью жанроустанавливающего действования, а сторонники концепции признают и влияние жанрового ожидания на жанр, проделывают жанровые эксперименты, главное же - признают подвижность жанровых признаков. Так, Л.В. Чернец [там же] отмечает, что стихотворный размер перестал влиять на жанр. И напротив - пафос произведения попал в число этих признаков. Признается и полицентрический принцип классификации современных жанров.

Хотя творимые жанры при интерпретации дробей текста оказываются важнее жанров "уже известных", все же рассматриваемая концепция и выводимые из нее формы действования играют огромную роль в культуре. Именно благодаря таким установкам в изучении жанра филология сумела выйти к идее интертекстуальности. Жанр - единство памяти как ипостаси рефлексии над другими текстами, с одной стороны, и инновациями, с другой. Инновация - тоже ипостась рефлексии (типа "изобретения"). Очевидно, мы имеем здесь один из случаев оптимального использования схем действования в качестве важного стимула пробуждения рефлексии.

М.М. Бахтин [1963:141-142] писал: "Жанр живет настоящим, но всегда помнит свое прошлое, свое начало. Жанр - представитель творческой памяти в процессе литературного развития. Именно поэтому жанр и способен обеспечить единство и непрерывность этого развития".

Второй тип жанрообразующего действования - привязка способа дальнейшего чтения к тем способам, которые вырастают из рефлексии над лингвистическими признаками вида словесности, представленного в тексте. Если "звучит простонародно", то надо и дальше делать так, "чтобы звучало простонародно" -таково здесь переживание жанроусматривающего субъекта. Соответственно имеет место ориентировка жанроустанавливающего читателем либо на язык, либо на его варианты, либо на постоянные признаки вида словесности, либо на такой материал описания, как представленная в тексте внешняя ситуация (история и пр.) [см. Pasternack 1983:202]. Общим во всех случаях является то, что жанр дроби ищут и находят по признакам более мелкого, более короткого, более дробного речевого

подразделения - речевого акта. Вообще второй тип жанрообразующего действования имеет сходство со схемообразованием в устной коммуникации: некто начал "так со мною разговаривать" - значит, и я должен "так же разговаривать". Эта манера динамического схемообразования переносится и на печатные тексты, Например, читается некоторый морализирующий текст, начало которого напомнило читателю отчасти текстопостроение как "средство фиксации перспективы" (например, в речевом акте: "Мне хотелось бы, чтобы вы..."), отчасти - как "смягчение просьбы" ("Как ты смотришь на то, чтобы...") и никак не пробудило рефлексии над "усилением просьбы" ("... и точка!") [термины и примеры из: Ыйм 1990:59]. Очевидно. жанрообразующее действие реализуется в условиях неосознаваемой рефлексии над способами образования "речевых актов" (вопрос, просьба, извинение, требование, угроза, стремление убедить и множество др.). Действование жанроустановления есть рефлексия над прагматическим осмыслением отдельного предложения, исходя из того, что каждое предложение способно [см.

Larson 1967:16-18]: излагать, переизлагать, объяснять, давать детали, давать примеры, определять, описывать, повествовать, ограничивать смысл уже сделанного утверждения (toqualify), делать уступку, поддерживать, отвергать, оценивать, устанавливать причину или результат, сравнивать или противопоставлять, резюмировать, заключать.

Каждая из этих способностей предложения может превратиться в основание для схемопостроения ради выхода к жанроопределению. Это особенно существенно с точки зрения дел учебных: пока языковая личность не достигла уровня адекватного синтеза [см. Богин 1975], реципиент, вообще говоря, не выходит к целому тексту, а выходит лишь к предложению. Тогда последующие явления текста предстают перед ним только в виде преобразований предложения. Собственно герменевтическим уровнем в действовании языковой личности является только адекватный синтез, поэтому люди, не достигшие этого адекватного синтеза целого текста, находятся на субгерменевтическом (да и субриторическом) уровне и поэтому, невзирая на преобразования, строят жанроуказание по правилам прагматики предложения, а вовсе не целого текста.

Третий тип жанроуказывающего действования - "нащупывание" жанра на основе коррелирования смыслов и средств их предметного представления. Здесь техника индивидуации максимально сближается с техникой распредмечивания, но не становится ею в силу различия в целях: здесь ищут не смысл, а жанр. Одновременно, если таким типом действования для жанроустановления занимается литературная критика, стараются установить соотношения самых крупных метаединиц, участвующих в текстообразовании. Ю.М. Проскурина [1984:4] пишет по этому поводу: "Метод, стиль и жанр не принадлежат "к числу слагаемых произведения искусства", а осуществляют "связь форм", вступают друг с другом в определенные соотношения, основанные на взаимопроникновении сопрягаемых ими компонентов и выполняемых функций". В разные исторические времена стиль по-разному соотносится с жанром, зависит от него и влияет на него. Учитывая все эти факторы, литературная критика дает "модельные реакции на литературные тексты", строит "жанровые модели", а встроенная в критику интерпретация высказывает рефлексию (интерпретирует) над моделями отношений типа "текст/ мир", причем модели последнего рода даются разными способами выражения [Beaugrande 1983:95]. Одновременно проделывается следующая работа при действовании жанроустановления такого рода [Auerswald 1982]:

1.     Специфическая   актуализация   коммуникативных   условий   (между продуцентом и реципиентом и пр.).

  1. Нарративная перспектива (развертывание процесса схемообразования на основе растягивания и наращивания смыслов и содержаний, а также средств выражения).
  2. Установление специфических повествователей.
  3. Установление техник повествования.
  4. Вертикальная и горизонтальная дистрибуция слов.
  5. Связанность (glutinosity) и рекуррентность.
  6. Комбинации способов представления материала.
  7. Восприятие устройства текста - партитурной организации речевой цепи и - одновременно - сегментации речевой цепи.

Четвертый способ действования при жанроуказании заключается в переживании (обычно неявном, неосознаваемом), которое, в случае его подотчетности актуальному осознанию, звучало бы так: "А от кого я все это слышу?" Явные ответы обычно бывают только при интерпретации, да и то не всегда: большинство советских критиков десятилетиями не могли расслышать голоса писателя, вызванного "на ковер" и пытающегося доказать: "Это написал я, но это не мои слова". Глухота интерпретатора в таких ситуациях может, как показывает отечественная история, оказаться преступным деянием. Если же читатель полагает, что "Пушкин не прямо говорит, что к нему постучался презренный еврей, то есть он евреев презирал", то это характеризует читателя как не очень грамотного, но может не менять и того положения, что при чтении "Черной шали" тот же читатель все же слышит автора как некоторое внутритекстовое построение, а вовсе не живого Пушкина как историческое лицо. При правильном и культурном чтении часть метаединиц пробуждает рефлексию над художественной системой данного писателя ("А ведь красиво Пушкин тут написал..."), часть - над образом мира (мира как комплекса ситуаций) ("А тогда дворяне такие права имели..."), часть - над образом автора. Из этих трех источников последний является ведущим в "системном макроконтексте", включающем и интертекстуальность, и индивидуальную манеру писателя, и - главное! - тот источник, из которого "непосредственно слышится" нечто. Этот источник и есть образ внутритекстового автора [Гончаров 1983:63]. Даже если в тексте нет "образа автора", все же его присутствие будет заметно по мастерству или бездарности, по интересности или скучности текста. Переживается так: "Читать неинтересно", - а не так: "Некий писатель Петров пишет неинтересно". Мера наличия внутритекстового автора, его соотношение с представленным в тексте миром, персонажами как носителями прямой речи, с рассказчиком - все это образует достаточно сложную мозаику выбора приемов действования при жанрообразовании. Фактически жанр здесь складывается как своеобразная конструкция, построенная из "точек зрения".

Пятый способ действования при жанроустановлении заключается в типологизации тех схем действования, которые и дают - при максимальной категоризации метаединиц - жанровое своеобразие текста. Схемы действования развертываются по-разному, а именно эта разница развертывания схем и образует - в рамках этого способа действования - различие жанров.

Например, различаются схемы действования при понимании текста:

  1. схемы с ясно выраженной временной последовательностью;
  2. схемы с нарушенной временной последовательностью;
  3. схемы с аналогичной последовательностью действий.

По другому критерию:

  1. схемы, обосновывающие стабильное присутствие данного жанра;
  2. схемы с подвижными границами между жанрами (например, документальный текст при растягивании смыслов переходит в текст художественного характера).

Еще по одному критерию:

f)              схемы развертываются от заголовка, без заголовка, в противоречии к

заголовке.

Еще по одному критерию:

g)              схема ради усмотрения составляющих ее метаединиц;

h) схема, готовящая к рецепции всех новых жанровых своеобразий, то есть схема жанроустановления несет в себе основание методологической имитации при встрече с подобными или неподобными дробями.

При этом опыт жанроопределения на одном языке, в одной культуре, обеспечивает успех жанроопределения и в другом языке, в другой культуре.

Шестой способ жанроустановления основывается на определении мозаики фиксаций рефлексии, пробуждаемой текстом данного жанра, в трех поясах СМД (по модели Г.П. Щедровицкого). Разница в мозаичном расположении и в соотношении точек фиксации рефлексии приводит к разнице переживаний очень разных типов: "И вот я вижу как буквально из капли воды вырастает целый новый мир...", "И по тому, как она это сказала, стала видна вся система ее нравственных воззрений...", "И когда я начинаю видеть этот идеал, перед моими глазами сразу выплывает деревня Козулино на Мсте..." Дело касается фактического переживания разных субконструкций герменевтического круга. Лирическая поэзия - для "автора" -"просто то, что воспринимается", говорит Герберт Рид [Read 1926]. Однако "автор" -это рефлексия, фиксированная в поясе, перевыражающем опыт текстовосприятия, а "непосредственное восприятие" - рефлексия, фиксированная в поясе, перевыражающем при фиксациях рефлексии предметные представления субъекта. Философская лирика отличается не по критерию "эмоциональности" (ее здесь не меньше), а тем, что здесь - "чувственное восприятие мысли", что дает другую форму герменевтического круга.

Лирическая поэзия переживается как отдельный жанр на основе сильного использования для фиксаций двух поясов СМД: М-К и мД. Философская поэзия предполагает постоянные и многочисленные фиксации рефлексии в поясах М и М-К.

Перед нами шесть способов действования при жанроуказании. Все они различны, но имеют и общности:

А. Все они задействуют "черты коммуникативности" [Scholes 1977], каковыми являются

  1. ситуация;
  2. идея (художественная, научная);
  3. источник (автор/ писатель/ рассказчик);
  4. реципиент (действительный/ воображаемый);
  5. способы общения читателя и писателя, продуцента и реципиента;
  6. единицы (частные, мета-, метамета-).

Везде переход от жанров текстов, построенных по содержанию, к текстовым жанрам, связанным с текстопостроением по смыслу, происходит путем усложнения названных составляющих - например, удвоение или утроение источника, или замена прямо высказанной идеи "подслушанной идеей", или способ общения прямым зрительным актом заменяется на способ описания.

Б. Все способы действования:

  1. обозначают текст (или целое произведение), причем обозначают так, чтобы и массовый читатель мог понять, как именно ему следует читать "дальше с этого места";
  2. улучшают отношения между продуцентом и реципиентом [Casadei 1980].

Все сказанное - причина того, что все вообще признаки текста так или иначе захватываются для использования при жанроопределительном действовании по тому или иному способу, а способов у нас получилось шесть. Соответственно, в тексте все, что в нем есть, превращается в жанрообразующие содержания; в жанрообразующие смыслы, метасмыслы, идеи; в жанрообразующие комплексы средств и метасредств текстопостроения; в жанрообразующие комплексы средств и метасредств для других (кроме словесного) искусств.

Жанр есть то, что есть в тексте, но то, что есть в тексте, можно представить как граненый прозрачный шар, каждая грань которого просвечивает и проецируется на все другие фаски шара. Среди этих фасок -

  • Организация системы связей между представленными в тексте реальностями (включая пространство, время, людей).
  • Организация системы растягиваемых смыслов, бытование в тексте одновременно категоризованных и частных смыслов.
  • Характер развития идеи, в том числе художественной.
  • Характер категоризации частных единиц.
  • Информативность.

-              Причинность.

[Тураева 1986]

Хронотоп, причем характерна повышенная активность времени. "Художественное время устанавливает особую связь между событиями и героями, выражает авторское представление о развивающемся мире, становится формой его познания" [Белькинд 1972:147].

  • Структура стиля в зависимости от субъектной организации.
  • Структура читательского восприятия, запрограммированная автором, "настройка на волну" образа автора [Скобелев 1982:42].
  • Обращенность текста к разуму, к чувствованиям, к нравственному чувству - "этосу".

[E.P. Corbett 1963:162].

Все эти и многие другие факторы текстообразования и текстовосприятия действуют на жанроустановление одновременно. Кроме того, на жанроустановителя влияет буквально все: наличие/ отсутствие особой формальной структуры; характер коммуникативной структуры текста; хронологические и/или логические основания структуры; тип лексики; элементы, создающие смысл [Petofi 1975:124]; соотношение смысловой   и   экстенcиональной   структур;   соотнесенность   категорий   текста   с

"синтаксисом мира" [Negrutiu 1980:68-69]; отношения "реципиент/ продуцент"; предметная сфера, представленная в тексте; отношения "текст - действительность"; система средств текстопостроения; способы репрезентации текста (со сцены, путем чтения, пения) [Raible 1980].

Этот список можно было бы продолжить. Добавим к этому, что индивидуация

может меняться по ходу развертывания текста, особенно если текст синтетичен, а его

автор многолик. Кроме того, при инсценировке текста театр может дать столько

своих метаединиц, что подавит метаединицы исходного текста [см. Умаров, Пал

1981]. Все это создает "жанровый диапазон", возможность "жанровых

переключений". При этом "оригинальность" может перейти во "вторичность", а

"идейный текст" - в "кич". Театральная постановка в "жанре сопереживания" может

заменяться "жанром театра действия" [об этом: Юденич 1982; сам этот автор -

режиссер, одновременно с Ю.П. Любимовым произвел вытеснение

"сопереживательных" жанров МХАТ'а 1960-х годов театром действия]. "Жанровый

диапазон" еще более увеличивает влияние всех текстовых ценностей на

жанроопределение; в частности, жанроопределяющими становятся собственно

художнические, внутрипрофессиональные ценности, например, фактическая

достоверность,              автобиографичность,              многомерность,              живописность,

кинематографичность и т.п. Такое множество влияний, имеющих место при жанроустановлении, делает определение жанра достаточно противоречивым. Жанр -

  1. совершенно индивидуален;
  2. напоминает о традиции;
  3. взятый как часть некоторой общности, он вообще очень традиционен.

Противоречивость этих определений восходит к многогранности действования при жанроустановлении. Этой противоречивости способствует и то обстоятельство, что есть тексты лишь со словесным рядом (слово, предложение и т.е.) и тексты еще и с надсловесным рядом (композиция, идея и пр.). [Лотман 1963]. Проблематика той или иной деятельности, той или иной реальности, внехудожественные идеи также пополняют этот ряд. Пополняет этот надсловесный ряд и создаваемая реципиентом характеристика деятельности продуцента: "текст развивает философию самостоятельно", "художественные цели здесь важнее остальных"; "текст изуродован цензурой (или опасением цензуры)"; "политическая идея здесь важнее поэтики"; "созданный автором альтернативный мир важнее для него, чем мир реальный"; "написано, чтобы получить гонорар"; "адаптировано для средств массовой информации"; "о профессии пишет профессионал/ непрофессионал".

Надо сказать, что надсловесный ряд в жанроопределении восходит к своеобразной жанровости в элементарных устных коммуникативных актах, содержащих, кроме словесного ряда, некоторые надсловесное прагматическое задание; в этой связи Д.Г. Богушевич [1989:22] пишет о ролевых характеристиках речевого произведения в устной коммуникации: "Общими (ролевыми) параметрами можно признать отношение коммуниканта к следующим компонентам общения к:

  1. факту общения;
  2. относительным статусам коммуникантов;
  3. цели общения;
  4. действию, для которого осуществляется общение;
  5. постулатам общения;
  6. конвенциям общения;
  7. классам

h)     и категориям общения.

Впрочем, как бы ни влияли прагматические задания на начальное жанроустановление, все же стилистика текста влияет еще более заметно. Стиль, несомненно, диктуется жанром, но есть и обратное влияние: "Стилистическая характеристика - один из признаков жанровой определенности" [Лилов 1976:53]. Здесь особенно важны те стилистические средства, которые обеспечивают тип изобразительности. Стилевые средства жанроустановления выглядят как некоторые подсистемы, обеспечивающие изображение натуральное, или выразительное, или эгоцентрическое (импрессионистское), идеализирующее (романтическое), пародирующее, передразнивающее или еще каким-то сходным образом пробуждающее рефлексию типа Р/М-К, гротескное, формально-игровое, намекающее на общность с чем-то ("ассоциативное"), провоцирующее эмпатию.

Соответственно, выразительность бывает импликационная, экспликационная, развернутая/ свернутая, открытая/ умалчивающая, построенная на игре противоположностей. Кроме того, на жанроустановление влияют и более общие стилевые признаки текста: ориентированность на тот или иной тип понимания (семантизирующее, когнитивное, распредмечивающее); число и разнообразие персонажей или предметов первоочередного авторского интереса; многоплановость, многоплоскостность построения; разностилевая характеризованность совокупной речевой цепи; система "голосов", включая "голос" внутритекстового автора; мера стилевых реминисценций, шире - мера интертекстуальности; частота смены подъязыков; частота смены видов словесности; мера использования экспликационности/ импликационности; мера экономности/ избыточности текста; мера актуализации/ автоматизации; мера прямой/ косвенной номинации; мера метафоризованности; мера частотности/ информативности единиц; мера новизны.

Все это - признаки "внутреннего жанра" [E. Hirsch], обладающего способностью суживать понятие "жанр", одновременно делая использование жанра более практичным. Метасредства жанра - тематика, манера изложения, выбор нужных субституентов из ряда, общая стилевая принадлежность единиц [Ruszkiewicz 1979].

Любое текстообразующее средство как-то влияет на жанроустановление, и это относится и к другим искусствам в их взаимодействии с искусством литературным. Так, жанр может устанавливаться на основе киномонтажа, перенесенного в вербальный текст [роман Дос Пассоса - см. Москвина 1978]. Сами киножанры также различаются иногда по средствам построения зрительного ряда: иллюстрация; фильм по мотивам; адекватная кинематографическая интерпретация [Магалашвили 1984:12].

Влияние на жанрообразование со стороны текстообразующих средств очевидно. Менее очевидно аналогичное влияние со стороны содержания как суммы предикаций в рамках предъявленных пропозициональных структур. Отчасти эта неясность связана с тем, что в "эпоху социалистического реализма" в практике культурных учреждений существовала тенденция к отождествлению жанра с содержанием: "книги про войну" как противоположность "книгам про любовь" в системе работы массовых библиотек; преимущественное награждение орденами тех актеров, которые в театральных спектаклях исполняли роли политически положительных героев и т.д. В. Цуккерман [1974:25] откровенно писал, что "в жанре воплощается   типизированное   содержание".   В   действительности   соотношение

содержания и жанра, конечно, не столь прямолинейно. Влияние содержания (именно содержания, а не смысла!) на жанроустановление тем сильнее, (1) чем ближе текст к тексту для когнитивного понимания; (2) чем ближе текст по общей содержательности к отдельному предложению.

Действительно, индивидуация текста для когнитивного понимания определяется содержательной системностью, а "содержательная системность задается общим указанием отдельных составляющих теоретического знания" [Карпович 1984:90]. Близость текста к предложению, в свою очередь, приводит к тому, что жанроустановление начинается еще до появления целого текста, причем именно содержательный компонент - предмет изображения - оказывается крупной составной частью жанра. Индивидуация в принципе возможна везде, где есть предикация. И в случае этой индивидуации мы найдем жанровый плюрализм уже в текстах, предназначенных всего лишь для семантизирующего понимания. Например,

"Собаки лают"

**** Слово указывает, каков Слово

Индивидуальный указывает, что здесь предмет усмотрения Множество индивидов, и тем самым участвует в индивидуации [Carlson 1982].

Очевидно, мы имеем здесь дело с материалом референциально-содержательным, а не со смысловым. В связи с этим возникает вопрос о том, что же является референтом тех или иных генологически релевантных предложений как носителей именно содержания, а не смысла. Е.В. Падучева [1986:23] справедливо считает, что денотатом (референтом) предложения является "не истинностное значение, а ситуация реального или нереального мира". На таком допущении может быть построена особая логика [Barways, Perry 1983]. Пропозиции соответственно соотносятся с ситуациями. При этом существенно, что "ситуация больше предмета выделена из мира". Впрочем, ситуация вычленяется из мира только при появлении дескрипции, т.е. только при условии концептуализации с помощью какого-то языка. Ситуация - это то, что также называют "положением вещей". Сюда входят ситуации-состояния, ситуации-процессы (в том числе занятия, соотносительные с какой-то конкретной деятельностью), ситуации-события, ситуации обладания свойствами ("Иван ревнив"), потенциальные факты и пр. Чем больше целый текст или дробь текста оторвались от одной-единственной ситуации, данной в пропозиции и соотносительной с предложением, тем меньше влияет референциальное содержание предложения на жанроустановление. Но если ситуация более или менее выдерживается в значительных дробях целого произведения, то именно единственный референт может оказаться главным определителем жанрового своеобразия. Так, в рассказе И.А. Бунина "Митина любовь" преобладает одна и та же ситуация: Митя безумно полон любви. И именно это содержательное единообразие приобретает в рассказе жанроопределительную функцию.

Смысл влияет на жанроопределение несравненно больше, чем содержания, поскольку дело касается способов усмотрения, форм сознания, системы представлений. М.И. Шаблий [1980:111] вообще строит жанровую классификацию по смысловому и только по смысловому критерию:

  1. способ раскрытия конфликта;
  2. представление о человеке;
  3. формы авторского сознания;

  1. взаимосвязь временных и пространственных отношений - хронотоп. Добавим к этому:
  2. проблемно-тематический аспект;
  3. идейно-художественный пафос;

7)              авторские идеи и принципы, касающиеся композиции и

сюжетосложения;

то же в отношении

  1. избыточности/ экономии;
  2. экспликационности/ импликационности;
  3. актуализации/ автоматизации;
  4. акцидентальной/ субстанциальной формы;
  5. субъективная/ объективная установка автора - как она дана автору;
  6. она же как она видна читателю;
  7. система смыслов как значащих переживаний;
  8. система смыслов как система новых идей и чувств;
  9. игровой компонент текста, игра.

Отдельно от влияний на жанроустановление, исходящих от средств, содержаний и смыслов, стоят влияния от особого конструкта. Этот конструкт -приспособленность текста к использованию на его материале различных техник понимания. С этой точки зрения существуют

  1. Тексты с явным или почти указанием того, "как это следует читать дальше"
  2. Тексты, по поводу которых можно ответить о жанре, лишь проведя специальную работу индивидуации.
  3. То же, но индивидуация преимущественно проводится после экспектации.
  4. Тексты, поддающиеся жанроустановлению только при применении техники распредмечивания или при применении техники герменевтического круга, техники феноменологической редукции, техники растягивания смыслов (или наращивания содержаний), техники разрыва круга, при применении одной из этих техник вкупе с техникой интендирования, при более сложных сочетаниях техник понимания.

Приспосабливая текст к таким установкам, многие писатели ориентируются на "жанровую вариативность стиля" [Синдеева 1988:248], как бы подсказывая способ обращения к технике.

Жанров вообще столько, сколько может быть концептуальных классификаций, т.е. бесконечность. Жанры образуют не матрицу, а сеть типов. Однако тот факт, что мы можем все же нечто сказать о жанре дроби текста во многих случаях - это фактор обнадеживающий. Вероятно, есть или может быть придуман какой-то способ упорядочения множества - хотя бы в силу упрощающей потенции языка.

Множественность жанров выступила, причем довольно неожиданно, вместо старого представления об определенном узком наборе жанров. Это привело к некоторому теоретическому кризису: стало казаться, что жанры - это артефакт или что они исчезают в новой литературе. М. Бланшо [Blanchot 1959:136] первым отметил, что жанры исчезают: "Книга более не относится к какому-то жанру, каждая книга принадлежит единой литературе". В этом проявляется стремление литературы

"укрепиться в своей сущности, разрушив различия и границы" [Blanchot 1955:229]. Цв. Тодоров [Todоrov 1978:45] возражает: "То, что произведение "не подчиняется" жанру, еще не делает жанр несуществующим". Тексты воспринимаются на основе стержневой жанровой нормы, которая может выявляться также и в нарушениях. Тодоров [Todоrov 1971:244] пишет о чтении "единичного текста" с целью "тем самым показать систему", увидеть ее особенности. Это достигается, пишет он далее [там же: 152], через постижение внутри- и межтекстовых сходств: ведь "некоторый новый жанр - это всегда преобразование одного или нескольких старых жанров" [Todоrov 1978:47]. Поэтому, в отличие от М. Бланшо, Ц. Тодоров считает, что каждый текст имеет жанр, и с этим нельзя не согласиться. Другой вопрос заключается в том, сколько произведений "подминает под себя" жанрообразующая динамическая схема действования при понимании. Существенно, что легко "подминаются" под некоторые жанрообразующие метаединицы лишь тексты крайне незначительные. Что же касается текстов значительных, то они вполне могут и "ни подо что не подминаться". Гердер [1959:16] еще в 1771 г. отметил, что каждая пьеса Шекспира (а) имеет "индивидуальность как особое мироздание"; (б) имеет "то особенное главенствующее чувство, которое царит в каждой пьесе и наполняет ее, подобно мировой душе". В том же духе о жанровой специфике хорошей литературы писал в свое время А.Б. Гольденвейзер [1922:93]: "Каждый большой художник должен создавать и свои формы. Если содержание художественных произведений может быть бесконечно разнообразно, то также - и их форма. Как-то в Париже мы с Тургеневым... припоминали все лучшее в русской литературе, и оказалось, что в этих произведениях форма совершенно оригинальна". Такой же подход встречается и при рефлексии писателей над собственным творчеством. Так, Беранже считал, что для того, чтобы стать писателем, надо (1) определить и разработать свой жанр; (2) "Затем рыться в себе самом" [Данилин 1973:316].

Очевидно, такой подход не случаен. Добавим к этому, что каждая книга моделирует своего оптимального читателя. Тезис "Новый текст - новый жанр" утвердился по двум причинам: (1) каждый писатель хочет по-своему организовать у читателя пробуждение рефлексии; (2) культурная филология рассматривает все литературные формы не как "соответствия реальности", а как равноправные означивания реальности [Jakobson 1971].

Отношения между жанрами текстовых дробей асимметричны и отчасти иерархичны. При этом у каждого жанра есть множество свойств, поэтому читателю по ходу чтения дроби и при переходе от дроби к дроби текста приходится буквально "купаться" в жанрообразующих смыслах, средствах и содержаниях, включенных в динамические схемы действования при понимании [Pratt 1981:193]. Один жанр может маскировать или заимствовать жанрообразующие компоненты каких-то других жанров. При этом одно жанрообразующее средство может доминировать с точки зрения занимаемого времени читателя и интереса читателя, а другое -доминировать с точки зрения эффективности в выведении данной дроби к ее запрограммированным целям [C.R. Smith, Craig 1979]. Вообще между жанрами самые различные соотношения складываются и на синтагматической, и на парадигматической осях. Во всем этом множестве свойств и средств, вступающих в самые различные отношения, есть некое ядро наиболее характерных жанровых свойств и средств, которые "задают тон" в произведении, но и без периферии, лежащей за пределами ядра, текст принципиально модифицировался бы. Синтез жанров каждый раз дает некоторую новизну своеобразия, то есть получается новая жанроопределяющая динамическая схема действования при понимании. Соединение трагического и комического каждый раз имеет некую новую пропорцию и некоторую

новизну фона, состоящего из нетрагического и некомического. Число жанров растет вместе с ростом всех вообще метаединиц, поддающихся втягиванию в схемы действования при понимании. Жанр - метаединица, развивающаяся в ХХ веке бурно, но ведь бурно развивалась и вообще вся сфера средств. Да и сфера содержаний развивалась. Новые жанры - источник новых способов чтения [Ricardou 1974].

Вопрос о жанре - это вопрос о том, каким образом понимание одного произведения помогает пониманию другого произведения. Этот вопрос ставился [Wellek, Warren 1947:216]. Однако хотя это положение трудно опровергнуть, старое представление о возможности "подведения нового произведения под известный жанр" требует в настоящее время серьезных модификаций в связи с размытостью жанра. Размытость жанра не осталась незамеченной, и в последние десятилетия появились целые теории опровержения самой возможности существования жанров [напр., Champigny 1981]. Этот жанровый нигилизм его сторонники объясняют современной ситуацией: границы жанра нечетки, у каждого возможного жанра слишком много своеобразий, нет единого критерия. Фактически же единым критерием является критерий не историко-литературный, как было в свое время, а критерий герменевтический: жанр существует ради жанроуказания, а не жанроуказание существует ради жанра. Жанр не есть "отражение объективной действительности", он есть конструкт в СМД при рецепции текстов культуры. Другая принципиальная общность всех жанров и жанровых своеобразий: они суть указания способа дальнейшего ("от того места, где поперечный срез динамической жанроуказующей схемы действования позволил увидеть жанр") чтения или слушания текста, что, конечно, не дает гарантии того, что именно это жанроуказание окажется действительным и для последующих дробей.

Этот динамический статус жанра - не определение "вещи", а единица действования - многих смутил, и фактическому положению вещей стали искать "оправдание" в том, что вот нынче главное есть "тема", причем будто бы именно и только тема "переходит в жанр". [см. Ларцев 1985:12]. Вера в то, что кроме темы ничто больше не "переходит" в жанр, очень удобна при разработке историко-литературных концепций, ориентированных на "теорию отражения". При этом очень "удобно" не замечать влияния, оказываемого на жанрообразование всеми без исключениями компонентами развертывающихся схем действования при понимании - от наращиваемых и растягиваемых смыслов до используемых в опредмечивании текстовых средств. Исходя из "единства темы и идеи", Д. Лукач [Lukacs 1920] так определяет жанры: "Дон Кихот" - абстрактный идеализм; "Обломов" - психология; "Вильгельм Майстер" - образование; "Сентиментальное воспитание" Флобера -психология и т.п. В том же духе определяли жанры Л. Гольдман [Goldmann 1964] и множество советских литературоведов. Однако если рассуждать подобным образом (оставим в стороне вопрос о дробях текста, из которых все же состоит произведение), то "Сентиментальное воспитание" - тоже "про воспитание", т.е. если подходить к делу с описанной точки зрения, этому роману место рядом с "Вильгельмом Майстером". Однако в действительности Флобер строит роман иронически, да и везде у него и у всех других образцовых писателей много такого, что "не подлезает" под "жестко определенный идейно-тематический жанр", поскольку запрограммированные схемы действования все время подбрасывают читателю нечто новое, не вмещающееся в то, что Д. Лукачу и многим другим казалось жанром. Мы уже не говорим о том, что эти авторы определяли жанр эпифеноменально, без рефлексии над дробями текста, а лишь имитируя рефлексию после прочтения целого произведения. Характерно, что в "истинном литературоведении" считается ничуть не зазорным определять жанры, прочитав текст в переводе, хотя последний конфискует

у оригинала великое множество текстовых средств, участвующих в жанровом схемопостроении.

Все антидинамические, недеятельностные подходы при определении жанра, какими бы "новаторскими" они ни казались их авторам в силу "установки на усмотрение идейной сущности", все же являются данью воспоминаниям о тех временах, когда, как иногда выражаются [напр., Геворкян 1983:15], жанр "диктовал" автору. В настоящее время нельзя сказать, что это правило полностью перестало действовать: жанры, конечно, сильно размыты, но детективный и приключенческий жанры все еще что-то "диктуют", особенно таким авторам, которые не в состоянии ввести жанровую инновацию. В остальном же жанровая теория уже не нормативна, а дескриптивна. Поскольку представление о "жанре этого текста" изменчиво, то требуется некоторая неопределенность жанроуказания. Это - тоже своего рода правило, действующее, правда, одновременно с таким правилом, подсказываемым кванторной логикой: разговор об объектах возможен только в том случае, если объект поименован [Петров 1977:118]. Баланс поименованности (так или иначе "точной") и неопределенности достаточно сложен. Индивидуация обладает и должна обладать достаточной мерой неопределенности. У. Куайн [Quine 1969:23] полагает, что следует ослабить каноническое требование "ни одной сущности без определенности", возможны даже "сумеречные полусущности", но при этом нельзя допускать ни логической деградации, ни всеобщей безымянности. Жанровая неопределенность выступает как схемообразующее средство, точнее - метасредство. Вариативность пониманий увеличивается при подчеркивании жанровой неопределенности [как у Н.С. Лескова - см. об этом: Лихачев 1984:138-141].

Неопределенность в жанроустановлении имеет несомненные лингвистические корни в способах предицирования при текстопостроении для исходного типа понимания - семантизирующего. Предикации здесь строятся заведомо неопределенно. Когда говорится "он - молодой" или "он маленький", предикаты берутся как абсолютно, тогда как логически они могли бы быть только конвенциональными. Например, при собственно логическом подходе надо было бы составлять договор или достигать договоренности о том, кого следует считать

  • очень молодым 13-16
  • молодым 17-30
  • не молодым и не старым 31-45
  • пожилым 46-70
  • старым 71-89
  • очень старым 90 и более лет

С логической (но не герменевтической!) точки зрения "еще лучше":

  • 13-16: считать всех очень молодыми;
  • 16-35: считать всех молодыми;
  • 36-45: считать всех и не молодыми, и не старыми.

К счастью, пока еще нет такого покушения на свободу словоупотребления, люди имеют возможность строить предикации по своему желанию и по своему мнению. Это явление - одно из свидетельств человеческого благородства, и логика не могла отказаться от удовольствия описать и это "антилогическое" явление вполне "логическим способом". Л. Заде [1976:90] в связи с этим вводит, в качестве необходимого компонента логического описания речевой деятельности вообще (включая и всяческое понимание), понятие "нечеткая лингвистическая логика". Это логика - основа "приближенных рассуждений", а таково вообще-то большинство

рассуждений на земле. Эти рассуждения важны для понимания "гуманистических систем", т.е. систем, зависящих от восприятия. Жанр выделяется, в частности, только на основе "приближенного рассуждения". Это никак не отменяет того положения, что жанры при интерпретации должны именоваться, нечто подобное именованию возможно и в понимании, причем именованию соответствует представление о каком-то "правиле".

Жанровую категоризацию - базовая операция в понимании вообще: "правила" жанра попадают в рефлективную реальность реципиента, и благодаря этому понимание наступает при статистической подтверждаемости этих "правил" признаками текста [Schauber, Spolsky 1986]. Вся эта сложная картина еще более осложняется благодаря тому, что для современной литературы характерен "жанровый симбиоз" [Танев 1984], во многих произведениях и искусства имеют место "ансамбли жанров" [Бурлина 1984] В "Силезских ткачах" Г. Гейне есть и баллада; и политическая песня; и (крестьянская) песня-жалоба; и заговор (заклятие); и мифологическая образность; и трудовая песня [Травушкин 1979:95]. Жанры не имманентны, не может быть абсолютной классификации жанров [Лейдерман 1979:120]. Жанр - условие творчества. Отношение текста к жанру - отношение активной модуляции, имеющей коммуникативную ценность. Жанр есть ведущая метасвязка, развертывающаяся в схемах действования при понимании таким образом, чтобы организовать другие схемообразующие метаединицы. Поэтому "жанр - не инструмент классификации и нормативности, а проводник смысла" [Fowler 1982:22]. Жанры абсолютно подвижны, каждое новое произведение есть появление нового жанра. Что же касается "застывших жанров", то их лучше называть "родами" литературы, внутри которых и развиваются действительные жанры современного текстообразования. Жанры изменчивы, они обновляются, что приводит к появлению своего рода антижанров ("Дон Кихот"), отсюда - включение одного жанра в другой, смешение жанров, их гибридизация. Действительно, читая "Дон Кихота", надо понять по крайней мере три метаединицы:

  1. Насмешка над рыцарскими романами, хотя и не только это.
  2. Роман в жанре "описание путешествий", но не только это.
  3. Пародирование двумя героями друг друга, но не только это.

Вообще же здесь "двойной образ", взятый в качестве одного героя [Гейне 1958:150]. Отметим, что то, о чем мы говорим "но не только это", и есть материал для построения собственно жанрообразующей схемы для данного текста.

Все эти тенденции в развитии жанра как момента практики письма и чтения оказали определенное влияние и на теорию жанра. Первоначально "основой выделения жанра служили не литературные особенности изложения, а самый предмет, тема, которой было посвящено произведение" [Лихачев 1986:60]. Впоследствии под разными предлогами ("важность содержания", "идейность соцреализма" и т.п.) многие литературоведы и искусствоведы способствовали сохранению именно такого взгляда на жанр. Они продолжали делать это даже тогда, когда передовые филологи уже говорили о том, что одна из функций текста -разрушение системы жанров [Барт 1989:416]. Творчество - это новация, она не может не разрушать чего-то уже в силу того, что нечто обновляется, то есть перестает сохраняться. Сторонники универсальной жанровой сохранности стали искать, как отмечает П. Павис [Pаvis 1980:186-187], источники этой сохранности, абсолютные жанровые критерии буквально везде - в содержании, типах персонажей, в эффекте воздействия на публику и даже в "направлении" (см. выше о Д. Лукаче).

Сожаления по поводу "разрушения вечного жанра" высказывали, впрочем, далеко не все. Так, уже В. Дильтей [1987:136] еще в 1887 году писал: "Нас теснит пестрое многообразие художественных форм самых разных эпох и народов, вызывая распад всех границ между поэтическими жанрами и всех канонов". Здесь мы видим одно из первых высказываний, обусловленных сменой подхода к жанру: жанр перестает быть понятием, связанным со стабильным началом в истории литературы, превращаясь в термин герменевтики как теории понимания. Впрочем, Вильгельм Дильтей также не был пионером в этой области: процесс распадения единого определения жанра начался еще в ХVIII веке [Formen der Literatur 1981]. Действительно, "первые ласточки" перехода понятия в область герменевтики мягко вступили в жизнь более двухсот лет назад, когда появились авторы, не желавшие анализировать целый жанр и заменявшие определения описанием тенденций. В течение всего этого более чем двухвекового периода константность структуры жанра все больше становится признаком тривиальной литературы. Что же касается актуализируемого понятия герменевтики "жанр дроби текста", то здесь появляются новые жанрообразующие полюса: (1) эстетическая ценность; (2) мера творчества и новаторства писателя; (3) тип текста с точки зрения герменевтической типологизации текстов, мера понятности и понимаемости; (4) соотношение "текст/ читатель"; (5) внутритекстовый автор; (6) художественность как оптимум пробуждения рефлексии; (7) запрограммированные и незапрограммированные схемы действования читателя при понимании дроби текста; (8) адаптированность текста к набору техник понимания; (9) взаимодействие всех факторов, влияющих на жанроопределение. По поводу последнего пункта следует отметить, что с 1980-х годов "жанр", "стиль", "форма" стали рассматриваться смежно, "они открыты в сторону друг друга" [Комина 1983:3], и в таком подходе есть много обнадеживающего и для герменевтической трактовки жанра как способа, орудия, инструмента дальнейшего чтения текста с того места, где осознанно, полуосознанно или неосознанно произошла индивидуация.

<< | >>
Источник: Георгий Исаевич Богин. Обретение способности понимать: Введение в филологическую герменевтику Москва 2001. 2001

Еще по теме 2. Плюрализм нитей в индивидуационных схемах:

  1. Содержание
  2. 2. Плюрализм нитей в индивидуационных схемах