<<
>>

ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ В ТВОРЧЕСТВЕ А. Е. ПРЕСНЯКОВА

Когда А. Е. Пресняков начал исследовать историю Древней Руси, русская историческая наука имела уже более чем 150-летний опыт изучения ее основных проблем. На разных этапах развития исторической науки на передний план выдвигались различные вопросы и предлагались разные их решения.
Пресняков занял собственную авторскую позицию по отношению к значительной предшествующей литературе, вследствие чего его произведения, посвященные истории Древней Руси, представляют особый интерес как памятники исторической мысли 900-х—20-х годов XX в.

Молодая русская историческая наука XVIII в., дворянская и раннебуржуазная по классовому и идейному содержанию, исходила из самодержавной концепции истории России, предполагающей царскую (княжескую) власть основной побудительной силой исторических событий. В науке описание еще преобладало над анализом, политическая и этническая история — над социально- экономической. Между тем именно в XVIII в. были сформулированы разные принципы изучения двух значительных проблем отечественной истории.

В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов возводили истоки истории России к славянам VI в., а этногенез русских — к скифам, что связывало древнейшую историю России с основными для науки XVIII в. этапами всемирной истории — эпохами Юстиниана и классической Греции. Такой подход создавал предпосылки последующего историзма в изучении этнополитической и социально- экономической истории Руси. Другой подход начинал русскую историю с 862 г., когда, согласно Повести временных лет, на Русь были призваны варяги во главе с Рюриком, Синеусом и Трувором. Этот подход опускал предшествующую историю восточнославянских племен, возвеличивал значение монархической власти и содержал значительные возможности для развития унижающей национальное чувство мысли о создании Русского государства скандинавами, о неспособности русских к самостоятельному историческому творчеству.

Отсюда произошла другая, так называемая варяжская проблема, обсуждение которой пошло по линии противоборства двух мнений — отрицание или утверждение в варягах скандинавов. Значительные явные и скрытые отрицательные стороны норманизма имели следствием страстное отрицание Ломоносовым скандинавов в Древней Руси, тогда как Г. Байер, В. Н. Татищев, Г. Миллер, А. Шлёцер, привлекая разнообразные письменные источники, настаивали на скандинавской, прежде всего шведской, принадлежности варягов. Обе стороны, в равной мере идеалистические в понимании причин образования государства, внесли положительный для своего времени вклад в изучение проблемы: Ломоносов — вниманием к последовательным этапам самостоятельного развития русского народа и государства, его оппоненты — анализом этнокультурных связей Руси, расширением круга изучаемых иностранных источников, исследуемых, впрочем, односторонне. Этот ученый спор, то затухая, то разгораясь, длился все XIX столетие, особенно обострившись в его середине, когда официозному норма- низму М. П. Погодина и А. А. Куника был противопоставлен антинорманизм С. А. Гедеонова и Н. И. Костомарова. Норманнская проблема во всей остроте односторонних подходов противоборствующих мнений стала пеоед историками XX столетия.

Русская историческая наука XVIII в. создала еще одну концепцию, которая в отличие от описательных приемов могла стать средством научного изучения общественного строя Руси, — теорию феодализма в России.

Истоками этой теории являлись историческая действительность феодальной Европы XVIII в. и начала исторического анализа в науке XVIII в., отмечавшей феодальные формы правления и общественных отношений в истории Западной Европы (Дж. Вико, граф Булэнвилье, аббат Дюбо525). Историческая концепция «просвещенного абсолютизма», сформулированная императрицей Екатериной II, подчеркивала европейский характер России и ее истории. Поэтому при доказательстве единства российских и западноевропейских институтов Екатерина II отождествляла русские «поместья» и западные «фьефы» как форму условного землевладения за военную службу2.

Однако Екатерина II избегала использовать понятие «феодализм» по отношению к истории России, поскольку оно перерастало употребляемое узконаучное значение ослабления центральной власти и вело к феодальной действительности 60-х годов XVIII в., т. е. России в канун крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачева и предреволюционной Франции. Более широко на феодализм смотрел И. Н. Болтин, который отмечал «феодальное право» во всех европейских государствах в послекаролингский период и завершал «феодальное правление» с установлением централизованных государств. По Болтину, «наши древние удельные князья полным феодальным правом пользовалися», но в соответствии с избранным критерием он завершал феодальный период в царствовании Ивана Грозного. Поэтому Болтин видел в современной ему Европе, в канун

Французской буржуазной революции 1789 г., «полное феодальное право» только в Германии 526.

В период острой критики феодализма идеологами «третьего сословия», просветителями и энциклопедистами, в результате Французской буржуазной революции конца XVIII в. и последующих потрясений феодальных режимов в Западной Европе научная концепция феодализма в истории европейских стран оказывалась насыщенной революционным содержанием. Поэтому русская дворянская историография конца XVIII—начала XIX в. еще сохраняла теорию о феодализме в России, но относила его к древнейшему строю IX—X вв. как выражение политической власти бояр, ограничивающей самодержавную власть527, как следствие распределения земель во власть мужей Рюрика или как раздробление «удельной» Руси 528.

Впрочем, идея о феодализме в России выбивалась в либеральной дворянской историографии из такого искусственного ограничения. М. Н. Муравьев, видя в феодальном, или поместном, владении в России «разделение государства», относил этот период к пяти столетиям, от Святослава Игоревича до Ивана III, опять- таки противопоставляя «феодализму» политическую централизацию государства 529. Поэтому «феодализм» отрывался от феодально-крепостнической действительности конца XVIII—начала XIX в.

Однако феодальные отношения, еще господствовавшие в Европе, властно напоминали о себе ученым и политикам, и М. М. Сперанский в проектах либеральных реформ связывал «феодальное самодержавие» с отсутствием политической и гражданской свободы в государстве. Отсюда следовало, что феодализм еще жив в России. Поэтому Сперанский писал: «. . .в общем движении человеческого разума государство наше стоит ныне во второй эпохе феодальной системы, то есть в эпохе самодержавия, и, без сомнения, имеет прямое направление к свободе» 530.

Значительно большее значение концепция феодализма в России приобретала для русского революционного движения. Поэтому энциклопедически образованный П. И. Пестель обратился к трудам О. Тьерри и Ф. Гизо, родоначальникам теории классовой борьбы во французской романтической историографии. Но, во многом самостоятельно формулируя основные положения и в тоне революционного обличения, он писал о «феодальном строе» как особом периоде, когда «начало формироваться третье сословие» и «совершилось деление на четыре класса почти во всех европейских странах с некоторыми отличиями, которые проистекали из местных условий, но все же ничего не меняя в существе дела». «Приблизительно то же, — писал Пестель, — совершилось в России. . .» 531.

Прогрессивное содержание и политическая актуальность учения о феодализме стали очевидными в период буржуазно-демо- кратических революций в странах Западной Европы в 1830 и 1848 гг. Поэтому царизм в стремлении сохранить феодально- крепостнический режим в России, сформировав идеологическую программу «православия, самодержавия, народности», противопоставил историческое развитие России другим странам Европы. Феодализм с замками, рыцарями, «третьим сословием», борьбой классов и революциями был «оставлен» странам Западной Европы, тогда как для России, и в частности Древней Руси, подчеркивалось патриархальное единение «государя», «бояр» и «народа». Именно так выполнял «социальный заказ» Погодин с позиций верноподданнической самодержавно-охранительной концепции 532.

В результате организованного давления реакционной официозной историософской концепции «православия, самодержавия, народности» теория о феодализме в России вместо дальнейшего развития стала исчезать из научных трудов или «феодализмом» стали называться отдельные проявления феодального общественно-политического строя.

С. М. Соловьев, первоначально отвергавший феодализм в России, в 60-х годах стал рассматривать феодализм как систему личностных отношений, отметил на Руси аналогичные западноевропейским отношения «частного союза защиты», «союза закладничества» и «форму дружинную» 533. Для Н. И. Костомарова определяющим в феодализме является иерархический строй государства, и он связывал начало феодальной системы с татарским господством на Руси (середина XIII — XV в.), противопоставляя ее периоду удельно-вечевого федеративного строя домонгольской Руси и периоду «монархизма» (с XVI в.) п. Н. И. Хлебников усматривал «существенные черты феодальной системы» в «жаловании войска землями» в XV— начале XVIII в. и относил эти «черты» в отличие от Костомарова к еще более позднему «царскому периоду» 534. Однако даже такие определения общественных отношений были большой редкостью в дворянско-буржуазной историографии середины—второй половины XIX в. Характеризуя предшествующую историческую литературу, Н. П. Павлов-Сильванский с полным правом писал в начале XX столетия: «Отрицание какого бы то ни было сходства между русской древностью и западной стало у нас господствующей предвзятой мыслью, как бы признаком учености хорошего тона» . Такого же мнения был Н. И. Кареев, который обратил внимание на отрицание феодализма как причину противопоставления истории России и стран Западной Европы. Он писал в данной связи: «У нас не было феодализма — такова была господствующая точка зрения нашей историографии. Среди историков было как бы неприлично находить феодализм в России» 535.

Между тем исследователи продолжали искать те «начала», которые характеризовали сущность общественного строя Древней Руси и его последующего развития, стремясь от поверхности исторических явлений проникнуть в их сущность. Соловьев подхватил мысль И. Ф. Г. Эверса об определяющей роли родовых отношений в Древней Руси. Но ограничил он их междукняжескими отношениями, т. е. выявляя природу политического строя: «. . .все князья суть члены одного рода, вся Русь составляет нераздельную родовую собственность; идет речь о том, кто из князей старше, кто моложе в роде, за это все споры, все междоусобия» 536.

От Андрея Боголюбского до Ивана Калиты (середина XII—первая половина XIV в.) происходит процесс смены родовых отношений государственными, которые заключались в единовластии и в появлении княжеской семейной «отдельной собственности» на землю на северо-востоке Руси, где преобладали новые города — собственность князя 537. Позднее начинает преобладать и полное господство государственных отношений над родовыми. На низшем уровне происходили, по Соловьеву, другие процессы: в результате завоевательной деятельности князей племена переходят из родового быта в областной, а в городах «вследствие деятельности правительственного начала» «родовой быт ослабевает, уступая место общинному». После принятия христианства Соловьев устанавливал три «главных условия», которые определяли «дальнейший ход русской истории»: природа страны, включая равнинный характер рельефа, «быт племен» (они стали причинами постоянного колонизационного процесса восточных славян), а также «состояние соседних народов и государств» 538. Эти идеи надолго определили направление и содержание исследований общественного строя Руси в историографии середины—второй половины XIX в.

Концепция Соловьева была подвергнута критике славянофилами, которые отметили в ней отсутствие общины. Однако община для них имела особое значение как выражение наиболее характерной черты русской жизни до XIX в. наряду с самодержавием и православием. Общинность в концепции славянофилов служила также для объяснения основного начала в общественной истории Древней Руси (наряду с монархической властью). В то же время она «свидетельствовала» о коренном отличии от феодальной Западной Европы с ее замками, рыцарями, их воинственными отношениями друг к другу, к «вольным городам, к королю и к церкви» 539. Претворяя принципы славянофильства в историческом исследовании, И. Д. Беляев подчеркивал особое значение в истории крестьян иерархии общин — волости, села, малых деревень, которые являлись собственниками земли 540.

Общинность как основное «начало» русской истории была отвергнута последующими исследователями, но определение общины, ее характера и значения в истории общественного строя стали постоянными дискуссионными вопросами русской историографии.

К. Д. Кавелин дополнил первоначальный «родовой быт» со- ловьевской теории общинным, добавив к исторической концепции западников главный тезис славянофилов. Но для Кавелина установленные черты общественного строя Руси, несмотря на признание «феодализма», отнесенного ко времени «пришествия варягов» (реминисценция идей историографии конца XVIII—первой четверти XIX в.), лишь противопоставляли древнейшую историю России и стран Западной Европы: «В истории — ни одной черты сходной и много противоположных. В Европе дружинное начало создает феодальное государство; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношение между феодальной и удельной системой как товарищество к семье. В Европе сословия, у нас нет сословий; в Европе аристократия, у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие — у нас одинаковое устройство городов и сел и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство, у нас нет рыцарства. . .»541Т. Н. Грановский активно поддержал идею Соловьева и Кавелина о господстве на определенном историческом этапе «родового быта», но в отличие от них подчеркивал его значение как обще- европейского явления 542, что способствовало установлению единых закономерностей исторического развития Руси и других европейских стран. j

Убеждения Грановского разделял, но лишь частично, его любимый ученик Б. Н. Чичерин. Он ограничил «родовой быт» древнейшим периодом, отмечая всеобщность этого явления и не различая хронологически и стадиально различные виды «союзов», племенных, родовых и общинных, что сближало его с мнением Кавелина. Если Эверс и Соловьев стремились увидеть, хотя идеалистически, причины внутреннего закономерного развития общественно-политического строя, то Чичерин вслед за Кавелиным указывал причину распада родовых связей во внешнем факторе — в призвании варягов, дружина которых была основана на новых началах добровольного согласия каждого лица 543. Другим следствием метафизического подхода к изучению единого процесса становления общества и государства явилось сужение функции управления только к сбору судебных штрафов и даней с завоеванных земель 544. Следующим этапом развития, по Чичерину, являлось превращение князей из «начальников дружины» в «вотчинников».

Для Чичерина вотчинная система представляла собой аналогию феодальной, ленной системы. Но, указывая на их сходство, он полагал их различие «в особенностях народного духа того времени»: на Западе дворяне и крестьяне заключали «постоянные договоры» и «прочные, потомственные союзы», «на Руси, напротив, бояре, слуги и крестьяне никогда не вступали в прочные, потомственные союзы, а, сохраняя личную независимость, заключали только временные договоры, которые разрывались при первом удобном случае»545. Поэтому в отличие от западного «оседлого феодального владельца», который в замке «мог стоять за свою самостоятельность», русские бояре и слуги переходили с места на место, заключая временные договоры с крестьянами, которые также сохраняли личную независимость, отношение к земле «имело менее прочности», и они также переходили с места на место. Городские общины на Руси еще в начале удельного периода являлись «остатками патриархального быта», и в них едва развивалось «договорное начало» . Поэтому для концепции Чичерина особое значение приобретало государство, которое в результате указанных социальных факторов, а также природных условий, переселений и колонизации приобретало организующее значение 26. Отсюда следовала теория о закрепощении всех сословий: бояр и дворян — служилых людей, тяглого посадского и крестьянского населения, а также зависимых вотчинных крестьян 27.

Эти положения государственной теории наряду с общинной теорией стали оказывать постоянное воздействие на последующую буржуазную, народническую и революционно-демократическую литературу, выдвигавшую в качестве основного фактора исторического прогресса то «государство» (как внеклассовый институт), то общину и народ (классово нерасчлененный).

В условиях первой революционной ситуации под влиянием революционно-демократической пропаганды В. Г. Белинского, Н. А. Добролюбова и Н. Г. Чернышевского Н. И. Костомаров заявил, что главной темой исторических исследований является народ 28. До середины XI в. он представлял политическую структуру Руси как совокупность «земель» с народным совещанием — вечем и начальниками — князьями, которые только собирали дань. Затем образовались земли территориальные с народным земским собранием — вечем всей земли и зависящими от нее вечами сел и пригородов, тогда как князь был только органом веча 29.

Модификацией общинной теории стала задружная теория Ф. И. Леонтовича, который возвел принципы организации задруги — южнославянской общины, понимаемой им как родственно-территориальной единицы, — в основу общественно- политического строя Древней Руси 30.

Более активно привлекалась в исторические исследования и модифицировалась государственная теория. Согласно В. И. Сергеевичу, вече в Древней Руси представляло собой народное начало, князь — монархическое начало. Народ активно участвует в волостном вече, которое призывает князя и заключает с ним договор. Договорами регулируются также междукняжеские отношения. Но если в древнерусском периоде личные права преобладают над государственным началом, то в Московский период государство преобладает над личными правами. Власть веча осуществляется в волости, состоящей из главного города и пригородов

2Ь Там же. С. 339. 27

Там же. С. 227—228. 28

Костомаров Н. И. Вступительная лекция в курс русской истории, читанная профессором Костомаровым в имп. Санкт-Петербургском университете 22 ноября 1859 г. // Русское слово. СПб., 1859. Т. 12.

24 Костомаров H. И. Исторические монографии и исследования. С. 7—21, 40—

о 42-

ю Леонтович Ф. И. О значении верви по «Русской правде» и «Полицкому статуту» сравнительно с задругой юго-западных славян //ЖМНП. 1867. № 4; Он же. Задружно-общинный характер политического быта древней России//Там же. 1874. № 6—8. и сельских поселений, распространившихся в результате колонизационного процесса546.

Мысль о земле, но не на племенном начале (как Костомаров), а на территориальном союзе волостей и пригородов под властью старшего города высказал М. Ф. Владимирский-Буданов. По его мнению, князья-варяги уже застали такой государственный строй в виде совокупности земель, которые только «сблизились» Рюриковичами в IX—XI вв. и вновь распались в XII в., сохранив внутреннюю целостность. Так что в так называемый удельный период совершались не междукняжеские, а междуземские отношения 547.

В. О. Ключевский ввел в объяснение общественно-политической структуры Руси VIII—XII вв. «экономические факторы». По торговым речным путям вырастали города, торгово-политиче- ские центры политически обособленных городовых областей, которые разрушили родовые и племенные союзы. Основу экономики составляли торговля, лесные промыслы, звероловство и бортничество. Города были центрами рабовладения и работорговли. Княжеская дружина представляла собой «военно-правитель- ственный класс», первоначально варяжский, а затем слившийся со славянами, тесно связанный с купечеством и заморской торговлей. Князья и их дружины, вышедшие из «военно-торговой аристократии», оказывались внешней силой по отношению к «городовой области», осуществляя сбор налогов и охрану торговых путей, оборону границ. После смерти Ярослава Мудрого установилось «лествичное восхождение» князей (по Соловьеву) 548. Отсюда представление о князьях и их дружинах как о «перелетных птицах Русской земли», тогда как «у бояр туго развивалась и самая крепкая привязь к месту — землевладение»549. Важнейшими экономическими факторами, по Ключевскому, являлись природные условия Восточно-Европейской равнины с лесами и многочисленными реками, что способствовало постоянному процессу колонизации (также вслед за Соловьевым). Это стало причиной появления в XIII—первой половине XV в. Руси «верхневолжской, удельно-княжеской, вольно-земледельческой» 550. В этот период вотчинное боярское землевладение стало господствующим, тогда как в XI—XII вв. оно только начиналось.

Теории середины—второй половины XIX в., исходившие из противоположности исторического развития России и других стран

Европы, абсолютизировали одну из сторон исторической действительности, что лишало исследование объективных критериев и свидетельствовало о кризисе исторической мысли. Поэтому молодое поколение историков в конце XIX—начале XX в. обратилось к поиску объективных критериев в определении основных этапов исторического развития России. Однако методологическая основа этих исследований — позитивизм, расчленявший диалектическое единство исторической действительности на совокупность фактов в отдельных причинно-следственных связях, не раскрывал сущности изучаемых явлений объективно существующего мира. «Положительное мышление, — писал родоначальник позитивизма О. Конт, — отказывается от исследования происхождения и назначения существующего мира и от знания внутренних причин явлений и стремится, правильно комбинируя рассуждение и наблюдение, к познанию действительных законов явлений»551. Такие методологические принципы предполагали широкое применение сравнительно-исторического метода как средства познания объективных закономерностей исторической действительности.

В западноевропейской историографии большой опыт сравнительно-исторических исследований был накоплен Л. Г. Морганом, Э. Тайлором, Дж. Фрейзером, Г. Л. Маурером, Г. Мейном и многими другими, в русской историографии — М. М. Ковалевским, П. Г. Виноградовым и другими исследователями. Поэтому закономерно, что теоретической основой исследований общественно- политического строя Древней Руси стало широкое привлечение сравнительно-исторического метода, а конкретной формой его выражения — теория о феодализме в России. Наибольший вклад в изучение феодализма на Руси в этом исследовательском направлении внес Н. П. Павлов-Сильванский. Он вернулся к этой теории уже на новом историографическом уровне, когда под «феодализмом» понимались в историографии уже не только политические факторы распада единых раннесредневековых государств или ослабление центральной монархической власти, а социально- экономические и политико-правовые факторы фьефно-вассальных отношений и вотчинного господского хозяйства. Вслед за Г. Л. Маурером и М. М. Ковалевским, К. Лампрехтом и П. Г. Виноградовым Павлов-Сильванский отметил преобладание в Древней Руси соседской общины-марки и волостных общин, которые являлись, по его мнению, «главной основой» древнейшего государственного строя. Содержание последующего общественного развития Павлов-Сильванский видел в «разрушении» волости и марки быстро усиливающимся крупным землевладением, что составило основу развития феодализма в Западной Европе и в России XIII—XVI вв. Община борется с боярщиной, которая побеж- дает «к концу средних веков при содействии княжеской власти» 552. Павлов-Сильванский сравнивает боярщину удельной Руси и западноевропейскую сеньорию, эксплуатацию в них зависимого населения, устанавливая их единое феодальное содержание. При этом под феодализмом он понимает вслед за Гизо и Фюстелем де Куланжем: 1) «раздробление верховной власти или тесное слияние верховной власти с землевладением», что находило выражение в крупном землевладении, сеньории (боярщине); 2) соединение сеньорий вассальной иерархией, «иерархическую систему учреждений законодательных, судебных, военных, которые связывали вместе владельцев феодов и образовывали из них единое общество»; 3) условность землевладения, «приравнивая к условно-землевладельческому феоду другие поземельные отношения феодальной эпохи», при этом наряду с феодом — землей, землевладением под условием службы существовал также феод — должность и феод — деньги 553. Прослеживая на Руси XIII—XVI вв. эти «основные черты феодализма», а также такие феодальные институты, как иммунитет, служба, бенефиций, закладничество-патронат, Павлов-Сильванский показал их характер, тождественный западноевропейским.

Исследования Павлова-Сильванского имели большое значение для новейшей историографии, поскольку впервые после значительного перерыва на новом уровне развития науки они устанавливали общие черты в истории России и стран Западной Европы, раскрывали, хотя и в ограниченной мере, феодальное содержание отдельных общественных категорий и институтов средневековой Руси, указывали на необходимость более обстоятельного изучения форм зависимости и эксплуатации в господском хозяйстве. Между тем ограниченная позитивистская методология автора стала причиной того, что он не смог раскрыть содержания изучаемых явлений как результата определенных общественных отношений, установить их место в едином процессе исторического развития. Следствием этого явились метафизическое выделение «основных учреждений» и установление их последовательности в процессе исторического развития: «от доисторической древности до XII в.» — мир, с XIII до середины XVI в. — боярщина, в XVI—XVIII вв. и «частью» XIX в. — государство 554. Таким образом, общинность по-прежнему осталась основной характеризующей чертой общественного строя Руси X—XII вв. Количественная характеристика подменила качественную.

Работы Павлова-Сильванского оказали большое влияние на современную ему историографию, прежде всего на ее либерально- буржуазное направление, значительно оживив интерес исследо- вателей к учению о феодализме. Рецензируя ранние работы Павлова-Сильванского, Ф. В. Тарановский поддержал интерпретацию закупничества, иммунитета, лена, княжеской защиты и вассалитета как феодальных отношений на Руси. Вместе с тем он отметил как недостаток отсутствие более широких проблем в изучении феодальной системы — ее становления, сословности, определения экономических факторов 555. Вместо тезиса Павлова- Сильванского об «окняжении» земли, предупреждавшем ее «обояренье», Тарановский предложил иное развитие феодализма — «переход от феодализации недвижимой собственности к феодализации власти»556. Впрочем, первый упрек упреждал последовательность работ Павлова-Сильванского, который готовил обстоятельное исследование боярщины XV—XVI вв. (с экскурсами в XI—XIV вв.), охарактеризованной как феодальная сеньория 557.

Кареев также поддержал основные положения теории Павлова-Сильванского. Обобщая наблюдения западных историков, он более широко сформулировал основные политические и экономические признаки феодального строя: 1) раздробление суверенитета государственной власти; 2) иерархия мелких владельцев; 3) условная поземельная собственность (с отождествлением аллода с вотчиной, бенефиция с поместьем и в то же время с ошибочным отождествлением понятий «феод» — «поместье» — «государство»,исходя из суверенных прав князя на территории); 4) соединение верховной власти с землевладением или сеньориальный строй в отличие от феодального «в более тесном смысле»; 5) различные формы феодальной зависимости крестьян от владельцев. Кареев неоднократно отмечал также возможные отличия в конкретно-историческом выражении этих признаков в различных странах 558. Однако Кареев не мог разглядеть за явлением сущность, крайне ограничивая возможности изучения феодализма. «У нас, в России, — писал Кареев, — крепостное право получило наибольшее развитие в ту эпоху, когда уже нельзя говорить ни о каком в ней феодализме, когда на крепостной основе возвышалась не удельно-феодальная, а самодержавно-бюрократическая надстройка» 559.

Необходимость изучения феодализма была столь очевидна, что Кареев в качестве одного из редакторов включил в обширную статью о феодализме в такое авторитетное издание, как «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона. Наряду с разделами о феодализме во Франции, Италии, Испании, Англии и т. д.

(написанными ведущими русскими специалистами И. М. Гревсом, В. К. Пискорским, Д. М. Петрушевским) в статью был включен раздел о феодализме в России, написанный П. Н. Милюковым. Однако на примере этого раздела хорошо видно, как важный научный вопрос был сведен к идейно-политической фронде. Предшествующие исследования о феодализме в Европе подсказывали мысль о феодализме как закономерном историческом явлении, и задача заключалась в том, чтобы показать общее и особенное в развитии феодализма в России. Так и построил текст Милюков, но эта верная посылка наполнялась содержанием, далеким от научного анализа даже того времени: «Родовые черты феодального строя повсеместно одни и те же: таково считать совмещение политического и частного господства сильного, политического и частного подчинения слабого» 560. Но признавая в общих чертах существование феодализма в России, он сделал упор на его особенности в «видовом смысле». Поэтому он предложил не называть «русский вариант» «феодализмом». Формально признавая феодализм в России, Милюков фактически его отвергал.

Среди большого числа высказываний по поводу работ Павлова-Сильванского следует отметить авторитетное мнение М. М. Ковалевского, который подчеркнул их положительное значение в исследовании «генезиса и характера феодализма» как всеобщей закономерной стадии развития, а не «особенности ро- мано-германского быта». Подобно Карееву, он отмечал необходимость выявления различий в «характере феодализма» 561.

Ведущие историки России, профессора крупнейших университетов в Петербурге, Москве и Киеве — Сергеевич, Ключевский и Владимирский-Буданов, отстаивая свои взгляды, отозвались о работах Павлова-Сильванского резко отрицательно 562. Между тем более молодые профессора Петербургского и Московского университетов, С. Ф. Платонов и М. К. Любавский, читавшие основные лекционные курсы по истории России в предреволюционный период (и до 30-х годов в советский период) приняли теорию Павлова-Сильванского о феодализме на Руси XIII — XV вв., сопрягая ее с прежними представлениями об общественной истории России. Платонов отмечал первоначальный «племенной быт», который распался и заменился «областным бытом». С расширением в XI—XII вв. Киевской Руси, «национальное объединение» которой было создано варяжскими князьями и их дружинами в X в., установился родовой порядок наследования столов. Этот порядок разрушался принципом отчинности — семейным наследованием (вслед за Пресняковым). В XIV—XV вв. Платонов отметил «параллели с феодальным порядком Западной Европы» — отношения княжеского вассалитета-сюзеренитета, «смешение начал государственного и частного с преобладанием последнего», установление феодальных форм зависимости по земле (по Павлову-Сильванскому) 563.

Любавский более следовал за Ключевским, допуская в X в. «скорее» федерацию племенных и городовых волостей с внешней деятельностью киевских князей по охране торговых путей. С географическим, политическим и экономическим разобщением установился, по его мнению, областной строй, определяющее значение в котором имело осевшее на землю боярство. В политическом строе этих земель основными силами являлись веча главных городов, состоявшие из «домовладык» и князей (с определенными изменениями по Сергеевичу). Удельный период XIII—XV вв. характеризовался феодальными отношениями: раздроблением государственной власти, закладничеством и патронатом, жалованиями и кормлениями, переходами бояр и слуг (по Павлову-Сильванскому) 564.

В такой сложной и противоречивой историографической ситуации, в которой новые исследовательские направления сложно переплетались с давними научными традициями, Пресняков приступил к составлению лекционного курса и написанию монографии, посвященных общественно-политической истории Руси IX—XII вв.

В поисках новых путей он отказывается от многих положений предшествующих научных направлений: от теории родового быта и «лествичного восхождения» князей и ее позднейших модификаций (от Соловьева до Ключевского и Милюкова), от преувеличения роли торговли и торговых городов и их значения в истории Древней Руси у Ключевского, от равноправных факторов свободного вооруженного народа и веча, с одной стороны, и князя — с другой, в договорной теории Сергеевича, от преувеличения степени развитости государственного строя в древнейший период у Забелина и Владимирского-Буданова и вечевой организации земель у последнего 565. Отказываясь во многом от предшествующих научных теорий, он занял особую позицию по отношению к остро дискутируемой в современной ему исторической литературе теории Павлова-Сильванского о феодализме в России. Выяснение сути этой позиции во многом раскрывает содержание исходных посылок в формировании концепции Преснякова об общественно- политической истории Древней Руси.

Отношение Преснякова к теории Павлова-Сильванского о феодализме в России определялось ясно понимаемой необходимостью сравнительно-исторических исследований и тем комплексом представлений о феодализме в странах Западной Европы, которые он освоил еще в университете и которые господствовали в современной ему новейшей историографии. Переписка А. Е. Преснякова и Н. П. Павлова-Сильванского, великолепно изданная С. В. Чирковым 566, раскрывает развитие взглядов Преснякова на новую теорию в 1901 —1908 гг., когда он разрабатывал собственную концепцию истории Древней Руси. В анализируемой статье Павлова-Сильванского «Феодальные отношения в удельной Руси», опубликованной в 1901 г., Пресняков выделяет, подобно своему корреспонденту, в качестве основного отличия вассалов от дружинников земельную оседлость и хозяйственную самостоятельность первых, выделяя в качестве поземельной собственности, впрочем, не условное землевладение — феод, а полную земельную собственность — аллод. В основе тождества бояр и вассалов оба исследователя выделили княжескую службу. Но в эти размышления, идущие по новому пути, тут же вклиниваются старые научные представления. Службу, отделенную от поземельных отношений, т. е. от передачи земли князем за службу, Пресняков характеризует дружинной, а не вассальной, а Павлов-Сильванский замечает: «В удельное время еще нет ,государства" в позднейшем смысле», да и с противопоставлением вассалов и дружинников он был полностью согласен: «Ибо дружина — бродящая, боярская служба, как и вассалитет, — оседлая. Во всяком случае, их надо строго различать». Такое ограниченное понимание феодализма приводило Преснякова к давнему «логичному» выводу, согласно которому централизованное государство при Иване III и особенно при Иване IV губило слабые ростки (или «остатки») феодализма, в частности вассалитет, с чем Павлов-Сильвакский соглашался лишь отчасти, настаивая на формировании и господстве феодализма в XIV—XV вв.567

Новая концепция увлекла Преснякова, и в письме к Павлову- Сильванскому от 16 октября 1901 г. он сообщает о намерении ввести ее в общий курс лекций по русской истории 568, который читал на Петербургских женских курсах. Между тем Павлов-Сильванский в письме, также датированном 16 октября 1901 г., раскрывал перед своим единомышленником содержание дальнейшей разработки теории о феодализме в России в устанавливаемом тождестве основных институтов: патронат и мундебурдий; вассалитет, поместье — бенефиций и вотчинный феод, иммунитет, раздробление суверенитета. Он подчеркивал также совпадения в деталях и терминах: прекарий — вкладные грамоты, benefi- cium — «жалованье», поместья, жалованные грамоты, кормления; коммендация — закладничество, servire — «служить», «удельно- феодальное разъединение». Павлов-Сильванский отмечал и отличия русского феодализма от западного во внешних различиях разделения суверенитета («деление», а не «узурпация», как на Западе), в «землевладельческой слабости боярства вследствие отсутствия крепостного права, а еще глубже — вследствие большего простора колонизации, обусловившей невозможность закрепощения». Завершая эти наблюдения, Павлов-Сильванский писал: «Многое у нас развито слабее, менее резко выражено, но тождественно по существу. Происхождение феодальных отношений — из общих славянам с германцами первобытных начал права под влиянием одинаковых условий, географических и экономических». Пресняков в ответе на это письмо согласился: «Феодализм русский=феодализму западному»569. Согласие в этом основном вопросе двух друзей и единомышленников стало началом более глубокого обсуждения проблемы 570.

Теоретически Павлов-Сильванский стремился преодолеть ограниченные рамки сравнительно-исторического изучения феодализма отдельными факторами, с тем чтобы исследовать их «социологически», т. е. на основе глубокого теоретического анализа. При этом для него становилась очевидной большая роль Маркса и марксистов в таких исследованиях, но он их тогда счел «узковатыми». Он предпочел «более широкий» путь выделения «основных признаков» феодализма, не установив его генезиса и последующего развития, ограничив феодализм содержательно и хронологически.

Подход Павлова-Сильванского и Преснякова к изучению феодализма в России, несмотря на его прогрессивность по сравнению с предшествующей русской историографией, не нашел продолжения в дореволюционных трудах Преснякова, который не включил феодализм в свою концепцию исторического развития России 571.

Объясняя это, Чирков предположил, что «влияние идей о „русском" феодализме состояло в длительной внутренней разработке этих идей, в своеобразном их вынашивании и введении их Пресняковым в самый фундамент его „ученой постройки"» 572. Между тем представляется, что отказ Преснякова от понятия «феодализм» в этот период был осознанным. Объясняется он прежде всего степенью разработанности учения о феодализме в новейшей историографии начала XX в. Оно охватывало лишь часть социально-экономического и политического строя в России XIII — первой половины XVI в. Поэтому последующее крепостничество и самодержавие рассматривались как отрицание феодализма, не устанавливая единую сущность общественного строя этих двух периодов.

Альтернативным теории Павлова-Сильванского, но традиционным в определении общественного строя XIII—первой половины XVI в. являлось учение юридической школы о вотчинном характере государства в этот период с последующим «логическим» (по форме, но не по содержанию) развитием самодержавия и крепостничества как закрепощения всех сословий. Так в Москве полагали (с определенными различиями) В. О. Ключевский, П. Н. Милюков, позднее М. К. Любавский, в Петербурге — А. Д. Градовский, С. Ф. Платонов. Пресняков сознательно выбрал традиционный путь, но «логически» объясняющий различные периоды русской истории. Освоив теорию «феодализма в России», по Павлову-Сильванскому, он не смог ее применить к своей концепции. Поэтому представляется преувеличением поставленный в литературе вопрос о соавторстве Преснякова в труде Павлова- Сильванского «Феодализм в удельной Руси» 573. Здесь речь может идти только о высокопрофессиональной редакторской подготовке текста.

В том, что Пресняков все же не использовал в этот период понятие «феодализм» по отношению к истории России, сказалось преобладание для него особенного, частного над общим, закономерным, сущностным. Об этом свидетельствует его запись, относящаяся к 900-м годам: «Шаблонное представление, что Россия переживала и переживает по культурной отсталости своей те же стадии исторического развития, какие пережила в прошлых веках Западная Европа, совершенно нелепо. На всем протяжении своей истории Россия шла, с точки зрения социологической, вровень с остальной Европой, но переживая свои стадии развития по-своему, в иных условиях, создававших более сложную, спутанную для исследователя комбинацию перекрещивавших друг друга процессов, почему и вышло так, что ни один из этих процессов (например, феодализация, развитие сословности, индивидуализма, секуляризации и т. д.) не получил в русской истории такого яркого и, так сказать, обособленного выражения, как в истории стран Западной Европы»574.

Лишь в советский период «вотчинное государство» в концепции Преснякова стало наполняться феодальным социально-экономическим содержанием, но и в данном случае в соответствии с теорией Павлова-Сильванского.

Основу концепции Преснякова об общественно-политическом строе Древней Руси составляет гипотеза об особом «княжом праве», которое являлось его основным организующим принципом. Он раскрыл это понятие как «совокупность обычноправовых норм, возникавших вне общего хода правового развития древнерусских земель-княжений, в сфере деятельности княжих сил, независимой от общего уклада народной жизни». Данный комплекс норм Пресняков стремился проследить в междукняжеских владельческих отношениях и в особой власти князя над теми группами населения, которые находились под специальной княжеской защитой. В XIII—XV вв. этот общественно-политический строй с окня- жением общинных земель развился, по его мнению, в удельно- вотчинный строй.

Концепция Преснякова была неразрывно связана со всей системой исторических теорий, которые существовали в русской историографии конца XIX—начала XX в. Автор, преодолевая их односторонность, стремился к более широкому охвату исторических явлений. Однако она не раскрывала их сущность, и поэтому критическое ее содержание оказывалось более обоснованным, чем позитивная часть, а исследовательская позиция автора — двойственной. Пресняков обоснованно критиковал «догматические» начала родовой, общинной и задружной теорий, сторонники которых стремились объяснить содержание общественно-политического строя Древней Руси лишь одним избранным явлением исторической действительности. Последовательно критиковал он «договорную» теорию Сергеевича, которая не учитывала особенностей междукняжеских отношений, объясняемых в определенной мере семейно-родственными отношениями, и в то же время формализуя их, не учитывая развитие политического классового государства в XI—XV вв. Этим теориям Пресняков противопоставил концепцию нераздельного семейного владения и семейного права как основного начала княжого владения волостями и междукняжеских отношений. Основу этой концепции составил установленный историко-этнографической наукой конца XIX—начала XX в. факт существования нераздельных семей и характерных для них особых форм землевладения и внутрисемейных отношений. Однако абсолютизация этого факта и возведение его в основное начало общественно-политического строя Древней Руси продолжало те же историософские принципы родовой, общинной и задружной теорий, которые критиковались и отвергались Пресняковым. Так что, несмотря на внешнее новаторство концепции Преснякова, ее появление было предопределено давними традиционными построениями исторических теорий в историографии. Вместе с тем несомненной заслугой исследователя явилось то, что он первым в отечественной историографии указал на существование в Древней Руси неразделенных семей как особого вида семейно-хозяйст- венного коллектива.

В результате такого подхода к изучению общественно-политического строя Древней Руси Пресняков не смог установить основные периоды его развития и их содержание. Поэтому он не увидел на Руси ни единого государства (даже в ограниченных пределах представлений родовой теории), ни «федерации» (как Костомаров), ни суммы суверенных государств-волостей (как Сергеевич). Он полагал на Руси совокупность волостей, на которые распространялись права княжого семейного владения. При этом реализовы- валось отчинное право как при наследовании, так и при избрании князя вечем волости-земли. Мнение о волости-земле, состоявшей из главного города, пригородов и сельских волостей как основных социально-политических образований в Древней Руси, также продолжало давние традиции работ Костомарова и Сергеевича. Они были продолжены и модифицированы Владимирским-Будановым и Ключевским. Так что и здесь Пресняков не смог оторваться от предшествующих исследовательских традиций. Но он стремился преодолеть их. Поэтому в период до середины XI в. он указывал политическое единство древнерусских земель, которое отмечал, впрочем, исходя из своей концепции нераздельности семейного житья и владения. Последующее политическое развитие Руси он объяснял распадом семьи на ряд отдельных линий, а общего владения на ряд отдельных отчин вследствие «житейского начала» и «отчинных владельческих интересов». Однако нетрудно заметить, что за этими искусственными объяснениями скрываются верные наблюдения над основными периодами истории политического строя Древней Руси, которые в советской историографии были обоснованно показаны как периоды единого Древнерусского государства и феодальной раздробленности. Эти наблюдения останавливались на поверхности исторических явлений^ не раскрывая их сущности, чему препятствовала позитивистская методология исследования, но исследовательский талант Преснякова преодолевал эту ограниченность, объективно разрушая стереотипы историографии и подготавливая предпосылки развития новых взглядов на развитие политического строя Древней Руси.

Между тем концепция Преснякова обладала общим для всех прежних теорий недостатком — политический строй страны отры- вался от системы общественных отношений. Эта концепция предполагала самостоятельное положение князя в древнерусской земле-княжении. Но и в этом случае Пресняков стремился преодолеть ограниченность современных ему построений, и его теория княжого владения волостями значительно больше связывала князя с землей-волостью, чем авторитетные тогда мнения Соловьева о «лествичном восхождении» князей, Ключевского о князьях — «перелетных птицах Русской земли» (с определенными коррективами оно было продолжено Милюковым), Сергеевича о договорном характере отношений князя и народного волостного веча и т. д. Однако вне сословных отношений, отношений эксплуатации и собственности, вне учения о государстве и его функциях Пресняков не мог раскрыть социально-политическую природу княжеской власти.

Эти же недостатки, характерные для всех теорий об общественном строе Древней Руси, в равной мере сказались при определении Пресняковым социально-политической структуры земли-княжения и места в ней князя. Общинная организация сельского и городского населения оказывалась для него, как и для других историков, чем-то самим по себе сущим вне сословного содержания общественного строя в целом. Поэтому количественное преобладание общин становилось для Преснякова, как, впрочем, и для его современника и ровесника Павлова-Сильванского, качественной характеристикой, что перекликалось со славянофильской общинной теорией. Княжеская власть оказывалась метафизически выделенной из «народной среды», тогда как князь оказывался не только во главе обычноправового уклада народных общин, но и вне их, в сфере особого «княжого права». Отсюда функции княжеской власти также оказывались «внешними» по отношению к земле-княжеству, закономерно не происходящими из структуры его социально-экономического и политического строя, — защита земли от внешних врагов и охрана ее внутреннего мира. Поэтому, несмотря на критику Пресняковым теорий Соловьева, Ключевского, Сергеевича и других об общественно-политическом положении княжеской власти, он оставался близок к ним вследствие единства методологических позиций. Однако неудовлетворенность такой разрозненностью изучаемых социальных элементов, объективно существующая потребность в целостном анализе социально- политических структур способствовали тенденциям уже в пределах позитивистской методологии установления общественных связей зависимости и эксплуатации князьями зависимого населения. У Преснякова эти тенденции нашли выражение в конструкции особой сферы княжого права, противопоставленного народному праву отдельных земель, «местной жизни». Эта конструкция свидетельствовала об односторонности теории Ключевского, но оставалась в круге представлений прочих теорий, вследствие чего для концепции Преснякова особое значение приобретали ряды — договоры князей с вечем, о чем так много писал критикуемый Пресняковым Сергеевич.

Не смог преодолеть Пресняков и традиционных для современной историографии представлений о возникновении древнерусскою города, в основе чего он видел не социально-экономические факторы, а «силу княжую». С вопросом о происхождении города он искусственно связал вопрос о происхождении сотенной организации, полагая вторичное, позднее происхождение тысячно-сотенной, не видя путей ее развития в условиях племенного строя и феодального средневекового государства. Вместе с тем практика исторической действительности, отраженная в исторических источниках, привела Преснякова к обоснованному сомнению в том, что городской строй и строй городской волости являлся строем самоуправляющейся народной общины, о чем писал Сергеевич. С вопросом о происхождении города и городской волости был тесно связан* вопрос о вече, понимаемом в прежней историографии как орган народовластия и народоправства вне сословного содержания веча, как, впрочем, и самого «народа». Пресняков обоснованно показывал, что значение городского веча увеличивалось с ростом самостоятельности городов. Но их сущность его концепция княжеского происхождения городов так же не раскрывала, как и мнения о древнейшем происхождении городских вечевых собраний из собраний предприимчивых основателей городов (Сергеевич) или органа олигархической власти торгово-промышленной аристократии (Ключевский), с которыми Пресняков решительно не соглашался.

Третьим элементом в этой конструкции «одиначества» князя и вечевой общины являлась княжеская дружина — по Преснякову, «частноправовой, личный союз, построенный на общности очага и хлеба господина со слугами, союзом, выделяющимся из общего уклада народной общности в особое самодовлеющее целое». Такое понимание дружины правомерно для начального этапа ее существования в период разложения родоплеменного строя. Но у Преснякова оно статично и относится ко всему периоду IX—XII вв., когда дружина ошибочно противопоставлялась им бесклассово характеризуемой городской «и в этом смысле народной власти». Пресняков не увидел значительной эволюции в это время самого понятия «дружина», которое стало обозначением иерархически организованной, сложной по составу и функциям служилой части господствующего класса. Поэтому его представление о дружине существенно архаизировало общественные отношения в Древней Руси. Вместе с тем Пресняков отметил те явления в истории дружины, которые размывали его же ограниченные представления. Это были важные находки конкретно-исторического анализа: интеграция дружины и местной знати, формирование боярского сословия, дружина как источник кадров аппарата государственного управления и княжеского господского хозяйства, дружина как «историческое зерно будущего строя поместных военных сил», т. е. военно-служилого сословия. Важные наблюдения были сделаны Пресняковым о дружинном землевладении уже в XI в., причем «в XII век боярство переходит, — по его мнению, — классом с самостоятельным общественным и экономическим положением», впрочем, односторонне ограничивая боярство «высшим разрядом дружины» и не видя местного неслужилого боярства. Новаторским и плодотворным стало установление связей законодательства Владимира Мономаха с обострившейся социальной борьбой (в пределах позитивистской методологии Пресняков не мог подняться до понимания ее как борьбы классовой). Это законодательство, по его словам, «должно быть названо актом самозащиты социальных верхов перед напором раздражения черного люда». Эти наблюдения были продолжены и развиты в советской историографии Б. Д. Грековым, С. В. Юшковым, М. Н. Тихомировым, Б. А. Рыбаковым, В. В. Мавродиным и другими исследователями.

В характеристику общественного положения князя Пресняков включал также княжеское землевладение. Однако эти плодотворные наблюдения были существенно ограничены пониманием населения княжеских сел как объекта княжой защиты, опеки и власти. Такой подход исключал анализ общественных отношений в процессе общественного производства и поэтому не раскрывал сущности отношений зависимости и эксплуатации в господском хозяйстве. Вместе с тем несомненной заслугой Преснякова являлась констатация на Руси в XII в. развитой системы землевладения, княжеского, боярского и церковного, хотя он не раскрывал закономерность их появления как следствие социально-экономического развития общества, а накладывал эту систему землевладения сверху, извне «общего уклада народного быта».

Концепция «княжого права» свидетельствовала о неудовлетворенности передовых представителей либеральной историографии состоянием современной им исторической науки и вместе с тем об их трудностях в создании плодотворной всеобъемлющей теории, раскрывающей содержание общественно-политического строя Древней Руси (как, впрочем, и общественно-политической истории в целом). Она^метафизически расчленила социально-политические категории и институты, лишь частично охватывая все богатство и сложность исторической действительности, не раскрывая их классового содержания. Поэтому вполне закономерно, что Пресняков, как и ранее Павлов-Сильванский, не увидел в изучаемых явлениях исторической действительности развития феодальных отношений. Но была и другая причина, методическая, вследствие которой Пресняков, подобно Павлову-Сильванскому, не видел в Древней Руси развивающихся феодальных отношений — это соотнесение устанавливаемых социально-политических категорий и институтов с тем стереотипом, который сложился в исторической науке в результате изучения северофранцузского феодализма. Именно так, сравнивая развитые феодальные институты и категории Руси XIV—XVI вв. и Франции, Павлов-Сильванский доказывал существование феодализма в России, и поэтому он не видел его в более ранний период.

Вместе с тем Пресняков, талантливый исследователь, сделал ряд ценных конкретно-исторических наблюдений, которые показывали дискуссионность авторитетных тогда концепций Ключевского, Сергеевича, Владимирского-Буданова. Преодолевая сковывающие возможности позитивистской методологии и сложившиеся исследовательские стереотипы, он приходил к выводам, которые были поддержаны и развиты в советской историографии. Все это сделало концепцию Преснякова важным явлением в истории отечественной исторической науки.

Концепция особого «княжого права» легла в оснобу курса лекций Преснякова по истории Киевской Руси. Пресняков составлял свой курс в особых условиях. Конец 900-х—середина 10-х годов были временем, когда в распоряжении студентов по истории Киевской Руси было несколько новейших опубликованных лекционных курсов профессоров ведущих российских университетов — Бестужева-Рюмина, Ключевского, Платонова, Любавского, а также историко-правовые курсы Сергеевича, Владимирского-Буданова и Дьяконова. К тому же, напомним, Пресняков читал свой специальный курс на историко-филологическом факультете Петербургского университета как параллельных лекций для студентов, которые уже прослушали на первом году обучения основной курс профессора Платонова. В этих условиях Пресняков, всегда стремившийся к творческой самостоятельности, искал свой подход к раскрытию основных проблем истории Киевской Руси (здесь и далее речь идет только об этом специальном курсе в соответствии с темой издания) и ему удалось создать такой оригинальный гю содержанию курс лекций. Оригинальна была новая в русской историографии концепция «княжого права», которая существенно отличалась от господствовавших в то время теорий. Но и другие вопросы освещались во многом по-новому.

Редакция 1907—1908 гг. начиналась вступительной лекцией, посвященной острой проблеме определения места «киевского периода» в русской истории. Лекционные курсы Ключевского и Платонова, равно как и его предшественника по кафедре Бестужева-Рюмина, не учитывали, что древнерусский период являлся в равной мере начальным этапом в истории народов, как тогда говорили, Западной Руси, Литовско-Русского государства, т. е. Украины и Белоруссии. Наряду с этим односторонним представлением существовали националистическая теория Грушевского о Киевской Руси как начале только украинского народа 60, тогда как теория Милюкова игнорировала древнерусский период, начиная историю русского «национального самосознания» с северовосточных земель Руси XII—XIII вв. и лишая ее глубоких корней предшествующего исторического периода575.

Пресняков решительно указывает на односторонность и ошибочность таких представлений. Привлекая новейшие тогда исследования М. К. Любавского, Н. А. Максимейко, М. Н. Ясинского, собственные наблюдения, он показывает, что древнерусский период, или Киевская Русь, был единым началом в истории русского и украинского народов (история белорусского народа тогда еще только начинала изучаться в составе так называемого Литовско-Русского государства). Такой подход к древнейшему периоду отечественной истории оказался близок определению места Киевской Руси в истории трех народов, русского, украинского и белорусского, в советской исторической науке 576. Однако Пресняков не мог раскрыть социально-экономического, политического и культурного содержания становления этих народов. Верно решая вопрос исторически о месте древнерусского периода в истории русских и украинцев, Пресняков не мог преодолеть методологической ограниченности позитивизма в определении содержания понятий «народ», «народность», которые он односторонне рассматривал как «культурно-психологическое» явление ьз. В такой постановке проблемы было еще сильно влияние Милюкова. Однако в конце 900-х—начале 10-х годов Пресняков решительно освобождался от влияния идей Милюкова. Видимо, поэтому во второй редакции лекций 1915—1916 гг. он опустил вводную лекцию первой редакции и начал изложение истории Древней Руси с периода распада праславянского единства. Эту тему Пресняков раскрывал прежде всего в соответствии с новейшими лингвистическими исследованиями А. А. Шахматова и археологическими работами А. А. Спицына, крупнейших специалистов того времени в данных научных областях577. Эти материалы существенно расширили данные традиционно используемых письменных источников. Таким образом, Пресняков с его обостренным чувством всего нового, один из первых русских ученых, которые комплексно использовали материалы письменных, археологических и лингвистических источников при изучении истории Древней Руси. Это направление стало основным в советской историографии в трудах Б. Д. Грекова, Б. А. Рыбакова, А. В. Арциховского, П. Н. Третьякова, В. И. Равдоникаса, Н. Н. Воронина и многих других исследователей, которые уже в 30—40-е годы значительно расширили применение комплексных методов исследования при изучении уровня развития производительных сил и общественных отношений, что позволяло установить объективные критерии в определении процесса развития феодального общества в древнерусский период отечественной истории.

Пресняков не пытался пересмотреть господствовавшую во второй половине XIX—начале XX в. теорию «городовых областей» как исторического этапа развития Руси, сменившего «родовой быт». Однако он видел, что мнение Ключевского, а вслед за ним и Платонова о формировании «городовых земель-областей» в результате активной внешней торговли до пришествия варягов в IX в. не подтверждается источниками, и поэтому он соединил эти мнения о формировании земель и пригородов, подчиненных главным городам, с норманистским тезисом об определяющей роли варягов в формировании древнерусской государственности. Также в круге представлений того времени находится мнение Преснякова о Киевской Руси конца X—начала XI в. как сумме «городовых областей» или «земель-княжений». Древнерусское государство при этом исчезает, исчезают предпосылки изучения объективных причин образования государства и его функций, но формулируются исходные посылки теории «княжого права» — власти и юридических прав ославянившейся варяжской династии над строем сельских и городских общин, организация «княжой защиты» и княжеского господского хозяйства с последующим окняжением общинных земель и образованием в XIII—XV вв. княжества-вотчины с патримониальной или полной вотчинной собственностью князя на территорию княжества.

В «Лекциях» содержатся также ценные экскурсы о крещении Руси и развитии церкви как особой части господствующего класса, крупного землевладельца, эксплуатирующего зависимое население . Внимание Преснякова постоянно привлекает международный аспект исторического развития Киевской Руси от ее истоков, когда восточные славяне оказались в сфере воздействия могущественных враждебных сил тюркских кочевых народов и Ха- зарии, до подъема могущества Руси в X—XII вв., когда она всту-

ь5 Новейшие исследования см.: Щапов Я. П. Церковь в системе государственной власти древней Руси // Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965; Он же. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI— XIV вв. М., 1972; Он же. Государство и церковь Древней Руси X—XIII вв. М., 1989.

пила в активные политические отношения со странами Запада, Востока и Византией 578.

Большое значение имели наблюдения Преснякова над Русской Правдой. Показывая ошибочность мнения Ключевского о Русской Правде как выражении «нужд местной церковной юрисдикции», он стремится установить исторический подход к этому правовому памятнику, совершенно верно указывая на необходимость учета его развития от древнейших редакций краткой Правды к пространной Правде. Не все может быть сейчас принято в этом анализе, на который большое влияние оказала концепция «княжого права», включая историю текста пространной редакции Русской Правды 579. Но конкретно-исторический анализ привел Преснякова к важному выводу о влиянии социальной борьбы на древнерусское право. Этот вывод имел большое значение для последующего плодотворного изучения Русской Правды, которая исследовалась уже как юридический памятник классового феодального общества в трудах Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, А. А. Зимина, Л. В. Черепнина, Б. А. Рыбакова и многих других ученых.

Методологические позиции не позволили Преснякову преодолеть круг основных представлений прежней историографии об общественно-политическом строе Киевской Руси. Его тонкие критические замечания указывали на уязвимость концепций ведущих специалистов того времени, предшественников и современников от Соловьева до Ключевского, Сергеевича, Влади- мирского-Буданова, Грушевского. Для отношения Преснякова к идеям, в частности, Грушевского характерно, что, решительно размежевавшись с его националистической концепцией Украины — Руси, Пресняков принял ряд его конкретно-исторических наблюдений, сделанных в русле русской либерально-буржуазной исторической науки. Несмотря на ряд ценных конкретно-исторических исследовательских находок, оригинальная по внешней форме концепция «княжого права» оказалась во все том же замкнутом круге представлений об общественно-политическом строе Киевской Руси, свидетельствуя в то же время о неудовлетворенности передовой части ученых сложившимися в науке концепциями. Поэтому монография Преснякова «Княжое право в древней Руси» и его лекции являются ценным памятником русской исторической мысли начала XX в.

Концепция общественно-политического строя Древней Руси, сформулированная Пресняковым, сразу же вошла в научный оборот. Ее положительное воздействие на современную ей историографию сказывалось в том, что она показывала настоятельную необходимость пересмотра существующих теорий в данной области исторического знания. Она побуждала мысль к новым поискам и обобщениям, свидетельствуя о необходимости качественно нового подхода в изучении древнерусского периода отечественной истории.

После Октябрьской революции он первоначально придерживался прежних взглядов на Русь как удельно-вечевую, с «княжим правом» и общиной как определяющими ее общественно-политическими факторами. В конце 20-х годов представление о феодализме как особой форме «вотчинного строя» в XIII—XVI вв. стало составной частью исторической концепции Преснякова. В таком понимании феодализма нашли выражение уже новые представления по сравнению с предшествующими его работами, в частности, социально-экономическое содержание классовой борьбы в этот период как борьбы боярщины с крестьянской волостью и захвата крупным землевладением волостных земель и крестьянской рабочей силы (близко к Павлову-Сильванскому). Пресняков ввел в свою концепцию «вотчинного строя» Московского государства, соединив ее с теорией Павлова-Сильванского о феодализме в России, понятие экономической эксплуатации. Но вместо процесса развития производственных отношений, классов, государства феодализм сводился им все к тому же соединению политической и экономической власти в вотчинном хозяйстве. Феодальный политический строй по-прежнему отождествляется с центробежными силами, удельной раздробленностью государства. Процесс централизации государства рассматривается как противоположный «феодальной, удельно-вотчинной» России, что подразумевало (Пресняков этого не пишет) конец «феодализма», который сменило «вотчинное самодержавие» Московского государства, «властно распоряжавшегося земельным фондом и трудовой силой страны, подчиняя их своим финансовым требованиям и организации служилого землевладения» ь8.

Показательно, что эта концепция, в значительной мере преображенная под воздействием исследований 20-х годов, была опубликована в книге, редактором которой являлся М. Н. Покровский. В эти годы и сам Покровский находился еще под значительным влиянием идей Ключевского и Павлова-Сильванского.

ь8 Пресняков А. Московское государство XVI- XVII вв.//Книга для чтения по истории народов СССР / Под общ. ред. М. Н. Покровского. Харьков, 1930. Т. 1. С. 26-27, 43.

Но Пресняков чутко воспринимал те идеи, которые возникали в советской исторической науке конца 20-х годов. Он вновь пересмотрел свою концепцию средневековой истории России, причем ее основным содержанием явилось становление, расцвет и упадок феодализма. Впрочем, в ней сказалось и влияние Покровского. Эта работа, названная Пресняковым «Феодализм в России», осталась неопубликованной 580. Она имеет большое историографическое значение, поскольку показывает, какими путями один из ведущих историков России пытался преодолеть ограниченность теорий прежней историографии, существенно эволюционируя во взглядах.

Начало феодализма Пресняков указывал в древнерусский период. Содержание этого процесса он раскрывал как «зачатки феодализма в Киевской Руси» и «процесс феодализации в Киевском периоде» 581. Однако социально-экономическая и политическая структура Руси X—XII вв. излагалась им в соответствии с дореволюционными концепциями. Политическая власть, согласно Преснякову, принадлежит князьям, но «сильно ограничена» городскими вечевыми народными собраниями. Князю служит дружина военных людей — особая организация, независимая от городских вечевых общин. Между князем и его дружиной существуют договорные отношения добровольной службы с содержанием дружины на княжеские средства и княжеской защитой, которая выражалась в подсудности князю и двойной вире в случае убийства дружинника.

Эти наблюдения, сделанные еще в «Княжом праве», Пресняков развил, включив экономические факторы, как их понимал Ключевский, а под его влиянием Рожков, В. В. Святловский, Покровский. Первоначальная примитивная торговля пушниной, кожами, воском, медом, рыбой с Византией, Востоком и Западом к XI в. существенно развилась, что вызвало рост городов. Это способствовало подъему промыслового и земледельческого хозяйства, которое подняло значение землевладения. В XI—XII вв. Пресняков отмечает крупное землевладение князей и бояр (у последних посредством наделения княжескими селами и освоения лесных и водных угодий руками челяди, т. е. рабов-холопов). Крупное светское и церковное землевладение вырастает рядом с мелким дворищным землевладением сельского населения, организованного в соседские общины-верви. Крупное землевладение, по Преснякову, соединено с мелким промысловым и земледельским хозяйством, которое эксплуатируется посредством сбора владельческого натурального дохода. Рабочую силу таких «имений» составляла челядь, посаженная на земельные участки, «сторонние крестьяне- смерды, переходившие на владельческую землю», изгои, «т. е. вы- битые судьбой из состава общественных союзов, к которым раньше принадлежали», закупы, попавшие в экономическую кабалу. Бояре-землевладельцы собирали с сел владельческие дани, устанавливали «судебную и полицейскую власть» над населением владельческих сел. Они имели свою боярскую дружину. Традиционная боярская служба князю сохранялась, но «дружина к XII в. разрастается количественно и, приобретая землевладельческую базу, становится общественным классом, значительным и влиятельным независимо от ее службы князю как землевладельческая аристократия»582. Из этих бояр князья назначают в свою «военную и гражданскую администрацию» тысяцких, воевод, посадников, «правительственный совет» — «бояр думающих». Экономическая самостоятельность «боярского класса» приводит к его относительному освобождению от княжеской власти, подавляя подчас значение князя и самостоятельность веча, «подчиненного их руководству и часто служившего орудием боярских партий» 583. В росте экономического, социального и политического значения крупного боярского и церковного землевладения Пресняков отмечал основную причину борьбы между княжеской властью и боярством, «жестоких кризисов» перестройки дружинных отношений в новые, феодальные, которые сменяли дружинные и вечевые отношения. Значение торговли на Руси падало с началом крестовых походов и ростом значения средиземноморских торговых путей. Русским торговым городам и вечевому строю татаро- монгольское нашествие нанесло, по мнению Преснякова, «только последний удар» 584.

Другой стороной исторического процесса, по Преснякову, стал рост значения княжеской власти, двора, дворцового хозяйства, княжеской администрации и «кормлений» — «пожалований», что придавало княжескому управлению характер вотчинного владения. Все эти причины способствовали победе в XII в. центробежных сил над центростремительными — обособлению земель-княжений во владения отдельных линий княжеского рода 585. Так Пресняков подводил к выводу о появлении «основных признаков» феодализма уже в XII в.: распад территории и власти, дробление на отдельные земли-княжества, их вотчинно-владельческий характер, появление вотчинного землевладения. Эти «основные элементы феодализации составили процесс, который, — по Преснякову, — к исходу Киевского периода достиг значительной зрелости» 586.

Второй период развития феодализма Пресняков называет «феодализм удельно-вотчинного периода» в XIV—XV вв., соединяя новое для его концепции название определенного общественного строя и прежнее обозначение удельно-вогчинного периода. Переломное значение он придавал переменам в XIII в., когда происходило углубление процесса феодализации, но в различающихся формах русского Севера, белорусско-литовского Запада и украинского Юго-Запада. «Наиболее типичным» он считал «русский феодализм» в Великом княжестве Владимирском и Великом Новгороде 587. В условиях активной внутренней колонизации, развития земледелия и сельских промыслов, преобладания натурального хозяйства, земледельческого и промыслового, определяющее значение в «экономическом быте» приобрело землевладение. «Слагаются два типа „русской сеньории" — вотчинное княжество и боярская вотчина» 7/. Политическое выражение этот процесс находил в упадке «вечевых общин», в наследственности удельных владений и договорных отношениях между удельными князьями и великим князем при полном разделении власти. Крупное светское и церковное землевладение, для которого по-прежнему было характерно соединение с мелким хозяйством, являлось опорой княжеской власти, осуществлявшей вотчинную власть над всем местным населением, против волостного крестьянского землевладения и волостного народного права. В свою очередь, княжеская власть передает вотчинникам податной и судебный иммунитет. Но важно отметить, что, находясь в начале длительной дискуссии в отечественной историографии о происхождении иммунитета, Пресняков тонко отмечает, что жалованные грамоты не создают нового права, а «утверждают сложившиеся отношения» 588, т. е. Пресняков видел, что сложившиеся общественные отношения предшествовали их правовому оформлению государством. Особое внимание он уделил боярству и служилым людям, формам их военной и административной службы, обеспечению за службу «кормлениями», которые на Руси в отличие от стран Западной Европы не стали наследственными, «не феодализирова- лись до конца» (т. е. западноевропейские феодальные институты оставались еще моделью, степень соответствия которой определял уровень «феодализации»). «Зато в своей вотчине, — писал Пресняков, — боярин — полновластный феодал» 589, устанавливая вслед за Павловым-Сильванским ее полное тождество с западноевропейской сеньорией.

Наряду с этим социально-политическим строем в удельно- вотчинный период, «тождественным с типичными чертами западноевропейского феодализма», Пресняков выделил особенности феодализации в «севернорусских народоправствах» Великого Новгорода и Пскова 590, для которых было характерно сохранение определяющего значения «вечевой общины» с ее феодально- договорными отношениями с князьями. Но в этих отношениях Великий Новгород выступает как «коллективный феодал» (в таком выводе принципиальное отличие его толкования от понимания городской общины в прежней историографии). Этот характер «коллективного феодала» Новгород сохраняет по отношению к своим пригородам и населению своей земли.

С образованием централизованного Московского государства в XVI в. Пресняков отмечает «разложение феодализма». Его содержание заключается в смене обширных феодальных владений предыдущей эпохи более мелкими поместьями и служилыми вотчинами, бояр-феодалов сменяет новый господствующий класс служилых землевладельцев, «дворян и детей боярских», который служит опорой самодержавию в его борьбе с боярством и «своими интересами определяет всю его социальную политику». «Смена боярско- княжеского удельно-вотчинного феодализма дворянской самодержавной монархией — результат коренного сдвига во всем строе русских общественных отношений, обусловленного в конечном счете перерождением их народнохозяйственной базы». Эти изменения являются причиной новых форм эксплуатации сельского населения, начала крепостничества. В этих преобразованиях Пресняков видит смену новым социально-политическим строем прежнего, «феодального»591. Но вместо прежнего противопоставления этих двух периодов он в принципе не возражает против использования понятия «новый феодализм», подчеркивая положительные и отрицательные, по его мнению, стороны в его использовании: «Такая терминология подчеркивает существенное сходство между старым и новым феодализмом: господство землевладельческого класса (хотя и разных его слоев), зависимость крестьянства (хотя и в разных формах), преобладание сельского хозяйства (хотя при разной его организации). Но такая точка зрения не должна закрывать принципиальных отличий нового строя: крепостного хозяйства от хозяйства феодального, возвышения дворянства за счет боярства и торжества самодержавной монархии над дроблением власти и территории в феодальном строе» 592.

Тогда же Пресняков подготовил публикацию юридических и нарративных источников XIV—XVII вв., в которых содержались материалы об общественных отношениях в Московской Руси в период, «который начинается господством феодального сгроя, а кончается утверждением абсолютной монархии»593. Эта подготавливаемая книга имела принципиальное заглавие «Боярский феодализм».

Таким образом, в конце творческого пути Пресняков интенсивно работал над совершенствованием своей концепции истории Древней Руси, которую соединил с последующими периодами отечественной истории: процесс развития феодализма, согласно этой концепции, начинался в Киевской Руси. В основе преобразований общественного строя он стремился установить экономические причины. Впрочем, в основе понимания Пресняковым феодализма оставалась концепция Павлова-Сильванского. Он освобождался от теории государственной школы о закрепощении сословий. В то же время он стал допускать во второй половине XVI—XVII в. существование феодализма. И показательно, что в этот период речь идет не о преемственности феодальных институтов, а о единстве основных экономических и социальных элементов. Выделение общего и особенного подводило к мысли о новом, крепостническом этапе развития феодализма. Однако такого вывода Пресняков не сделал.

С большим интересом Пресняков отнесся к теории Н. Я. Марра, принимая ее за новейшее достижение науки. Он попытался по-новому рассмотреть проблемы этногенеза восточных славян, привлекая последние по времени работы, и проследить древнейшие элементы в восточнославянской культуре, руководствуясь марров- ской концепцией глотто- и этногенеза .

Значительная эволюция в 20-е годы взглядов Преснякова на историю России свидетельствует об активном взаимодействии его трудов и новых направлений в советской историографии. Однако по отношению к древнерусскому периоду его концепция претерпела наименьшие изменения. Новое в его анализе общественного строя Древней Руси шло от концепции Павлова-Сильванского. Последовательно проводя ее принципы, он установил наличие феодализма на Руси в XII в., но в отдельных социально- политических институтах и общественных категориях. Однако вопрос о генезисе феодализма в Древней Руси не мог плодотворно исследоваться исходя из ограниченных толкований о наличии или отсутствии тех или иных институтов и признаков феодализма по мере соответствия их западноевропейскому феодализму.

Впрочем, творческое наследие Преснякова было живым. Такие специалисты, прошедшие творческую лабораторию пресняковского семинара в университете, как Б. А. Романов, С. Н. Валк, П. Г. Любомиров, С. Н. Чернов, Б. Я. Закс, Н. Ф. Лавров и другие, их ученики внесли значительный вклад в отечественную историческую науку в исследовании всех периодов истории России, в источниковедение, историографию, археографию.

84 Пресняков А. Е. Задачи синтеза протоисторических судеб Восточной Европы // Яфетический сборник. Л., 1926. Т. 5.

<< | >>
Источник: Пресняков А. Е.. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. — М.: Наука. — 635 с.. 1993

Еще по теме ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ В ТВОРЧЕСТВЕ А. Е. ПРЕСНЯКОВА:

  1. 1. Проблемы возникновения и самобытности философской мысли в Древней Руси
  2. КНЯЖОЕ ПРАВО В ДРЕВНЕЙ РУСИ
  3. Эволюция язычества в Древней Руси
  4. РОСКОШЬ ПРАВОСЛАВИЯ Качество жизни в Древней Руси
  5. ГИБЕЛЬ ДРЕВНЕЙ РУСИ
  6. ГЛАВА II РУССКИЕ ОГРАДЫ, СТЕНЫ И БАШНИ; КРЕПОСТИ ДРЕВНЕЙ РУСИ
  7. Очерк второй ОБЩЕСТВО И СОЦИАЛЬНЫЕ ТИПЫ В ДРЕВНЕЙ РУСИ XI-XIII вв.
  8. Очерк третий ОБЫДЕННОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ И СТРУКТУРЫ ПОВСЕДНЕВНОСТИ ДРЕВНЕЙ РУСИ XI-XIII ВВ.
  9. 1. Суд и процесс в Древней Руси (IX-первая половинаXIIв.)
  10. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ РАЯ Аскетизм и космология Древней Руси
  11. Лекция IX КНЯЖЕСКОЕ ВЛАДЕНИЕ В ДРЕВНЕЙ РУСИ XI И XII вв. — ДО 1132 г.