<<
>>

6. Триумф Гитлера и консенсус народной общности

В то время как Сталин, по убеждению авторитетных наблюдателей, ослаблял свою армию и дезорганизовывал собственную партию, Гитлер пришел в 1938 году к такому успеху, какого до него в мирное время не способен был достичь ни один из государственных деятелей: под лозунгом права нации на самоопределение он увеличил численность немецкого Рейха на 10 миллионов человек, стирая одни государства Центральной Европы и калеча другие.
Это позволило ему сделать Германию могущественнейшим государством в Европе и одновременно практически исключить из соотношения сил Советский Союз, в результате чего воцарилось великое согласие, к которому он всегда и стремился. Однако мирные средства заключались в угрозе войны и методах, которые по всем человеческим меркам могли бы быть применены лишь однажды, и величай- ший до сих пор триумф права нации на самоопределение был противоречив в себе самом. Так закончился великий 1938 год для Гитлера уже в октябре-ноябре, и собственные действия достаточно скоро превратили его из гонителя в гонимого, который поставил Сталина третейским судьей над судьбами Европы.

5 ноября Гитлер собрал своих ближайших соратников на совещание в рейхканцелярии, а именно министра иностранных дел фон Нейрата, военного министра фон Бломберга, главнокомандующих сухопутных войск, военно-морских и военно-воздушных сил Фрича, Редера и Геринга. Кроме того, на заседании присутствовал вермахтадьютант полковник Хосбах, подготовивший вскоре после этого бумагу, копия которой попала после войны в руки союзников, так называемый "Хосбахский протокол". 1 Намерение Гитлера, очевидно, состояло в том, чтобы перед этой самой узкой руководящей группой провозгласить предстоящий переход к активной внешней политике. Объективная ситуация была благоприятной: перевооружение было еще далеко не закончено, но последние два года Германия вкладывала в это большие средства, чем все западные государства, включая и США, вместе взятые.

Дружба с Италией после посещения Муссолини казалась незыблемой; победа Народного фронта во Франции была, по всей видимости, победой над леностью, как мог удостоверить каждый, кто в 1937 году видел на Всемирной выставке немецкий и французский павильоны; в английском правительстве Болдуина в мае 1937 года сменил Невилл Чемберлен, что означало значительное проникновение политики умиротворения ("appeusement"); Советский Союз находился в муках великой чистки, и Геринг мог в разговоре с американским послом в Париже, Уильямом К. Булиттом, отстаивать мнение, что Красную Армию уже больше нельзя рассматривать как серьезную вооруженную силу, из пяти тысяч тракторов, ежегодно производимых Советским Союзом, уже через два года ни один не остается годным к употреблению. 2 , V Однако Гитлер ни словом не обмолвился о том, что это счастливое стечение обстоятельств в конечном счете создает лишь для немцев возможность осуществить свое право на самоопределение. Так же мало он обсуждал возможность рассчитаться с большевизмом как с общим врагом всего мира. В его рассуждениях, напротив, речь шла исключительно о "решении германского вопроса", и под этим он понимал не что иное, как устранение "нехватки пространства", то есть завоевание как можно большего жизненного пространства: это стремление, по его словам, во все времена являлось причиной образования государств и движения народов. Современность - это век экономических империй, в котором колонизационный инстинкт вновь достигает своего первобытного состояния, как показывает пример Италии и Японии, в то время как "насытившиеся государства", понятным образом, лишь отстаивают свои владения. "Экономические мотивы" и здесь и там являются решающим фактором; Германия может искать себе необходимое для обеспечения пропитания

пространство только в Европе. Применение насилия неизбежно, Германия "вынуждена к наступлению", и потому его, Гитлера, неизменное решение состоит в том, чтобы самое позднее в 1943-45 гг. решить для немцев вопрос о жизненном пространстве.

Более раннее начало решительных действий зависят от обстоятельств; при известных обстоятельствах первая цель, возможно, будет заключаться в том, чтобы "свалить Чехию и Австрию". Аннексия этих двух государств могла бы "означать приобретение средств пропитания для 6-7 миллионов людей", поскольку "принудительная эмиграция из Чехии может достичь двух миллионов, из Австрии - одного миллиона человек". В качестве мыслительного эксперимента Гитлер при этом изложил сценарий войны между Италией и Францией, а также Англией, что могло представить благоприятный случай для реализации этих планов.

Тот, кто говорил это, был целиком и полностью Гитлером "Политического завещания" из "Mein Kampf". Фактически он завещает здесь свои рассуждения как "наследство" на случай своей смерти. С одной стороны, Гитлер снова разоблачает себя как того, кем он, по сути, и являлся: как человека, целиком и полностью фиксированного на 1917-18 гг. и блокаде Антанты, однако одновременно, неосознанно для себя самого, парадигматическим образом он предстает воплощением позиции, которая формируется тогда, когда марксистская доктрина классовой борьбы отрывается от моментов интернационализма и гуманизма, что, впрочем, периодически намечалось у самих Маркса и Энгельса. Но биологистский марксист или социал-дарвинист - это был еще не весь Гитлер. Под захватнической убежденностью протагониста теории "лучшей расы" даже тут прослеживается озабоченность, даже страх, сопровождающие процесс, который не вполне вписывается в биологистскую картину мира, а именно "исходящее от большевизма разрушение экономики", параллелью которому, по Гитлеру, было "исходившее от христианства разлагающее воздействие", вследствие которого мировая Римская империя пала под натиском германцев. Та империя, на величие и долговечность которой он, несомненно, ориентировался. Очевидно, что ему оставалось сделать лишь один маленький шаг, чтобы добраться до виновника этих разрушений, но слово "еврей" не произносится. Возможное "военное вторжение России" хотя и упомянуто, но его опасность быстро ликвидируется указанием на Японию.

Вопрос состоит в том, почему Гитлер выступал перед своими ближайшими соратниками с такой провокативной односторонностью. Наиболее вероятный ответ заключается в том, что он хотел подвергнуть этих самых соратников определенного рода экзамену. Действительно, Нейрат и Фрич возражали Гитлеру, указывая на французское превосходство, с некоторым даже нажимом, и несколько позже Нейрат стал жертвой сердечного приступа. Гитлер вынужден был, таким образом, признать, что вместе с Нейратом, Фричем и даже Бломбергом ему не удастся проводить активную внешнюю политику. Он был самодержец, но внутри системы, чьи элементы обнаруживали значительные следы былой самостоятельности. И потому еще длительное время он оставался недостаточно могущественным, чтобы просто уволить с их постов этих трех людей. Но он сумел быстро и беззастенчиво использовать возможность, которая представилась несколько позже, и здесь выяснилось еще раз, что хотя былая решимость в данных конкретных обстоятельствах несколько поугасла и модифицировалась, но по сути своей совершенно не изменилась.

Вермахт был еще очень далек от того, чтобы стать коричневой армией. В своих основных составных частях он воплощал скорее три различных периода немецкой истории: армия была христианско-прусско-консерва- тивна, военно-морские силы - буржуазно-немецко-националистичны, а воздушные силы могли бы считаться национал-социалистскими. Соперничество между "ведомством вермахта" в военном министерстве под руководством генерала Кейтеля и Генеральным штабом армии под началом Людвига Бека имели идеологический подтекст. В еще большей степени это относится к напряженным отношениям между армией и СС, которые постепенно привели к возникновению вооруженных подразделений "Тайной государственной полиции" (гестапо). Снизу национал-социалистский дух благодаря молодым офицерам и всеобщей воинской обязанности проникал также в армию. Генералы сухопутных войск как все еще важнейшей части вооруженных сил не были сплошь национал-социалисты, однако даже Людвиг Бек вряд ли до 1938 года был политическим противником Гитлера.

Все они целиком и полностью были поглощены перевооружением, которое было давним и искренним их желанием. Однако никто из них не был склонен к авантюрам, все руководствовались объективной картиной подготовки и слабо разбирались в психологических и политических факторах. И посему Гитлер значительно превосходил их. Однако безошибочное предчувствие, что методы Гитлера могут стать опасными для существования немецкого народа, являлось точкой отсчета для с виду прагматичного, а на самом деле принципиального Сопротивления.

Старческое упрямство Бломберга, желающего взять в жены женщину "с прошлым", стала желанным внешним побуждением Гитлера к тому, чтобы расстаться с военным министром, однако гнусные интриги Геринга и гестапо создали повод для одновременной отставки и главнокомандующего сухопутных войск и, таким образом, руководство вермахта было известным образом обезглавлено. Когда выяснилась безосновательность обвинений против Фрича, бьшо уже слишком поздно (для всего, кроме разве что формальной реабилитации): великие организационные и персональные перемены 4-го февраля 1938 года уже свершились. Гитлер лично принял на себя непосредственное командование вооруженными силами, а ведомство вермахта бывшего военного министерства оказалось подчиненным ему непосредственно как "верховное главнокомандование вооруженных сил", генерал-полковник фон Браухич етап главнокомандую- щим сухопутных войск, национал-социалист Иоахим фон Риббентроп сменил во главе министерства иностранных дел Нейтрата. Геринг не достиг своей цели стать военным министром, однако стал генерал- фельдмаршалом. Вермахт должен был пережить еще один сокрушительный удар по своей самостоятельности и легендарному чувству собственного достоинства. Но если речь и шла о чистке, то по своим масштабам и по своему характеру она не была тождественной с чисткой Красной Армии: вместо 10 тысяч расстрелянных последовали лишь некоторые отставки, и здесь также с очевидностью проявилось различие общественных систем. Но семь человек действительно могли воспринять подлинный результат этих изменений: трое мужчин, которые 5-го ноября 1937 года осмелились противоречить или показали себя неуверенными, были устранены, и тем самым был освобожден путь к активной внешней политике, то есть к политике прямого ведения войны или конкретной военной угрозы, политики, которая соответствовала истокам национал-социализма в виде позитивного переживания войны и которая хотя и проводилась Советской Россией, исходя из других мотивов и целей в непосредственно послевоенные годы, но между тем уже долгое время была прекращена.

Одновременно Гитлер снова привел в действие внешнюю политику, которая ведь была целью, в качестве средства. Эта взаимосвязь прослеживается в дневниковой записи полковника Йодля от 31 января 1938 года: "Фюрер хочет отвести прожектор от вермахта, держать Европу в напряжении и новым замещением различных постов создать впечатление не момента слабости, а момента концентрации силы. Шушниг должен не набираться мужества, а дрожать <.. .>".5

То, что австрийский вопрос к началу 1938 года созрел для решения, предсказывали многие наблюдатели. В действительности речь шла об одной из тяжелейших проблем в немецкой истории, и благодаря одному только ее существованию она оказывалась симптомом особого положения немецкого народа в Европе, ведь ни англичане, ни французы, ни итальянцы не проживали в двух государствах. Однако такую ситуацию породила не иноземная сила, а сам основатель прусской империи Бисмарк исключил Австрию как "успешное сепаратное государство", каковым оно и являлось, из Немецкого Союза (или Рейха), составной частью которого она была многие века, и тем самым совершил "разделение Германии". В 191819 гг., казалось, пришло то время, когда немецкая Австрия, представляющая собой останки разрушенной габсбургской монархии, на основании волеизъявления преобладающего большинства населения сплотилась бы с освобожденным от национальных меньшинств и подтвердившим свое существование бисмарковским Рейхом в подлинное национальное государство всех немцев. Но это объединение означало бы, что Германия, несмотря на поражения, вышла бы из мировой войны практически самым большим государством Европы, исключая Россию, и союзники, которые, согласно своим заявлениям, ратовали за демократию и самоопределение, поставили силовые политические соображения выше принципов и воспрепятствовали самоопределению немцев посредством "запрета на присоединение" - самоопределению, которое они гарантировали западнославянским нациям, полякам и чехам. Хотя вскоре оказалось, что австрийская самостоятельность не была сугубо искусственной, но одновременно союзники вызвали ирредеітгизм в немецкоязычном пространстве и создали ситуацию, весьма схожую с той, когда Советский Союз настроил против рабочего движения весь мир. Национал-социалистская Германия могла бы поддержать народное движение в соседнем государстве, которое было явно революционным, поскольку оно отрицало существование этого государства; мог быть также брошен упрек в том, что большое государство использовало народное движение, которое не было способно завоевать большинство, лишь как инструмент своих далеко идущих целей. И что классовому движению с его взаимодействием с Советским государством не удавалось до 1938 года или удавалось лишь в некоторых маргинальных областях, того добилось самым спектакулярным образом национальное движение под пристальным вниманием всего мира, и об обычном "заваливании" Австрии не могло быть и речи. Также и после соглашения, заключенного в июле 1936 года, радикальные национал-социалисты остались в крайне активной оппозиции, фашистские и дружественные Италии шовинисты все больше теряли силу в государстве Шушнига, государстве воинствующего, но все же подчеркнуто немецкого католицизма, и внешнеполитическая поддержка в Италии все более ослабевала. Таким образом, положение становилось безнадежным, когда 12 февраля 1938 года Гитлер принял Шушнига в Берхтесгадене для переговоров, которые имели мало сходства с диалогом двух государственных деятелей. Гитлер беседовал с австрийским бундесканцлером так, как вождь крепко стоящей на ногах правящей партии мог бы беседовать с упрямым оппозиционером; он восхвалял самого себя за создание в Германии народа, который не знает больше "никаких партий, классов, расслоений" и все представители которого хотят одного и того же. Шушниг же в своем маленьком государстве, напротив, - это преследователь и угнетатель, который не смог бы продержаться ни единого мгновения, если бы, к примеру, он, Гитлер, однажды ночью нагрянул в Вену "подобно весенней грозе". 6 После больших уступок со стороны Шушнига и последних попыток сопротивления посредством запланированного народного голосования, эта весенняя гроза действительно разразилась 12 марта, но поначалу она приняла характер угрозы и манипуляций со стороны Геринга даже по отношению к умеренному национал-социалисту, а позднее наместнику Рейха Зейсс- Инкварту. Однако ниже событий на высшем уровне радикальные национал-социалисты переходили, как это имело место в феврале и марте 1933 года, к массовым демонстрациям и насильственным акциям, которые более не встречали серьезного сопротивления. Угрозы сверху и насильственная деятельность снизу между тем вскоре стали несущественными, когда вошедшие немецкие войска в каком-то неожиданном взрыве практически всеобщего энтузиазма были засыпаны цветами, а сам Гитлер чествовался ликующими толпами как спаситель. Казалось, здесь сконцентрировались все парадоксы истории, когда биологический материалист пришел посредством обещания демократического права на самоопределение к наиболее бескровному из своих успехов и одновременно уничтожил остатки существовавшего в Австрии марксизма. Муссолини был согласен, западные правительства даже не пошевелились, а Советский Союз оплакал действия "агрессивных государств", и это после того, как долгие годы поддерживал status quo в отношении величайшего из врагов.

Если в разных места высказывалось предположение, что теперь "на очереди" Чехословакия, то для этого имелись слишком веские основания. Уже в июне 1937 года Бломберг подписал "Приказ о всеобщей военной подготовке вооруженных сил", в котором рассматривалось два направления действий - "красное" (Запад) и "зеленое" (Юго-Восток); последнее в первую очередь относилось к Чехословакии и категорически заявлялось об угрозе "нападения" с этой стороны).7 Хотя общий план имел оборонительный характер, однако это обесценивалось уже одним вводным предложением, что Германии, предположительно, не стоит ждать нападения на себя. 21 декабря 1937 года было внесено некое дополнение, в котором речь шла о "наступательной войне" против Чехословакии, которую следовало вести с целью решения немецкой проблемы расширения жизненного пространства, даже если та или иная великая держава посягнет на Германию. В качестве целей войны рассматривался "быстрый захват Богемии и Моравии с одновременным решением австрийского вопроса в смысле включения Австрии в немецкий рейх". Эти планы, несмотря на мартовские события, не претерпели существенных перемен, хотя Гитлер высказывался в том смысле, что сначала должна быть переварена Австрия и что в его намерения не входит уже в ближайшее время разбить Чехословакию посредством военной акции без всякого вызова с ее стороны. Использование особенно благоприятного случая он всегда оставлял за собой, и Гитлер замечательным образом имел в виду и такой "инцидент" как "убийство немецкого посла в связи с враждебной по отношению к немцам акцией".9

Но Гитлер простым осуществлением своих военных планов тут же развязал бы мировую войну на базисе великого Сопротивления. Его шанс состоял в том, что и в данном случае он не был обыкновенным военным агрессором.

Вопрос о судетских немцах был примерно того же рода, что и вопрос о немецких австрийцах, однако все его фактические составляющие были обострены и накалены. 3,5 миллиона немцев, проживавших в горном пограничном округе Богемии, в эпоху Габсбургской монархии были ведущей группой, которая была очень сильна и в самой Праге; после распада 1918 года они высказывались за присоединение Австрии к Германии, хо- тя отчасти не были географически с ними связаны. Если бы события пошли по воле населения, то австрийцы и судетские немцы давно бы уже стали гражданами германского Рейха. Однако в случае судетских немцев это решение противоречило не только воле союзников, но и долгому прошлому и крепкой реальности земли Богемии, которая столетиями воспринималась своими жителями как одна общая Родина. С другой стороны, "борьба народностей" имела здесь свою традицию, и раньше, чем где- либо, тут стали образовываться как чехами, так и немцами различные партии, называющие себя "национал-социалистскими".

По меньшей мере потенциально разногласия необычайно обострились, когда чехам сразу после окончания мировой войны под руководством Масарика и Бенеша путем удачных манипуляций удалось вовлечь в свое государство из наследной массы Австро-Венгрии имеющих общую с ними славянскую родословную, но совершенно отличных с социальной и культурной точки зрения, словаков и превратить последних в устой направленной против Германии "Версальской системы". Равным образом нужды и тяготы немцев в Чехословакии привлекали в Веймарской Германии и даже в начале существования Третьего Рейха не так много внимания, как нужды и тяготы польских немцев, тем более что в качестве уважительной причины повышенного внимания к последним выдвигали экономически неблагоприятную ситуацию, сложившуюся в большинстве индустриальных областей Польши. Как и везде, здесь переплетались экономика и политика, и нельзя было бы назвать неправомерным указание на систематическое пренебрежение, которое испытывали жители судетских районов со стороны пражского правительства, хотя с 1926 года в парламенте действовали наряду с прочими и активистские немецкие партии. Требование полного самоопределения, таким образом, нельзя было считать ни иррациональным, ни изначально не легитимным, но оно сталкивалось с большими трудностями, чем в случае Австрии: немцы здесь были только меньшинством, присоединение к Германии должно было означать нарушение "богемского государственного права" и тем самым разрушение векового сообщества. И оно очевидным образом причинило бы значительный ущерб праву на самоопределение чехов в смысле претензии на независимое государство, ибо как должны были сохранить себя 7 миллионов чехов в окружившем их с трех сторон 75-миллионном немецком море, каким образом они могли сохранить свою подлинную самостоятельность? Все проблемы, связанные с внешне столь очевидным правом на самоопределение, фокусировались тут как в объективе и наиболее существенной казалась следующая: возможно ли было создать некую гармонию в вопросах самоопределения западнославянских народов, гарантированного Версальским договором, и самоопределения немцев, или первое должно было снимать второе, а в случае доминирования немцев было бы восстановлено прежнее состояние зависимости и несовершенно- летия поляков и чехов, лишь недавно освободившихся из-под власти немцев (и русских)?

Судетско-немецкие социал-демократы, по-видимому, слишком облегчили себе ответ на этот вопрос, объявив центральной заповедью доброе

сс >,10

отношение к устремившемуся вперед славянскому миру , поскольку при этом они не учли, каким непоследовательным и прямо-таки гибридным способом устанавливалось самоопределение поляков и чехов на базе временного ослабления немцев и русских, но противоположное мнение могло привести к еще более худшим последствиям, при которых право на самоопределение малых народов принципиально отвергалось. Высшее понятие, в котором противоречия права на самоопределение снимались бы так, как они снимались или, согласно Ленину, должны были сниматься в понятии социализма, существовало в Центральной Европе лишь как бессильный постулат, и позднее, во времена Великой Чистки, должны были возникнуть серьезные сомнения, а не прикрывает ли это высшее понятие в Советском Союзе старую реальность российской гегемонии. Гитлер же признавал только контр-понятие, а именно понятие господства более великой или более сильной нации либо расы; поэтому понятие самоопределения так же мало являлось для него высшей максимой, как и для Ленина, и он умел так же успешно его использовать.

Что Гитлер вообще мог думать о том, каким образом поставить право на самоопределение на службу собственным целям, помимо внутренней силы этого понятия основывалось на факте, что социализм как высшее понятие воспрепятствовал распаду российской империи и породил мировое притязание, которое во многих странах Европы воспринималось как серьезнейшая из всех угроз, и не только узкими кругами буржуазии. Правда, имелись различные мотивы "политики умиротворения", проводимой правительством Чемберлена, которая главным образом была политикой консерваторов и поддерживалась Times и не в последнюю очередь "Cliveden set" семьи Асторов: старание выиграть время, стремление к неприкосновенности Британской Империи, миролюбие и ощущение несправедливости Версальского договора. Однако когда лорд Эдвард Галифакс, тогда еще лорд-хранитель печати, а немного позже министр иностранных дел, посетил Гитлера 19 ноября 1937 года в Оберзальцберге, он мог внутренне согласиться с высказыванием Гитлера: единственной катастрофой является большевизм, все прочее можно урегулировать. Уже в начале разговора он назвал Германию "оплотом Запада против большевизма". " Таким образом, антибольшевизм, несомненно, являлся центральным пунктом согласия обоих политиков, однако даже когда речь заходила о практическом вопросе: какими будут следующие шаги? - бросалось в глаза резкое различие. Хотя казалось, что Галифакс согласен со своим собеседником в вопросах "изменения европейского порядка", и к особо значимым вопросам он категорически относил "Данциг (Гданьск), Австрию и Чехословакию", однако он связывал решение не только с "путем мирной эволюции", а одновременно ратовал за возвращение Германии в Лигу Наций и за идею разоружения.12

Галифакс, таким образом, в этом диалоге был весьма далек от планов, которые приписывались правительству Чемберлена Советским Союзом во многих высказываниях, даже если было верным предположение о сущностной однородности Германии и Англии, которая состояла в капитализме и вытекающей отсюда вражде к социализму, от мнимых планов английского правительства побудить немецкий фашизм к агрессии против Советского Союза. Так, Сталин заявил американскому послу Дэвису, что за политикой реакционных элементов в Англии, которые представляет правительство Чемберлена, скрывается, в конечном счете, намерение усилить Германию против России. Между тем, добавил он, эта политика потерпит крах, поскольку "германские диктаторы поставят торговлю на слишком широкую ногу". 13 Почти в тот же день французский посол в Вашингтоне сообщил, что президент Рузвельт в переговорах с ним дал волю "своей антипатии по отношению к тоталитарным государствам и их политике грубого насилия", и в конце "авторитетным тоном" убежденно добавил: "Если погибнет Франция, мы совершенно очевидно погибнем вместе с ней". Посол вынес отсюда глубокую уверенность в том, что Америка будет крепко стоять на стороне Франции и Англии, если те вступят в конфликт с "фашистскими державами" для защиты демократии и свободы. 14 Политика Гитлера, стало быть, создала несомненную возможность того, что под новым знаменем всеобъемлющего антифашизма могут собраться против Германии бывшие ее противники по Первой мировой войне, включая Америку. С другой стороны, Рузвельт хотя и понимал понятие тоталитарный в смысле фашистский, но его сочувствие, совершенно очевидно, распространялось в самую первую очередь на Англию и Францию, но было мало поводов предположить, что сталинский Советский Союз он также считает государством свободной демократии. Антифашистской концепции мировой политики противостояла, таким образом, антикоммунистическая и, потенциально, антитоталитарная концепции, и если бы коммунистическая идеология оказалась правой, то антикоммунистическая концепция должна была выступить как более сильная, поскольку единство капитализма было мощнее, чем его внутренние различия. Если же Советский Союз, Англия и США были первично антифашистскими, то тезис Ленина оказывался неверным, и мир находился в другой эпохе, а не в эпохе пролетарской мировой революции.

Сталин между тем должен был в каждом случае применять рецепт, данный Лениным в 1922 году своей делегации для конференции в Генуе в напутствие: нужно пытаться отделить пацифистскую часть буржуазии от активистской. Литвинов делал все от него зависящее, чтобы Советский Союз не вышел из игры, чтобы укрепить мысль о коллективном сопротивлении агрессивным силам, однако о том, насколько была распространена антикоммунистическая концепция среди авторитетных французов, можно судить по заявлению французского посла в Москве Роберта Ку- лондра (Coulondre), который, по сообщению графа фон Шуленберга, в августе 1938 года сказал: "Я от всего сердца надеюсь, что до французско- немецкого конфликта дело не дойдет. Вы знаете так же хорошо, как и я, на кого мы сработаем, если сцепимся друг с другом".15

Но Советский Союз занимал ключевые позиции. Он был связан пактами о взаимопомощи как с Францией, так и с Чехословакией, и политика великого Сопротивления, которая согласно всем предпосылкам была показанной, целиком зависела от него. С другой стороны, существовало недоверие даже со стороны Чехословакии, которое выражалось в выдвижении чехами условия, чтобы помощь Советского Союза оказывалась только тогда, когда свои обязательства о помощи прежде выполнит Франция. Кроме того, Чехословакия и СССР не имели общих границ. Российские войска, если бы они захотели вмешаться, должны были входить через Польшу или Румынию, но ни одна из этих стран не допустила бы прохождения советских войск через свою территорию. Хотя некоторых французских офицеров и не пугала мысль о том, что нужно принудить к любезности Польшу и Румынию, но Сталин мог быть уверен, что, несмотря на все заверения в выполнении условий договора, он сохранит свободу действий, если западные государства и Германия когда-нибудь развяжут войну. Именно это, согласно сообщению Шуленбурга, составляло точку зрения всего дипломатического корпуса в Москве, и эта точка зрения точно соответствовала точке зрения Сталина, в то время еще неизвестной, поскольку она была выражена в секретном докладе в 1925 году: Советский Союз не сможет уклониться от войны, но вступит в нее последним. 16

Данное широко распространенное предположение или подозрение ставило первую реакцию всякой политической власти - оказание сопротивления непропорциональному усилению власти любого своего конкурента - в растущее противоречие с широким антибольшевизмом, объединявшим в той или иной мере все государства Европы, кроме России. С другой стороны, требования самоопределения судетских немцев, которые становились все радикальнее, только в первом приближении и мнимо были идентичны гитлеровскому решению вопроса о жизненном пространстве. В общем, с начала года до осени 1938 мотивы и тактики соединились в плохо обозримое целое. С известным упрощением, cum grano satis, можно сказать, что объективное согласование требования самоопределения судетских немцев с волей Чемберлена к удовлетворению и умиротворению на фоне страха, вселяемого конечными интенциями Сталина, сделали возможным великий триумф Гитлера, которым, казалось, стала реализация великогерманского права на самоопределение, но который все же являлся лишь основой конечной интенции, которая противостояла конечной интенции Сталина и все же была ей родственна. Подлинным определяющим основанием было, таким образом, существование двух новых и враждебных идеологических государств, в силу чего все наличные проблемы и трудности европейской системы держав приобрели характер, который невозможно было бы представить в 1914 году, потому что тогда Европу не делили и не пытались вовлечь в потенциальную гражданскую войну две наднациональные партии - филофашисты и антифашисты. Важнейшие события можно легко воспроизвести: 20 февраля 1938 года Гитлер выступил с речью о "10 миллионах угнетаемых немцев", которая содержала в высшей степени жесткие нападки на коммунизм и Советский Союз17 и где судетский вопрос был решен официально, еще до австрийского вопроса. Руководителю Отечественного фронта судетских немцев Конраду Хенляйну он дал еще в марте указание требовать всегда так много, чтобы выполнение требования было невозможным. Чешская частичная мобилизация 20 мая, поводом которой послужили ложные сообщения английских газет, привела Гитлера в настоящую ярость, поскольку, казалось, она означала для него потерю престижа. Это не помешало партии Хенляйна собрать почти 90% голосов немцев на состоявшихся почти одновременно коммунальных выборах. Сообщения немецкой прессы о "большевистской Чехословакии" как авианосце Советского Союза в Средней Европе приняли характер необузданной кампании, которая, однако, нашла различного рода поддержку в прессе французских правых и британских газетах лорда Ротемира; даже протесты партии судетских немцев против "большевистско-гуситских элементов", над которыми-де потеряло контроль пражское правительство18, все больше теряли эмпирический характер и превращались в пропагандистский шквальный огонь. Отзыв лорда Рунцимана как посредника и различные статьи в "Тайме" вынудили президента Бенеша и чехословацкое правительство в сентябре к очень значительным уступкам, которые практически выполняли автономистские требования так называемой "Карлсбадской программы". С другой стороны, воля Гитлера к войне в первый раз натолкнулась на поползновения к сопротивлению среди немецких генералов и дипломатов, которые целиком определялись патриотическими мотивами, то есть страхом перед "finis Germaniae", и придвинули на обозримую дистанцию возможность военного государственного переворота, направленного на свержение Гитлера. 19 Речи Гитлера и Геринга на Нюрнбергском съезде могли основывать свою необузданную и высокомерную эмоциональность только на сенсационных сообщениях немецких газет о преследованиях, которые были выдуманы или приукрашены служащим министерства пропаганды. В действительности же "судетский добровольческий корпус" уже стал агрессором, и то, что в 1921 году разыгрывалось в Грузии, иностранная поддержка тайного повстанческого движения, под другим знаком стало осязаемой действительностью в центре Европы. Однако полет Чемберлена в Берхтесгаден 15 сентября превратил планы немецкой оппозиции в нереальные, и 21 сентября пражское правительство под жесто- чайшим давлением приняло предложение об отторжении областей проживания судетских немцев. Однако когда английский премьер-министр второй раз посетил Гитлера в Годесберге 23 сентября, последний потребовал, повторно указывая на мнимые гнусные преступления чехов, немедленной оккупации этих областей немецкими войсками и, далее, решения вопроса об остальных меньшинствах в Чехословакии. Таким образом, переговоры оказались под угрозой, и 26 сентября Гитлер выступил в берлинском Дворце спорта с речью, которая, со своими нападками на Бенеша и чехов, была непревзойденным примером безудержной демагогии. Однако если тут вокруг Гитлера разгорелось бурное ликование масс, то на следующий день он должен был констатировать, что демонстративный проезд танковой дивизии по улицам Берлина вызвал в народе не военный энтузиазм, а только ужас и страх. Призыв Рузвельта в любом случае остался не услышанным, однако предложение о посредничестве Муссолини Гитлер принял, и 29 сентября вместе с Чемберленом, Даладье и Муссолини он встретился на Мюнхенской конференции, на которой с небольшими модификациями были приняты все его требования. Представитель Советского Союза приглашен не был. Гитлер и Чемберлен подписали 30 сентября заявление, в котором в оптимистической тональности было высказано пожелание обоих народов "никогда не вести войну друг против друга". А по прибытии в Лондон Чемберлен говорил о "почетном мире", который он привез из Германии и который позволяет ему надеяться, что "при нашей жизни" будет господствовать мир. Бенеш через несколько дней оставил Прагу и отправился в изгнание. Вошедшие немецкие войска население встретило еще более горячим ликованием, чем это было в случае Австрии. Даже наиболее яростные противники Гитлера вряд ли могли сомневаться в том, что несмотря на пережитый страх войны преобладающее большинство немецкой нации как "народная общность" стоит за спиной человека, который в это мгновение выступал как персонификация народного духа, того народного духа, чье стремление возместить "версальскую несправедливость" Ленин и Лансинг, Роза Люксембург и

"Юманите" в той или иной степени предсказывали за двадцать лет до 20

этого.

С точки зрения мировой политики Мюнхенская конференция в ретроспективе представляется последней возможностью, при которой европейские силы решали европейскую проблему при собственной режиссуре и исключив из ее рассмотрения как Советский Союз, так и США. В этом концерте для четырех держав солирующим, безусловно, был голос Гитлера. Англия и Франция должны были уступить, однако нельзя сказать, что они были изнасилованы, поскольку в конечном счете они лишь сказали "да" следствию из их собственного принципа. Хотя ни Чемберлен, ни Даладье не были друзьями Германии, однако Гитлер не мог ожидать в Англии и Франции лучших для него правительств, поскольку такие люди, как Освальд Мосли и Марсель Дет (Deat), были отделены от власти не- преодолимыми границами. Самый подлинный интерес Гитлера, следовало думать, должен был привести его "к введению его собственной политики в русло германо-английского, а позже - германо-французского соглашения, а также к стремлению как можно скорее и основательнее предать забвению ингредиенты грубой угрозы, лжи, наглости и легкомыслия, которые проявлялись в выступлениях некоторых его последователей еще более пугающе, чем в его собственных речах.21 Правда, нет ни малейшего указания на то, что кто-либо из наделенных ответственностью государственных деятелей Англии и Франции в 1938 или 1939 годах хотя бы намеком ободрил Гитлера в его планах начать войну против Советского Союза. Однако он мог положиться на сильное основное течение в Англии, которое в декабре 1938 года польский посол в Лондоне Эдуард Рачинский описал следующим образом: все события и проблемы в Восточной Европе оценивались "общественным мнением" как "малое зло", которое способно отвести опасность от Британской империи. 22 С другой стороны, именно тот политик, от которого, судя по прецедентам, скорее всего можно было бы ожидать признания концепции крестового похода против большевизма, находился в оппозиции: а именно Уинстон Черчилль. Гитлеровские дипломаты в Англии и в США были убедительным для него свидетельством того, что недоверие простых англичан и американцев к национал-социалистской Германии не было ни в коем случае просто вселено "еврейской кампанией прессы", - это сама вековая традиция восстала против подавления свободы прессы и антиеврейских и антицерковных мер. Ни один из идеологов не проявил сдержанности, будучи победителем, но Гитлер ни разу не выказал тактического благоразумия. Уже в октябре он решился выступить с речью, которая указывала направление, абсолютно противоположное разумной политике, а в ноябре даже допустил антиеврейские действия, которые впервые носили характер полномасштабного погрома. И потому великий 1938 год подошел для него к концу задолго до 31 декабря, а разрушение остатка Чехии в марте 1939 года обусловило изменение ситуации, при котором Сталин, все еще воспринимавшийся как "больной человек Европы" и почти уже ставший маргинальной фигурой, все больше оказывался предметом любовных домогательств двух враждебных групп государств.

<< | >>
Источник: Нольте Э.. Европейская гражданская война (1917-1945). Национал- социализм и большевизм. Пер с нем. / Послесловие С. Земляного. Москва: Логос, 528 с.. 2003

Еще по теме 6. Триумф Гитлера и консенсус народной общности:

  1. Консенсус по вопросу о том, что мешает
  2. III. О Совете Народных Комиссаров и Народных Комиссариатах АМССР
  3. Триумф IQ
  4. Триумф эпистемологии
  5. Триумф капитализма
  6. Триумф науки
  7. ТРИУМФ И КРАХ КАРОЛИНГОВ
  8. Глава 2 ПРИБАЛТИКА МЕЖДУ ГИТЛЕРОМ И СТАЛИНЫМ
  9. Адольф Гитлер
  10. КОСМОНАВТЫ ГИТЛЕРА?